II
Крепка держава, что не алчет славы, —
Так скалам не страшны валов забавы.
Глава семнадцатая
— Что случилось? — спрашивает Китти, стоит мне открыть дверь в свой номер. Я снял ей отдельный, но она, похоже, ждала меня. Когда я переступаю через порог, сестра роняет телефон на кровать и садится. — Ужасно выглядишь.
— Ты провела здесь все утро? — спрашиваю я. — За дверями тебя ждет огромный город, а ты сидишь тут и пялишься в телефон?
— Бен, я мать-одиночка, сейчас у меня мини-отпуск, а ты платишь за номер в пятизвездочном отеле. Ничего не делать — это для меня роскошь. Кроме того, я уже бывала в Лондоне. Он ничем не отличается от других городов, только по размеру больше и цены выше. Я приехала к тебе, а не ради осмотра достопримечательностей. И вообще, не уклоняйся от ответа. Что случилось?
— Как обычно, ничего, — вру я. Если расскажу, что мне стало плохо, меня заставят сесть и вызовут сюда маму. — Ходил в Коллекцию Бьянки посмотреть на картину да Винчи.
— На Мону Лизу? — спрашивает она.
— Нет, на другую. Прекрасный портрет.
Подойдя к окну, поднимаю жалюзи и смотрю на улицу. Что-то сегодня днем вызвало цепную реакцию, и теперь все, что казалось мне до этого таким нереальным, пугающе близко.
Китти встает рядом.
— Ты что-то недоговариваешь, — она берет меня за руку, всматриваясь в мое лицо. — Бен, что произошло? У тебя такой вид, будто ты увидел привидение.
— Девушка на портрете… Что-то в ней меня зацепило. Она казалось такой грустной и потерянной. Мне захотелось сказать ей, что все будет в порядке, хотя я, конечно, не мог этого сделать. Ее портрет — это просто призрак печальной молодой женщины, которую никто не помнит. Не хочу, чтобы со мной произошло то же самое. Не хочу умереть и исчезнуть, зная, что рано или поздно обо мне даже не вспомнят.
— Бен, — Китти кладет руку на мое предплечье.
— Не надо, — отхожу, качая головой. — Я буду держать себя в руках. Не хочу провести последние дни в слезах от жалости к себе, мне нельзя терять время.
— Тогда поделись со мной своими мыслями и чувствами, — говорит Китти, внимательно следя за каждым моим движением. Но я думаю только об одном. Об одном человеке.
Я подумываю рассказать сестре о Вите и о картинах, одна из которых якобы кроет в себе секрет вечной жизни, попробовать объяснить ей, как одна странная беседа показалась мне божественным вмешательством. Но как доказать Китти, что это случилось не просто так, когда в действительности ничего особенного не произошло? Мы одни во всей Вселенной и всю жизнь перебиваемся чем попало, а когда время заканчивается, узнаем, что никто не готовит для нас счастливый конец по сценарию.
— Это все так глупо, Китс, — говорю я. — Я хотел ответов — почему и зачем. Но их нет. Я впервые осознал, что нахожусь в полной заднице. Дальше нет ничего. И мне страшно, — мой голос надламывается.
Китти обхватывает мою шею руками.
— Пожалуйста, не бойся. Я рядом. Если захочешь, я все это время буду с тобой.
Я отодвигаюсь, чтобы посмотреть на нее, ее взгляд встречается с моим.
— Не трать время в поисках смысла, — говорит Китти и берет мое лицо в ладони. — Ты жив здесь и сейчас. Вот и все, что нужно помнить. Знаю, со стороны всегда легко говорить, но я с тобой, Бен, правда. Постарайся не погружаться в темноту, оставайся со мной. Как тебе известно, у меня есть два способа борьбы со стрессом: пить и помнить о реке в Египте.
— Ты про Нил?[2] — продолжаю шутку, как она того и хочет.
— Именно так, — говорит Китти. — Будем считать, что все в порядке. Давай поступим следующим образом: я схожу в душ, а потом мы пойдем тратить все твои деньги на дурацкие развлечения для туристов по завышенным ценам, что скажешь?
— Звучит как план, — говорю я и заставляю себя улыбнуться ради сестры.
Глава восемнадцатая
Когда я захожу во двор, Мэрайя сидит на крыльце, нежась в лучах вечернего летнего солнца, которое в это время обычно украшает фасад нашего дома. Компрессионные чулки спущены до щиколоток, коленки прикрыты юбкой, лицо поднято к солнцу, а между пальцами догорает длинная сигарета. Сама безмятежность; она знает, как правильно прожить каждый момент своей жизни, даже когда грани ее личности размываются. Я ей завидую.
— Вечер добрый, — я приветствую Мэрайю улыбкой. — Хороший день?
— Прекрасный. Ты принесла конфеты? — спрашивает она и открывает глаза. Сигарета падает на землю, и ей снова десять лет: она хлопает в ладоши с широко распахнутыми глазами. — Мама отправила меня гулять, чтобы я не путалась под ногами, поэтому я спустилась вдоль реки и весь день прыгала по баржам. Добралась до самого Гринвича!
— Да, удалось раздобыть немного, — я высыпаю пригоршню леденцов в сложенные лодочкой ладони.
Мэрайя смотрит на сверкающие, словно драгоценные камни, конфеты так, будто они и впрямь представляют собой ценность, и убирает их в открытую сумочку.
— Оставлю их на особый случай.
— А ты не боялась? — спрашиваю я, присаживаясь на свою сторону ступенек. — Автостопом с незнакомцами, одна…
— Нет, а с чего бы? — спрашивает Мэрайя, смотрит на свою сумку, достает леденец и незамедлительно отправляет его в рот. — А ты боялась, когда сбегала из дома и пересекала море, чтобы добраться до Лондона?
— Я была в ужасе, — отвечаю я, вспоминая свое опасное путешествие через море к месту, совсем не похожему на все, что я видела раньше.
Доски корабля стонали и кряхтели, как человек при смерти. Запах болезни и пота настолько въелся в воздух, что стал почти осязаем. Голодные глаза пристально следили за мной, из-за чего я почти не спала. Одинокая девушка — очень легкая добыча. Многие поддавались искушению и пытались завладеть мной, вот только они не знали, что на самом деле мне больше восьмидесяти лет и что за эти странные восемь десятков я освоила, как постоять за себя, и никому не позволяла прикоснуться к себе без разрешения. О ноже, спрятанном в одеяниях, никто тоже не догадывался. Когда же они все это узнавали, то оставляли меня в покое.
Я поняла, что мне пора, когда услышала, что мой сын умирает. При его жизни я скрывалась в монастыре неподалеку и издалека наблюдала, как он становится мужчиной, с болью и гордостью следила за мимолетными мгновениями триумфа, за трагедиями и потерями, подчеркивавшими его отвагу. Я наблюдала, как он сгибался под тяжестью лет, и смогла прийти к нему только перед самым концом.
Мой мальчик, мой сынок. Я держала его на закате жизни так же, как и на рассвете. Я верю, что, когда я шептала ему колыбельную под звуки дождя, он узнал меня, мои прикосновения. На смертном одре я окружила его материнским теплом, которое не смогла дать при жизни. Когда его не стало, и я по-настоящему осталась одна, тогда я и нашла в себе мужество уехать. Мир, который я знала, обратился в пыль, и все, что мне оставалось, — это жить.
— Ну раз ты в одиночку приплыла сюда на лодке, вряд ли мои прыжки по баржам — это такое уж большое событие, — говорит Мэрайя, возвращая меня в настоящее.
— Ты была совсем малышкой, а мир был так опасен. Не знаю, почему я не волновалась о тебе еще больше.
Почему-то даже тот мир, на который с неба обрушивались бомбы, казался мне безопаснее.
— Времена были другие, — говорит Мэрайя, рассасывая леденец. Лицо принимает обычное выражение, к ней возвращаются ее восемьдесят лет. — Наверное, мне просто повезло. Может, все были слишком измотаны войной и потому не обращали внимания на оборванок вроде меня. У меня была счастливая жизнь с мамой, папой, Леном и тобой. Конечно, были и горе, и утраты, но мне ничего плохого не сделали, в отличие от тебя. Все эти прожитые годы, люди, что умерли на твоих глазах… Не представляю, как ты держишься, Иви.
От Мэрайи у меня нет секретов. Да и зачем? Ребенком она обожала мои сказки, совсем как ее мать в том же возрасте. Теперь же, когда она состарилась, все истории и воспоминания, которыми я с ней делилась, существуют только в ее настоящем. Для нее нет прошлого или будущего, она живет в «сейчас», где возможно все.
— Ты — одна из причин, почему я еще держусь, — говорю я, касаясь ее щеки. — Моя милая девочка, я знаю, что у тебя была мама, но мне нравится думать, что я была твоей любимой тетей и лучшей подругой. Ты — моя любимая дочь.
— Ты тоже мне как дочь, — хихикает Мэрайя. — Забавно, да? Когда ты уехала, я ужасно по тебе скучала. Но я была рада, что у тебя кто-то появился, как у меня появился Лен. Очень рада, Иви.
— Принести тебе что-нибудь? — спрашиваю я.
— Расскажи мне историю, — просит она, положив голову мне на колено. — Про этого, про Исаака Ньютона.
В ее лице я по-прежнему узнаю черты той маленькой девочки: сверкающие глаза, ямочки на щеках. Когда она пугалась самолетов, а мамы не было дома, она приходила ко мне и точно так же клала голову мне на колено. Я заплетала и расплетала ей косы, гладила по волосам и рассказывала истории, пока опасность не миновала.
— Исаак был потрясающим человеком, — говорю я. — Но, когда я с ним познакомилась, он уже почти сошел с ума. Надеюсь, что это не связано со мной.
— А что случилось? — задумчиво спросила Мэрайя.
— Он хотел в одиночку раскрыть все секреты Вселенной, верил, что предмет изучения алхимиков много веков назад действительно существовал.
Мой милый Исаак, всегда хмурый, недовольный и приблизившийся к чему-то то ли чудесному, то ли ужасному — никогда не понимала, к чему именно. Недолгое время он был моим самым гениальным другом.
— Я поехала за ним в Кембридж, потому что узнала, что он ищет нечто невозможное. Решила, что он захочет встретиться с живым доказательством того, что загадки мироздания существуют. Надеялась, что он поможет мне понять, что со мной произошло.
— Помог? — спросила Мэрайя.
— Нет, но попытка была замечательная, — с толикой сожаления говорю я. — Он единственный, кто был так одержим этой идеей. Каждую минуту бодрствования изучал алхимию, исписывал листы заметками, экспериментировал в надежде стать повелителем пространства и времени. Возможно, он бы даже добился своей цели, но раньше, чем это произошло, либо его одержимость, либо работа со ртутью, либо и то и другое привели к тяжелому заболеванию. Я написала его семье, которую он ненавидел, и они забрали его домой. Он очень злился на меня, но я не хотела стать причиной его смерти. Потом Исаак выздоровел, ну а остальное ты знаешь. После этого он больше не занимался алхимией и не публиковал свои исследования. Меня он тоже видеть не хотел, так и не простив за то, что я отправила его домой.
— Ну не знаю, гений он там или нет, но придурок явно, — говорит Мэрайя, и мы обе хохочем.
— Уложим тебя в постель? — спрашиваю я.
— Ой, нет, спасибо, — отвечает Мэрайя. — Я чувствую себя счастливей некуда. Лен скоро вернется, и мы пойдем на танцы. А ты, Иви? Где твой парень?
Провалиться в мир ее воспоминаний, попутешествовать во времени и вернуться к дерзкой и энергичной Эвелин, чтобы танцевать всю ночь так, будто завтра никогда не наступит, — это соблазнительно, но я уже не такая, какой была, когда носила это имя. Теперь я серьезнее отношусь к своим переживаниям.
— Я его давно не видела, — грустно говорю я. — Он уехал.
— Сражается? — спрашивает Мэрайя и смотрит на безоблачное небо. — А сегодня будут бомбы?
— Нет, — заверяю я. — По радио сказали, что бомбежки не будет.
Дверь открывается, появляется Вив с пакетом, который тут же отправляется в мусорный бак.
— На сегодня я закончила, Мэрайя! — говорит она. — Марта скоро приедет. Увидимся завтра. Постарайся не нарываться на неприятности, хорошо?
— Я иду на танцы, — радостно говорит Мэрайя. — Иви сказала, что бомб сегодня не будет.
Я смотрю на свою узенькую переднюю дверь. На мгновение позволяю себе понежиться на солнечном крыльце вместе с Мэрайей, где все происходит одновременно и нет боли, потому что ничего не утеряно.
— Мэрайя, как тебе удается оставаться такой счастливой? — спрашиваю я.
— Просто я не ты, — беззаботно говорит она. — Тебе приходится жить со всем этим грузом, а моя жизнь все равно что секунда для Бога.
* * *
Сидя на кровати, я открываю ноутбук и гуглю Бена. Сама не знаю, зачем мне это, но я быстро нахожу его веб-сайт, согласно которому он занимается «разработкой оптических конструкций для малого бизнеса».
На фотографии он сидит на крыльце с собакой с торчащими ушами, длинные пальцы почесывают шерсть, губы вот-вот растянутся в улыбке.
Чувствую себя так, будто мне отвесили пощечину: здесь он еще не знает, что ждет его в будущем. Надо быть благодарной и радоваться своей судьбе: за десятки прожитых жизней я сумела излечить сломленную, напуганную девчушку и стать той женщиной, которой являюсь сейчас. Мой опыт и боль должны быть причиной двигаться вперед, а не смотреть назад. Я пережила войну, голод и чуму, несмотря на все их решительные попытки меня умертвить. Я всегда подозревала, что не могу убить себя. Однажды после смерти Доминика, окончательно решив, что не хочу жить дальше на этой земле без него, я набрала себе теплую ванну, приняла два десятка транквилизаторов, запила их бутылкой хорошего красного вина и вскрыла себе вены тем же ножом, что привезла из Милана. Завороженно наблюдая, как кровь смешивается с водой, я радовалась, что все закончилось и теперь мое ноющее тело наконец отдохнет. Но следующим утром я очнулась в ванне с холодной розовой водой, на теле не осталось даже шрама.
Тогда я убедилась, что выхода у меня нет.
Все это время я искала ответы, пытаясь понять, что со мной произошло, мечтала умереть. Но что, если я могу помочь кому-то, кто хочет жить?
Но если — если — я свяжусь с ним снова, для кого это будет на самом деле? Для него или для меня?
Закрыв ноутбук, залезаю рукой под кровать и достаю шкатулку из красного дерева — сувенир со времен дружбы с Исааком. Открываю крышку и задумываюсь.
А вдруг я — единственная, кто может его спасти?
Глава девятнадцатая
— И что теперь? — спрашивает Китти, когда мы выходим из автобуса и осматриваемся. — Где мы вообще?
Я разглядываю карту в телефоне.
— Кажется, мы… В Уоппинге. По-моему, мы сели на правильный автобус, но уехали не в ту сторону.
— Уоппинг, значит, — прищуривается Китти.
— Слушай, когда мы бежали за автобусом, ты не выказывала особого недовольства и не говорила, что мы уедем не туда. И вообще, я в Уоппинге не бывал. Так что будем плыть по течению и посмотрим, куда это нас приведет.
— Уоппинг, — повторяет Китти. — Совсем не то, что я себе представляла, но, если ты найдешь мне паб и купишь выпить, я в деле.
— О, смотри, вот отличный вариант, — я показываю ей экран телефона. — Проспект Уитби в пяти минутах от нас, пойдем туда. Похоже, это самый старый паб в Лондоне. А какая у него история! Пираты, контрабандисты, головорезы, все в этом духе.
— Прекрасно, — отвечает Китти без особого энтузиазма, но все же берет меня под руку.
Мы идем в сторону реки, ориентируясь по карте, до тех пор, пока не упираемся в обветшалое георгианское здание из темного кирпича и с эркерами в черных рамах.
— Паб существует примерно с тысяча пятьсот двадцатого года, — читаю я вслух, когда мы заходим внутрь. — Тут даже есть плитняк того времени!
— Главное, чтоб алкоголь лился рекой, — говорит Китти. Она уже собирается к барной стойке, когда я замечаю кое-что интересное и хватаю ее за руку.
— Смотри! — я указываю на плакат А4, привлекший мое внимание. Он висит среди объявлений о квизах, записи на мини-футбол и соревнованиях по дартсу. — Пять минут назад началось на втором этаже. Пошли посмотрим?
Китти возвращается, изучает никудышную ксерокопию плаката с низкокачественным изображением и надписями, сделанными от руки, и смотрит на меня с искренним недоумением.
— С ума сошел? — восклицает она. — У наших ног весь Лондон и твои деньги, а ты хочешь провести вечер в компании каких-то неудачников, называющих себя Клуб «Тайная Вечеря»? Какого черта?
— Тут написано, что они интересуются эпохой Возрождения и да Винчи. Что-то часто он последнее время фигурирует в моей жизни. Может, это знак? Китти, хватит закатывать глаза.
— Извини, это рефлексы младшей сестры, — говорит она. — Продолжай, я слушаю. О, смотри, сейчас счастливый час!
— У меня предчувствие, — говорю я и ловлю ее взгляд.
— Предчувствие, — повторяет за мной Китти. От ее ободряющего сарказма не остается и следа.
— Да, — пожимаю плечами я.
— Бен, мы уже говорили о твоих чувствах, а теперь собирались выпить, — она смотрит на меня. — Тебе кажется, что ты найдешь ответы и причины этой ужасной, несправедливой и совершенно невозможной ситуации здесь, в пабе в Уоппинге. Но это не так. Поэтому я умоляю тебя, не надо.
— Что не надо? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Видеть во всем квесты, в итоге ты только причинишь себе боль.
— Квесты? — переспрашиваю я.
— Да, где ты — Дон Кихот, а я — толстяк на осле.
— Так я мертвый поэт или Дон Кихот? Определись уже.
— Ты — все трагические герои, — мягко говорит она. — Я не могу защитить тебя от того, что творится в твоей голове, но могу хотя бы попытаться спасти от бесполезных поисков чудес в местах, где их нет. Например, в дряхлой комнате на втором этаже паба.
— Я не… — вру я.
— Не вынуждай меня ходить за тобой по пятам, как в детстве, когда я каждую субботу плелась за тобой в тот книжный магазинчик и следила, чтобы тебя не избили парни из школы, пока ты сидел на полу и читал. Так себе выходные для двенадцатилетки. Я должна была ходить с подружками по магазинам и тырить помады. Твоя жизнь слишком коротка, чтобы гнаться за чем-то призрачным, Бен.
— Я просто хочу заглянуть к ботанам на праве ботана, — говорю я. — И вообще, я думал, что тебе тоже нравилось рассматривать книги.
— Ни один интересный человек не любит рассматривать книги, Бен, — говорит она. — Я притворялась ради тебя. Исключение — книги Джилли Купер, надо отдать ей должное, у нее я многому научилась.
— Китс, — я кладу руку ей на плечо. — Я не собираюсь искать там ответы, играя в «битву с ветряными мельницами», я хочу пойти туда, потому что я ботан, и они, по-моему, тоже. Именно так я себе представляю хороший вечер. И ты позволишь мне туда пойти, потому что ты верная и добрая. И потом, представь, как тебе будет весело измываться над нами.
— Это да, — невозмутимо соглашается Китти. — Но не заходи туда с видом потерянного мертвого поэта на осле.
— Скорее, все как раз наоборот, — говорю я. — Мне почему-то кажется, что меня нашли.
Китти заключает меня в крепкие объятия.
— Ты же понимаешь, что теперь я буду вечно дразнить тебя за эти слова?
* * *
Где-то с десяток человек умолкает, когда я открываю дверь в комнату заседания клуба.
— Еще не поздно уйти, — громко шепчет Китти у меня за спиной, хотя уже явно поздно.
— Привет! — говорит один из участников. — Извините, мы не ждали гостей. Несмотря на наши плакаты, к Тайной Вечере никто никогда не присоединяется. Вообще никогда.
— По сути, это первое правило Тайной Вечери — мы единственные сюда и приходим, — говорит другой молодой человек с усмешкой.
— А нам можно? — спрашиваю я. — Не хотелось бы вас обременять.
— Действительно, не хотелось бы, — подтверждает Китти.
— Нет, все в порядке, не уходите, — в разговор вступает еще один участник. — Нам нужна свежая кровь.
— Мы не занимаемся жертвоприношениями, если что. Привет, я Дэв, — добавляет другой молодой человек и обаятельно улыбается моей сестре.
— Но нас уже нужное количество, — говорит первый. — Так что…
— Нужное количество? — спрашивает Дэв.
— Нас тринадцать, тринадцать апостолов на…
— Наш тринадцатый участник давно не появлялся, и вообще, у нас нет такого правила, — парирует Дэв, — иначе зачем было вешать плакаты? И мы никак не ограничены религией.
— Верно, такого правила нет, — вмешивается старший в группе, мужчина лет сорока с седеющей бородой и коротко остриженными волосами. — Мы люди пытливых умов, и нашему любопытству нет предела. Думаю, ты согласишься со мной, Иэн. — Иэн пожимает плечами и садится. — Добро пожаловать в клуб «Тайная Вечеря»!
— Я Бен, а это Китти, — говорю я, присаживаясь рядом с сестрой. — Я инженер-оптик, специализируюсь на разработке линз. Не так давно начал увлекаться работами да Винчи.
— А кто не увлекается, — бормочет Иэн, будто я сказал что-то про S Club[3] на собрании клуба любителей трэш-метала.
— А я просто его несчастная спутница, — говорит Китти.
— Мы все очень рады с вами познакомиться, — говорит старший. — Меня зовут Негаси, я увлекаюсь астрофизикой и древней астрономией. Дэва вы уже знаете, он инженер-механик, Иэн — промышленный химик, — он перечисляет имена остальных, но я тут же их забываю. — На наших встречах мы всегда вкушаем красное вино, пресный хлеб и ассорти сыров. Могу я вам что-нибудь из этого предложить?
— Бокал вина, спасибо, — отвечаю я.
— И побольше, — Китти улыбается Дэву и выглядит куда радостнее, чем вначале.
— Как вы о нас узнали? — спрашивает Негаси, наливая нам вино.
— На самом деле случайно, — говорю я. — Сели не на тот автобус, дошли до паба, увидели плакат внизу. Что-то вроде «оказались в нужное время в нужном месте».
— О клубе «Тайная Вечеря» так обычно никто не отзывается, — шутит Негаси.
Прежде чем я успеваю ответить, дверь открывается и заходит женщина в длинном бархатном платье цвета пыльной розы, почти подметающим пол подолом, расшитым лимонно-зеленым бисером. В руках у нее большая деревянная шкатулка. Слышатся негромкие возгласы, приветствия и добродушные «Смотрите, кто к нам пожаловал!»
— Знаю. Знаю, я давно не приходила, но, думаю, вы меня простите, увидев, что я… — Глаза Виты расширяются, когда она замечает меня. Губы сначала формируют удивленное «о», а потом растягиваются в красивейшей улыбке.
— Бен, — произносит она.
Глава двадцатая
Мои щеки примерно того же оттенка, что и мое платье Biba из шестидесятых. Я сажусь рядом с Негаси. Друзья в шутку жалуются, что я не удосужилась прийти на несколько последних встреч, и проявляют явный интерес к моей таинственной шкатулке.
— Я-то не против, но это ведь ты основала клуб, — с улыбкой поддразнивает меня Дэв.
— Знаю, знаю, — говорю я. — Немного замоталась с да Винчи.
— Но оно того стоит, — говорит Бен. — Выставка у Виты просто потрясающая.
— Вы знаете друг друга? — спрашивает Иэн.
— Не совсем, вчера познакомились, — отвечает Бен. — Китти, это Вита, куратор Коллекции Бьянки.
— Круто, — улыбается девушка. — Я сестра Бена.
— У вас похожие улыбки, — говорю я.
— Так что ты принесла, Вита? — спрашивает Иэн, когда я бросаю взгляд на Бена. Я и не замечала, какие у него широкие плечи и грациозные руки. Его глаза встречаются с моими, грудь и шею охватывает жар.
— Это мой новый проект — изучаю точки пересечения науки и алхимии. Первые ученые предсказали многие из открытий, совершенных в нынешнее время. Вдруг из прошлого можно извлечь что-то еще?
— То, что нужно, — говорит Дэв, нетерпеливо потирая руки. — Покажешь?
Я ставлю шкатулку, которую успела забрать из лаборатории Исаака до ее закрытия, в центр стола. Все подаются вперед.
— Я нашла этот инструмент в Кембридже несколько лет назад. Шкатулка в хорошем состоянии, создана под размер устройства в начале семнадцатого века. Очевидно, она для чего-то предназначена, вот только я не могу понять, для чего именно. Эта загадка сводит меня с ума. Что, если это ключ к какому-нибудь современному открытию? Понимаю, шансы малы, но ведь нет ничего невозможного.
— Кроме путешествий во времени, — бормочет Иэн.
— Что значит «нашла»? — спрашивает Дэв. — Она что, выпала из кузова грузовика?
— Поверишь, если скажу, что нашла ее на блошином рынке? — отвечаю я.
— Если это поможет делу, то да, поверю, — Дэв одаривает Китти обворожительной улыбкой.
Осторожно открыв шкатулку, я вынимаю ее содержимое, представляющее собой цельную конструкцию. Необычный прибор изготовлен из латуни и оснащен мастерски выполненными стеклянными линзами ручной работы разных размеров и толщины.
— У меня была версия, что это неудавшийся прототип микроскопа, — достаю последнюю деталь, вынимаю ее из бархатного мешочка и аккуратно устанавливаю призму на подставку в верхней части механизма, — или какой-то оптический эксперимент. Но для чего он нужен, я так и не разобралась. Есть идеи?
— Позвольте, — Майк рассматривает устройство поверх очков, в то время как вокруг стола начинает подниматься возбужденный гул.
— Ну и головоломка, — говорит Том. Он начинает тянуться к устройству, но в последний момент замирает в нерешительности. — Можно?
Конец ознакомительного фрагмента.
