Глава 7
Наступил август. Я не работал уже два месяца и потихоньку сходил с ума, особенно без коллег и поездок в метро. Я вдруг осознал, что работа в офисе — это не так уж и плохо. Пожалуй, это даже хорошо. Возможно, даже привилегия. Кому-то моё утверждение может показаться нелепым, но уж поверьте мне на слово. Хлебнув «счастливой» безработной жизни, я со всей очевидностью понял, что именно работа меня социализировала. Отказавшись от неё в пользу писательства, я фактически отказался от своего круга общения. Теперь, после того как я уволился, только мама и Галя знали о моём существовании.
С деньгами тоже начались проблемы. Их почти не осталось: жил я на пятьсот рублей в день. Выглядело это примерно так: макароны — пятьдесят рэ, кусок сыра и чипсы — по сто, пиво — двести пятьдесят. Как раз пять бутылок (дешёвый пластик я отвергал): две — днём и три — вечером. Ровно столько, чтобы с утра не было похмелья, потому что к похмельям я потерял всякую толерантность. Я боялся их пуще огня. Думаю, это и стало главным препятствием к моему алкоголизму, но всё же не помешало мне стать алкоголиком на минималках. Ну хотя бы не забулдыгой — это меня уже радовало.
Не радовал творческий процесс. Писалось мне тяжело: по рассказу в неделю, а то и в две. Темп был очень медленным, а качество — скорее, посредственным. Я-то думал: стоит мне только скинуть офисные кандалы — и всё сразу наладится. Работать я буду с утра до вечера и напишу сто рассказов подряд, но не тут-то было. Вставал я поздно, около десяти. Пил растворимый кофе и гулял до двенадцати. Потом читал книгу и только в час дня принимался за творчество. Попишу минут тридцать, встану, пройдусь. Открою пиво. Вздремну. Через час ещё пауза, но теперь дольше. В общем, больше отдыхал, чем занимался литературой. В неделю мне удавалось написать дай бог три тысячи слов. Три жалкие тысячи слов! Мало. Очень мало. Я обязан был делать столько же в день.
— Почему все твои новые рассказы такие короткие? — спросила у меня однажды Галя. — Мелочно у тебя всё как-то стало. Одно мельтешение.
Я замялся: удар был ниже пояса. По правде говоря, меня и самого уже навещали такие мысли, но я боялся… просто не мог себе признаться в том, что трачу время на лабуду, на ерундовые сюжеты, в которых нет морали — только тупое и вязкое действие. Потуга на бытописательство.
— Как у Шукшина. По две, максимум три тысячи слов, — промямлил я в своё оправдание. — Понимаешь, я сейчас экспериментирую, пытаюсь скрестить Шукшина и братьев Стругацких. То есть пытаюсь делать фьюжн: короткий рассказ с элементами философской фантастики.
— Всё понятно теперь, — ухмыльнулась киргизочка. Она терпеть не могла советских писателей.
Мои новые рассказы ей тоже не нравились. Галя, не стесняясь, утверждала, что они — хлам, вымученные и без динамики. Я и сам чувствовал, что пишу теперь некачественные тексты: натянутые, беззубые и с фальшивыми диалогами. Одним словом, второй сорт. Я пытался исправить ситуацию, но, как пел великий Андрей Миронов, рассказ не пишется, не растёт кокос. После увольнения я попал на остров невезения. Я заразился творческой импотенцией, которая прогрессировала тем больше, чем дольше я не ездил в офис. Очевидно, что отсутствие работы, то есть жизненного графика, превращало меня в развалину. Нужно было срочно укрепляться.
«Буду искать подработку», — решил я.
Именно подработку — и никак иначе. Грузчик, сторож или курьер — всё это мне подходило. Лишь бы не пятидневка. Полный рабочий график я больше не рассматривал. Мой мозг мне нужен был самому: для собственной цели — для творчества.
* * *
— Буду в восемь. Встретишь? — спросила Галя по телефону.
Она уже ехала в маршрутке от метро «Новогиреево».
— Конечно!
Я быстро оделся и побежал на остановку «Улица Победы».
Два-три раза в неделю Галя приезжала ко мне в Реутов после работы. Трудилась она в транснациональной компании, поэтому деньги у неё водились. Киргизочка всегда привозила с собой разные вкусняшки: дорогое вино, вяленые маслины или, скажем, твёрдый сыр — чаще всё сразу. Мы ели, пили, смотрели «ютуб» и потом трахались: обычно два раза подряд. Остыв после секса, мы опять садились за стол и продолжали банкет, обсуждая последние новости.
Наговорившись о них вдоволь, мы переходили к десерту. Я показывал Гале то, что написал с нашей последней встречи. Киргизочка обязательно начинала критиковать, буквально разносила меня в пух и прах. Но, успокоившись, обязательно предлагала конструктив: где и что нужно исправить. Я со всем соглашался и перелопачивал текст. Становилось не всегда лучше, но зато Гале было приятно. Я изо всех сил старался делать её сопричастной к своему творчеству. Это был мой подарок ей, потому что никаких других подарков у меня для неё не было. Это был даже не подарок, а бесценный дар. Это была наша с ней главная скрепа. И я с тревогой наблюдал, как она ржавеет, стремительно истощаясь.
— Ваня пошёл на сделку со следствием, — сказала Галя, снимая кроссовки. Она приехала ко мне с пакетом еды. — Адвокат уверен, что Ваня получит только десять лет. Может, чуть больше.
— Ужас какой! — я покачал головой. — Десять лет жизни. Почти бесконечность.
Пауза.
— Кстати, в «Сколопендру» требуется бармен, — киргизочка надела тапки. — Полтинник обещают на руки.
— Неплохо. Прикину. Подумаю, — равнодушно ответил я и, подхватив пакет, понёс его на кухню.
Моя реакция не понравилась Гале. Она остановилась в дверях и провела пальцем по пыльной микроволновке.
— Давно не убирался, — не то спросила она, не то сказала утвердительно. В её голосе прозвучал целый букет ноток: досада, насмешка, укор и даже гадливость.
— Не было времени, — ответил я и сам же рассмеялся.
— Понятно. Я так и думала. — Галя дунула на палец, будто это был не палец, а дымящейся ствол револьвера.
Киргизочка ополоснула руки и села на диван, закинув нога на ногу. Выглядела она просто сумасшедшим образом: в коротких шортиках и жёлтом топе.
— Будешь вино? — спросил я, доставая штопор. — Ты сегодня безумно красивая! Просто слов нет. Все метафоры меркнут.
— Буду, — ответила Галя, пропустив мой комплимент мимо ушей.
Она и сама всё это прекрасно знала, но знала она и другое: я способен на многое. Если бы не мои способности, то зачем, для чего я тогда нужен киргизочке? Чем я ей так приглянулся? В отличие от Маши, Галя не была тщеславна.
Я был уверен, что привлекаю Галю не чем-то абстрактным в будущем, а именно своим актуальным талантом. Да, последние месяцы выдались для меня непростыми, просто провальными. Это правда. Но! Но, даже несмотря на это и всю мою тогдашнюю социальную ничтожность, в духовном плане я, очевидно, превосходил Галю. Это бесило её, но и жёстко цепляло: крючками были мои рассказы. Я держал на них киргизочку, как сказочную щуку, не давая ей уплыть. Но мне хотелось большего. Мне хотелось поддеть её и втащить к себе в лодку. Галя же сопротивлялась, натягивая между нами леску: то ли оттого что крючки поизносились, то ли из-за моего образа жизни или из вредности, а может, из-за всего сразу… Разве поймёшь женскую логику?
* * *
— Переезжай ко мне. Будем вместе убираться в квартире, — предложил я, закручивая штопор в бутылку. — Ты будешь мне готовить еду и заваривать чай, а я буду лучше и больше писать. Честное слово!
— Нет уж, спасибо! У тебя тут для двоих мало места, — ответила Галя.
— Неправда. — Я улыбнулся и разлил вино по бокалам. — Во-первых, мы будем одним целым. А во-вторых, у меня шикарные жилищные условия. Так называемая евродвушка. Сорок один метр с балконом. Разве мало? Ну, предположим, даже если мало, то, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Поговорки никогда не врут.
Галя кисло улыбнулась. Она не любила поговорок и не верила им. Ей нравился Бунин: его породистость, интеллигентность и душевная холодность. Киргизочка считала Ивана Алексеевича глубоким автором с безукоризненным стилем. Я — мягко говоря, нет. Из-за этого мы, кстати, и поругались с Галей единственный раз. Так сказать, на литературной почве.
А начиналось всё невинно. Субботним вечером мы решали, что посмотреть перед сном. Галя предложила фильм «Солнечный удар», который снял Никита Михалков по произведениям Бунина. Я фыркнул, заявив, что первый — ещё норм, а вот второй — это полное днище: одно пижонство и словоблудие. К тому же он был за белых, но я-то — красный. Киргизочка что-то мне резко ответила. Слово за слово, началась перепалка. Крики. Взаимные обвинения. Мат. Минут через десять мы успокоились, и я согласился на «Солнечный удар». Фильм мне понравился, а вот Бунин стал ещё неприятней. У меня появилось к нему предубеждение. Помню, прочитав его дневник под названием «Окаянные дни», я подумал: «Если это не сборник анекдотов, а, видимо, это не так, то, значит, это именно то, что сейчас называют “либераху порвало” — идеальный случай».
Ради интереса я купил ещё две книги Бунина, типа самые-самые: роман «Жизнь Арсеньева» и сборник рассказов «Тёмные аллеи». Прочитав их, я окончательно всё решил для себя: «Ну и говно.
И за что ему только Нобелевскую премию дали? Какая-то мутная история. Похоже, политика».
* * *
— Ещё не время съезжаться, — подвела черту Галя. — Давай сейчас не будем об этом.
— Не хочешь — как хочешь. — Я протянул ей бокал вина.
Мы выпили. В комнате царил полумрак.
— Может, гирлянду включить? — спросил я. Она так и висела на книжном шкафу после Нового года.
Галя кивнула. Я нажал на кнопку и получил немедленный результат. Комнату заполнил мигающий праздничный свет. Атмосфера стала как в детстве. Заворожённость. Мы с Галей притихли. Каждый думал о своём. Я поставил бокал на журнальный столик и прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как Наполеон. Киргизочка пристально наблюдала за мной, щуря свои и без того узкие глаза.
Она получала удовольствие оттого, что я чувствую неловкость, а Галя точно знала, что именно неловкость я сейчас испытываю. Вчера я выслал ей свой новый рассказ и теперь ждал вердикта. Именно вердикта: «казнить нельзя помиловать». Где будет запятая? С некоторых пор я сделал Галю, по терминологии Стивена Кинга, своим идеальным читателем. Но я пошёл дальше него: сделал Галю своим единственным читателем.
— Не хочешь покурить? — спросил я, не выдержав.
Неловкость в тишине — это как ёрш (водка плюс пиво): невозможно много выпить.
— Покурить? — не поняла Галя. — Чего покурить?
— Табака с родины табака. С озера Титикака. Табак очень крепкий. И очень дорогой.
— А ты говорил, что у тебя денег нет, — на лице киргизочки появилось то самое порнографическое выражение: слегка ироничное.
— Меня сосед угостил. Он недавно вернулся из Боливии.
— Ну-ну. — Она откинулась на спинку дивана.
«Издевается», — подумал я, но промолчал, потому что Галя раздвинула ноги: не знаю уж, специально или нет. Я увидел её зелёные трусики и, сглотнув слюну, повторил вопрос:
— Не хочешь покурить?
— Хочу, — ответила Галя и захлопнула ноги.
Мы вышли на балкон. Я чиркнул зажигалкой и взорвал самокрутку. Титикака проникла в меня моментально: мои дыхательные пути не стали для неё лабиринтом. Я чуть приподнял голову вверх и задержал дыхание. Боливийский дым был жарок и дик. Я протянул самокрутку Гале. Она затянулась дважды и даже не закашлялась. А табак был очень-очень крепок, как дедовский самосад.
— Ого! — я был восхищён её лёгкими.
— Хороший табак. С вишнёвыми нотками, — выдохнула из себя Галя размытым голосом.
Мы стояли с ней на балконе второго этажа как в тумане. В нос бил приторный запах.
— Угу. — Я слегка поплыл от него.
Я будто качался на маленьком плоту и наблюдал за улицей. Там горели три фонаря. На одном из них сидел воробей и, кажется, спал, игнорируя жизнь. Может, он умер? Галя потягивала вино и смотрела куда-то вдаль сквозь окно. Вдруг её взгляд сорвался и, резко поднявшись, упёрся в жалюзи. Тёмные, бамбуковые, с жёлтым регулировочным шнурком. Он медленно раскачивался от сквозняка, создавая на белой кирпичной стене страшную тень, похожую на повешенного. Я вздрогнул, но Галя ничего не заметила. Она была погружена в свои мысли.
— Будешь ещё? — спросил я. — Тут ещё осталось на одну затяжку.
— Нет, — произнесла Галя почти невесомо. Я даже не был уверен, она ли это сказала, но, кроме неё, больше некому было.
— Ладно, — ответил я и погрузился в паузу.
Когда я обкурюсь табаком, то я — человек-пауза. Я — сторонний наблюдатель. Почему? Чёрт его знает, почему. Все необкурен-ные люди похожи друг на друга, каждый обкуренный обкурен по-своему. Я не хотел лишних движений. Мои губы еле заметно шевелились, тело подрагивало, а глаза медленно двигались от предмета к предмету. Я будто пересчитывал их, как куриц: раз, два, три…
— Хороший табак, — повторила зачем-то Галя и добавила: — Очень хороший, с вишнёвыми нотками.
Я вдавил окурок в стеклянную пепельницу и сфокусировался на форточке, как в прицел. На детской площадке никого не было, зато на крыше трансформаторной подстанции гуляли сразу два сизых голубя. Дальше мой взгляд упёрся во что-то незнакомое и чужое. Я вдруг понял, что магазина «Продукты 24» больше нет, а вместо него мигает вывеска «Школа танца». Это стало спусковым крючком. Я рассмеялся и начал бессмысленно плясать, насилуя ноги. Галя схватилась за живот, будто у неё и не было никакого отрешённого состояния. Табак с озера Титикака нас мощно забрал. Было так смешно, что смеяться уже не получилось: из нас с Галей вырывались звуки латиноамериканских животных. Один прохожий даже остановился посмотреть, что у нас там происходит, на втором этаже. Зоопарк?
— Иди-иди, куда шёл! — крикнул я, но любопытный гражданин никак не отреагировал. Вряд ли он разобрал мои слова, которые отразились от стен, преодолели стекло и пролетели ещё метров десять по воздуху.
— Серёжа, пошли в комнату! — Галя тяжело дышала. От бурного смеха она зарумянилась, как пирожок с повидлом.
Мы сели на диван и начали смотреть клипы на «ютубе». Помню первые три: «Лицей» — «Осень», Линда — «Ворона» и Оскар — «Бег по острию ножа». Я знал эти песни наизусть и, покачивая головой, бормотал их тексты. У меня был душевный подъём. Мне нравилась моя квартира, особенно Галя в ней и панк-плакаты на стенах. Книжный шкаф тоже очень нравился. На нём висели две медали за московские марафоны и спартаковский красно-белый шарф. На кухонном столе всё было тёмно-белым: светильник, баночка с витаминами и два бирдекеля[11]. На плите стояла кастрюля с макаронами. На деревянной столешнице — две бутылки: минеральная вода и подсолнечное масло. Я ещё подумал тогда: такие разные жидкости и такие похожие бутылки — чудеса.
— Пакет с едой забыли разобрать, — сказал я и поднялся с дивана. — Хочешь есть?
— Можно, — ответила киргизочка, — Шашлык хочу.
— Шашлык? — переспросил я и глупо улыбнулся.
Я никогда не видел, чтобы Галя ела шашлык. Но это ладно. Допустим, ей захотелось. Бзик, фантазия, порыв. Но дело было не только в её желании. Ведь был ещё и я. Ведь Галя приехала ко мне, чтобы трахаться. Но разве можно перед сексом есть жареное мясо? Это ведь тяжёлая, антисексуальная пища, больше подходящая пузатым мужикам и толстым бабам. Отвратительно. Может, Галя решила меня так унизить?
— Шашлык, — повторила она. — У тебя же тут недалеко открылся шашлычный двор. «Кавказ» называется. На «Яндексе» у него отличные отзывы. Почти пять звёзд.
— Понятия не имею, что за двор. Не интересуюсь таким. Не моя же тема, — ответил я несколько импульсивно, ведь я был вегетарианцем вот уже одиннадцать лет. И Галя прекрасно об этом знала.
Она осуждающе посмотрела на меня: её лицо окаменело, а лоб прихватило, как свежий бетон. Галю бесило, что я вегетарианец, но одновременно с этим её возбуждала моя иррациональность. Ведь я отказывался от рыбы и мяса не по этическим соображениям, а просто так, на «слабо». Поспорил и проиграл. Гале нравилось, что я не балабол. Она даже сказала мне однажды, когда была пьяненькой, что лучше честный вегетарианец, чем мясоед-пиздобол.
— Какой у тебя адрес? Продиктуй! — распорядилась киргизочка. — Я сейчас сама позвоню в этот «Кавказ».
Я продиктовал. Галя заказала себе порцию «ассорти: баранина с салом», а мне — «большую картошку фри». Еда приехала быстро. Её привёз весёлый грузин с большим пузом. Галя разложила всё по тарелкам, и мы начали есть, подкрепляясь вином. Картошка мне понравилась, а вот мясо Гале — не очень. Она поставила «Кавказу» одну звезду, то есть кол, и написала о нём негативный отзыв. Потом мы пошли в спальню и трахнулись. Дважды. Немного лениво, но в целом вполне по-обычному, несмотря на шашлык.
— Я в душ, — сказала Галя, когда я кончил ей на живот.
Её не было долго: наверное, минут двадцать. Я ещё подумал тогда: что она там делает, мастурбирует, что ли? Типа я недостаточно хорош был в постели. Я стал накручивать себя (в стиле «сам придумал — сам расстроился»), но тут появилась Галя, закутанная в махровое полотенце. Ангел, русалочка, киргизская фея. Я подошёл к ней и, аккуратно обняв, чмокнул в щёку.
— Серёжа, — произнесла она.
— Да.
— Я в отпуск хочу.
— Понимаю. — Я немного отодвинулся от Гали, чтобы лучше видеть её лицо. — Поверь, я тоже хочу. Но у меня сейчас нет денег. Ты же знаешь.
— Необязательно много денег. Есть же дешёвые варианты, — киргизочка помедлила. — Например, в России.
Я подозрительно взглянул на неё (что она придумала?) и выдал очередь вопросов: куда, с кем и за сколько. Галя ответила односложно: Джанхот. Я напрягся: неужели на дачу к Ванчоусу? Он же сидит в тюрьме, но всё оказалось куда прозаичней: подсуетился Иуда.
— Фидель сейчас путешествует по Черноморскому побережью, — пояснила Галя. — Вот он и предложил пересечься в Джанхоте. Говорит, что там можно пожить дикарём. Денег почти не нужно. Только на проезд и еду.
— Понятно, — ответил я.
В сердце кольнуло. Очевидно, Иуда подкатывал к Гале.
— Ну так что? — спросила она.
Пауза секунд пять.
— Ладно, хорошо, — согласился я. Отказаться я никак не мог: нам с киргизочкой срочно нужен был отпуск. Тем более что я давно обещал. — Когда едем и на чём?
Галя просияла. Она ответила, что через две недели, на автобусе: так дешевле плюс билетов на поезд давно нет.
— Принято! Хороший план! — я улыбнулся немного натужно, но всё же. — Люблю автобусы! Ещё с детства люблю.
Я уже смирился с поездкой. Решил, что злиться на отпуск нет никакого смысла — это глупо. Я успокаивал себя тем, что романтика — отличная замена деньгам, которых у меня пока нет. Опять же, Джанхот. Место для меня не чужое. Прорвёмся как-нибудь.
— Кстати, нам нужны спальники и палатка, — предупредила киргизочка.
— Беру это на себя. Мы ни в чём не будем нуждаться! — заверил я.
— Хотелось бы в это верить, — ухмыльнулась Галя.
Вот сучка! Я вспыхнул и уже почти заорал на неё, но сдержался, потому что она довольно улыбалась после двойного секса и горячего душа. Довольная киргизская кошка. Галя быстро оделась и уехала на такси, а я, как полный придурок, продолжал стоять в коридоре, допивая красное вино из её бокала, доедая маслины из её тарелки и донюхивая её духи.
— Вот же сколопендра! Гадство! — выругался я. Ведь мы так и не обсудили мой новый рассказ.
Я вернулся в комнату и опять начал себя накручивать. Может, рассказ ей совсем не понравился и она боится мне об этом сказать? А может, она вообще его не читала? Скорее всего, ни хрена она не читала. Вот же… сколопендра! Гадство! Раньше она себе такого не позволяла. Что-то изменилось! Что? А что, если… а что, если она потеряла ко мне интерес?
С этим вопросом я лёг в постель. Я вертел его в голове и так и сяк, поэтому никак не мог уснуть. Пришлось встать и пойти на кухню. Там с трёх до пяти я докурил весь боливийский табак и выпил три бутылки пива. Способ, проверенный годами: работает лучше всякого снотворного. Клянусь, я потом проспал целые сутки, как под хлороформом.
