Болтун, или «Мишка на севере»
Его так и звали в деревне «Мишка на севере». Не зря к нему прицепилось это прозвище, хоть и на Севере он никогда не был. Никогда не был, но всей деревне рассказывал, как он работал, не жалея своего здоровья на благо Родины, как партия послала их в тяжёлых северных условиях поднимать какой-то завод. Надоел он всем своими рассказами, просто жуть. Ему говорят: хватит врать, а он не унимается. Говорит, что орденом он был награждён за доблестный труд, но какая-то сволочь его украла. Особенно как выпьет, слова никому сказать не даёт. Надо, чтобы все сидели и слушали его байки. Ну, в общем, «Мишка на севере», чего уж там.
В нашей деревне баба Клава жила. Побаивались её деревенские и уважали. Больно уж умная она была. Ещё говорили, что колдовать она умеет и что лучше с ней не спорить. Ну, это только слухи. Как говорится, в каждой деревне своя ведьма и свой дурачок.
Баба Клава не раз говорила Мишке, чтобы тот прекращал врать и надоедать людям со своими байками о своём героизме в советские времена. Но Мишка не унимался. Мишка уже так врал, что сам себе верил.
И тогда…
Мишка очнулся на краю заснеженного таёжного поселка. Он был одет в тоненький ватник, на голове рваная шапка-ушанка, а мороз чувствовался градусов под сорок. Слева и справа собирался народ.
— Товарищи комсомольцы, — выкрикнул длинный парень, — сейчас подойдёт дрезина, и занимайте лучшие места. Девчата в вагончик, парни на крышу. Надеюсь, нытиков среди вас нет. За три недели надо протянуть десять километров узкоколейки в глубь тайги. Не дадим городу замёрзнуть, товарищи. Партия в нас верит. Землянки соорудим на месте.
Мишка так заколел, что не мог двигаться. Тело замёрзло аж до боли. Мишка осмотрелся: вся молодежь была румяная и веселая. В руках у многих были красные флаги. Девчата дружно пели что-то о родине.
Мишка с ужасом втянул голову и начал пятиться в сторону посёлка. В одном из домов из трубы шёл дым. Значит, там топится печка, значит, там тепло. Нужно срочно отсюда сматываться.
— Ты куда, Мишка? Тебе ведь на работу в тайгу надо, — услышал он знакомый голос бабы Клавы.
Мишка осмотрелся, но не увидел старушки.
— Стой, говорю, — снова послышался голос бабы Клавы, — сейчас скажу ребятам, побьют. Предателей и лодырей здесь не любят.
— Баба Клава, это ты, что ли? — прошептал Мишка непослушными губами. — Ты где? Почему я тебя не вижу?
— А чего на меня смотреть. Ты теперь о себе беспокойся.
— Значит, это ты сделала? Ты меня сюда отправила? Это же смерть. Я сутки даже не выдержу в таком морозильнике.
— А как же люди, которые с тобой поедут? Они выдержат? Ты же хвастал, что голову был готов сложить на комсомольских стройках. Сколько ты, говорил, работал? Три года? Вот и поработай три года. Всё испытаешь — и голод, и холод.
Мишка горько заплакал, и слёзы тут же замерзали на его щеках.
— Не губи, бабушка Клава, прости. Врал я всё. Никакого ордена трудового мне не давали. Прости. Перед всей деревней покаюсь. Верни меня ради Бога назад, баба Клава.
— Твоё счастье, что силы мои не безграничны, а иначе узнал бы, что такое настоящие комсомольские стройки, болтун, — со злостью прозвучал голос.
Мишка открыл глаза. Он сидел на траве у своего забора с белым от страха лицом. По дороге шла бабушка Клава и хитро улыбалась.
— Вернулся, «Мишка на севере»? А чего съёжился? Замёрз, что ли? Это летом-то?
Мишка вжался в землю. Ему вдруг захотелось стать маленьким-маленьким, чтобы бабушка Клава больше никогда не смогла его найти.
