III. Смерть матушки Тибо
Когда Каролина вернулась в комнату матери, она застала кюре в молитве за упокой души, которая только что предстала перед Господом и получала награду за веру, терпение и смирение. Ее муки длились лишь несколько лет — а счастье будет длиться вечно.
При виде недвижной бездыханной матери из груди Каролины вырвался крик, и, бросившись на колени, она дала волю слезам. Кюре пережидал первый взрыв горя; увидев, что рыдания стали затихать, он взял девушку за руку и, поставив на колени перед распятием, на котором остановился последний взгляд матери, произнес голосом, полным любви и нежности:
— Мое бедное дитя, возблагодарите Господа за то, что он окончил страдания вашей матушки, просите, чтобы он дал вам силы справиться с одиночеством и лишениями. Помните, что милосердный Господь всегда с вами; если он посылает вам испытания, то это для того, чтобы искупить ваши грехи и достойнее вознаградить ваше послушание, смирение, преданность.
КАРОЛИНА. — Я знаю, господин кюре, я знаю! Но матушка, бедная матушка! Я остаюсь одна…
КЮРЕ. — Нет, не одна, дитя мое. Вам остается выполнить долг, великий долг: тот, что завещала ваша матушка. Вы остаетесь единственной поддержкой, единственной опорой вашего брата… Господь поможет вам, ибо задача трудная.
КАРОЛИНА. — Увы! да; мне поручен брат!.. Мой брат!.. Да укрепит меня Господь, потому что я чувствую, что мои силы слабеют.
КЮРЕ. — Он укрепит вас, дитя мое. Не сомневайтесь в его доброте, и что бы он вам ни послал, принимайте с благодарностью.
КАРОЛИНА. — Я постараюсь, господин кюре, я постараюсь… Да свершится его святая воля, а не моя!
Постаравшись утешить и подбодрить Каролину, добрый кюре сказал ей:
— Мое дорогое дитя, вам не следует оставаться наедине с бездыханным телом вашей матушки; я отправлюсь домой и пошлю вам старую Нанон, которая умеет обряжать и отпевать покойников. Завтра рано утром я навещу вас и устрою все, что требуется для похорон. Ни о чем не беспокойтесь; молитесь за матушку, молитесь за вас; положитесь на доброту всемогущего Отца. Прощайте, дитя мое, до свидания, и да покоится благословение божье на вас и на вашем доме!
Кюре дал последнее благословение матери и дочери и вышел из дома. Оставшись одна, Каролина не пыталась больше сдерживаться и, несмотря на смирение перед Божьей волей, со всей полнотой чувств предалась горю. Ее стоны и рыдания разбудили Грибуйля, хотя она из предосторожности плотно закрыла дверь.
Услышав плач сестры, он поднялся, наскоро оделся, тихонько приоткрыл дверь и обнаружил коленопреклоненную Каролину. Обратив к распятию залитое слезами лицо, она обессиленно уронила на колени скрещенные руки.
— Каролина! — произнес он с упреком.
Каролина поспешно утерла слезы, но не поднималась.
— Каролина! Ты меня обманула! Я спал, потому что поверил твоим словам!.. Каролина! Ты огорчена! Почему ты плачешь?
Каролина указала на безжизненное тело матери и произнесла еле слышно:
— Она умерла!
Грибуйль подошел к постели матери и внимательно посмотрел на нее.
— Она больше не страдает! — сказал он; — нет, не страдает… гляди, какое спокойное лицо. Она правду говорила… «Когда я умру, — сказала она мне, — я буду очень счастлива, я буду жить вместе с Господом, святой Богородицей и ангелами»… Правда, она счастлива… Слушай, мне кажется, что она улыбается.
Грибуйль послал ответную улыбку тому, что принял за улыбку матери и, обернувшись к сестре, спросил:
— Почему же ты плачешь, раз она счастлива? Тебе что, не нравится, что она счастлива?
КАРОЛИНА. — О, братец, подумай только, ведь мы ее больше не увидим, не услышим ее голоса, не сможем ничего больше сделать для нее.
ГРИБУЙЛЬ. — Мы можем молиться, как сказал господин кюре. Мы не услышим больше, как она стонет и жалуется, не увидим больше, как она страдает; что, тебе приятнее ухаживать за ней, чем знать, что она счастлива? Вот странно!.. Я-то думал, что ты ее очень любила.
КАРОЛИНА. — Вот потому что я ее любила, я и плачу.
ГРИБУЙЛЬ. — Ну и глупо так любить. Плакать, потому что мама счастлива без тебя! Плакать, потому что она больше не страдает рядом с тобой!
КАРОЛИНА. — Это не так, Грибуйль, это не так. Если бы мне пришлось умереть, даже чтобы обрести счастье под сенью милосердного Господа, разве ты не плакал бы?
Грибуйль на мгновение задумался.
— Я бы поплакал немножко… может быть… но я был бы так рад, зная, что ты счастлива, и был бы так уверен, что когда-нибудь встречусь с тобой, что сразу бы утешился и терпеливо бы ждал, когда Господь велит мне умереть, в мою очередь.
— У этого мальчугана больше здравого смысла, чем у нас всех, моя бедная девочка, — произнес громкий голос, заставивший Каролину и Грибуйля обернуться.
Это была Нанон; она вошла несколько минут назад и слышала разговор брата с сестрой.
— Ты прав, малыш; то есть прав по сути; но все-таки грустно больше не видеть тех, кого любил. Видишь ли, это как лекарство: глотать неприятно, но это все на благо. А теперь ступай спать, малыш; сейчас нам только это и нужно от тебя; ты будешь тут мешать, а не помогать.
ГРИБУЙЛЬ. — А Каролина?
НАНОН. — Я позабочусь о Каролине: не беспокойся…
ГРИБУЙЛЬ. — Вы не дадите ей плакать?
НАНОН. — А! Само собой! Хотелось бы мне поглядеть, как она будет плакать после того, что ты ей наговорил!
Грибуйль, полностью умиротворенный решительными словами Нанон и видимым спокойствием сестры, многократно поцеловал ее и отправился молиться в свою комнатушку. Он просил Господа сделать мать очень счастливой.
— И меня тоже, милостивый Господь, — прибавил он, — сделай меня очень-очень счастливым, и Каролину тоже; и господина кюре, он такой добрый. Вот так мы все станем счастливыми, и Каролина больше не будет плакать.
Он снова лег спать и безмятежно заснул.
Когда на следующий день Грибуйль проснулся и отправился к Каролине, то комната была полна народу; слух о смерти матушки Тибо распространился по городу; понабежали соседки, кто из сочувствия, кто — из любопытства, немногие — из милосердия. Каролина провела ночь в молитвах о матери, которую Нинон обрядила в белый саван; бледная, растрепанная, печальная и поникшая духом, она с признательностью, но без ответных слов, принимала от соседок соболезнования, то искренние, то лживые; одни трещали без умолку, от других исходили утешения такого сорта, которые коробят и раздражают.
— Что вы будете делать с братом? — спросила одна из этих женщин. — Он помешает вам зарабатывать на жизнь. Если бы удалось устроить его в приют…
— Никогда! — сказала Каролина, вставая перед постелью матери, возле которой она сидела, опираясь на край. — Никогда! Я пообещала маме никогда не покидать бедного брата; я не изменю обещанию.
— Это красиво и великодушно, малышка, — отвечала Нинон с недовольным видом, — но как вы его прокормите? как вам прожить вдвоем на то, что вы зарабатываете своим трудом?
— Господь позаботится об этом, мама помолится за нас.
— Малышка упряма, — сказала добрая женщина, — посмотрим, как она выпутается.
— Ну, своей работой-то она не сильно выпутается, — сказал голос, который заставил Каролину и Грибуйля обернуться.
— Почему это сестра не выпутается своей работой? — сказал Грибуйль, подходя к мадмуазель Розе, ибо эти слова принадлежали ей.
— А вот спроси-ка у госпожи Дельмис, детка; она тебе все скажет.
Каролина больше никого не слушала; она вновь опустилась на колени у тела матери. Но Грибуйль, немного встревоженный словами м-ль Розы, несколько мгновений вглядывался в лживое хитрое лицо, а затем проскользнул к двери, приоткрыл ее и исчез. Прибежав в дом г-жи Дельмис, он попросил разрешения ее увидеть; она впустила его в свою комнату.
— Что ты от меня хочешь, бедный мальчик? — спросила она с интересом.
ГРИБУЙЛЬ. — Я пришел спросить вас, сударыня, почему моя сестра не сможет выпутаться своей работой.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — Как? Что ты хочешь сказать, Грибуйль? Из чего твоя сестра должна выпутываться? И почему об этом ты спрашиваешь у меня, ведь я об этом ничего не знаю?
ГРИБУЙЛЬ. — Это мадмуазель Роза сказала мне спросить у вас, а то я бы не осмелился вас беспокоить, сударыня.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — Мадмуазель Роза! Какая забавная шутка; а где она, Роза? где ты ее увидел?
ГРИБУЙЛЬ. — У нас дома, сударыня, там собрались кумушки со всего квартала.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — А по какому случаю у вас собрание кумушек?
ГРИБУЙЛЬ. — Они пришли посмотреть, что делает и говорит Каролина у тела мамы.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС, с удивлением. — У тела! Разве твоя матушка могла… умереть?
ГРИБУЙЛЬ. — Вот именно что умереть, сегодня ночью, сударыня.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС, так же. — Непохоже, чтобы ты особенно грустил по поводу смерти матушки.
ГРИБУЙЛЬ. — Это точно, сударыня; напротив, я очень рад за нее.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС, с негодованием. — Но это же отвратительно! Как! Матушка была так добра к тебе, а ты ее не любишь!
ГРИБУЙЛЬ. — Простите, сударыня, вот как раз потому что я ее очень люблю, я и доволен, ведь я больше не вижу, как она страдает, и знаю, что она счастлива.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — Но ведь и ее ты больше никогда не увидишь!
ГРИБУЙЛЬ. — Простите, сударыня; я увижу ее в другом мире. Господин кюре сказал, что все встретятся после смерти и больше никогда друг друга не покинут и будут счастливы, так счастливы, что больше никому страдать не придется. Так что, как видите, сударыня, было бы довольно гадко и неблагодарно с моей стороны огорчаться тем, что мама счастлива; и знаете, я хотел бы к ней присоединиться!
Г-ЖА ДЕЛЬМИС, с задумчивым видом. — Бедный мальчик!.. Может быть, ты и прав… А что делает Каролина?
ГРИБУЙЛЬ, в замешательстве. — Мне очень неприятно вам сообщить, сударыня, что Каролина плачет… Не надо на нее за это сердиться; она, наверно, не верит, что мама счастлива… Понимаете, сударыня, Каролина вечно в работе, у нее нет времени подумать, как у меня. Да еще эти кумушки плетут невесть что. А господина кюре нету! А есть эта мадмуазель Роза, которая ей там наговорит с три короба… Так что, знаете, побегу-ка я поскорее на помощь Каролине; мадмуазель Роза меня все-таки боится: она знает, что мне ничего не стоит дать ей затрещину, если она будет мучить сестрицу.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — Погоди, Грибуйль, я пойду с тобой. Я ведь не знала, что твоя бедная матушка умерла.
Г-жа Дельмис отправилась с Грибуйлем к нему домой; застав мадмуазель Розу, разглагольствующую посреди женской толпы, она спросила, что Роза тут делает вместо того, чтобы идти на рынок за провизией.
М-ЛЬ РОЗА. — Я пришла, сударыня, немного утешить Каролину в ее горе.
— Да, ничего себе утешение! — негодующе воскликнула старая Нинон. — Вы только и говорили, что глупости, да еще и угрожали отобрать работу!
М-ЛЬ РОЗА. — Я! Да что вы! Возможно ли это! Господи Иисусе!
НАНОН. — Возможно-возможно, потому что это так и есть. Вот уж полчаса, что вы только об этом и говорите, у вас уж язык должен был отсохнуть от злобы. Но надеюсь, ваша зловредность не нанесет ущерба такой набожной и честной девушке, как Каролина.
М-ЛЬ РОЗА. — Надеюсь, сударыня не придаст значения россказням этой старухи.
НАНОН. — Сами вы старуха! Поглядите-ка на эту негодяйку, она только и умеет, что всех ядом обдавать! Вот бы чем вам торговать, красотка! Но я-то вас от этого товарца никогда не избавлю. Тут у нас на него спроса не имеется.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — Ради бога, замолчите, милая Нинон. Ссориться в комнате покойной! Как можно так жестоко поступать с бедной Каролиной! А вы, Роза, ступайте и больше здесь не появляйтесь.
М-ЛЬ РОЗА. — Я слишком уважаю мадам, чтобы перечить ее приказам. У меня нет ни малейшего желания приходить разогревать кашку для идиота и утирать слезки его сестрице.
— Братец, бедный братец! — горестно вскричала Каролина, удерживая Грибуйля, готового кинуться на м-ль Розу.
— Уходите, — властно приказала г-жа Дельмис Розе, схватив ее за руку и толкая к двери.
Роза не посмела ослушаться хозяйку и удалилась.
— Я очень сожалею о случившемся, моя бедная Каролина, — сказала г-жа Дельмис, пожимая ей руку; — я сделаю выговор Розе, когда вернусь домой. А если она и дальше посмеет вас оскорблять, я ее выгоню.
КАРОЛИНА. — Прошу вас, сударыня, простите ее; бедная девушка была раздражена ссорой, которая произошла у нее вчера с Грибуйлем; но по природе своей она не зла; это был приступ вспыльчивости… Я хотела бы также просить вас не оставить меня своей добротой и согласиться давать мне работу для вас и детей.
Г-ЖА ДЕЛЬМИС. — Конечно, милая Каролина; я как раз купила материал для летних платьев и рассчитываю на вас, чтобы сделать их как можно быстрее.
— Я займусь ими точас же, как закончится печальная церемония погребения, сударыня, — сказала Каролина, вытирая слезы, которые была не в силах удержать, — и приложу все старание: мадам может вполне на меня положиться.
Явился кюре; преклонив колена перед телом матушки Тибо, он подошел к г-же Дельмис и попросил ее продолжать оказывать покровительство Каролине и Грибуйлю. После недолгой беседы г-жа Дельмис предложила увести Каролину с собой, но та решительно отказалась и предпочла оставаться с матерью до того часа, который разлучит их навсегда.
