Отшельники
Отшельники бывают не только в тайге или пещерах. В многоквартирном доме, в нагромождении планировочных клеток, гораздо проще затеряться.
Жила в одном доме такая семья. Даже семьей не назовешь. Усеченный вариант — мать и сын.
Родила Вера, можно сказать, в демографической яме. Никому в голову не приходило рожать в 90-е годы. Другим не приходило. А у нее уходило время. Как говорил ее коллега по работе, «за зо». То есть за тридцатку. В демографическом взрыве она не успела родить. Пока училась, мужчин всех разобрали. Вера получила два высших образования — по тем временам редкое явление. Тогда рабочая специальность есть — и жизнь удалась. А если технарь за плечами — ты уже можешь быть директором совхоза или начальником строительного управления.
Вера училась в институтах не ради карьеры, а для интереса. Мать ее не понимала — зачем в институтах юбку протирать? Ну ладно еще экономический факультет, но искусствоведение зачем? Мать, вросшая корнями в свои шесть соток, называла Веру «девочка с приветом, не от мира сего». Но любила — по-своему. Во всяком случае, родители учебе не препятствовали, деньгами помогали.
Конечно, парни оказывали Вере редкие знаки внимания, но она их не воспринимала. Ей все казались чужими, кроме родителей и брата. От «чужих» она уходила в себя, смотрела отсутствующим взглядом. Но верила, что кто-то может стать своим, и не будет отторгаться, как инородное тело. Только где он, этот свой? Комфортный, и желательно без родственников. Лишних людей Вера просто выдавливала из окружения своей аурой. Ее ситцево-блеклая внешность с маленькими глазаками и большим носом тоже особо не привлекала парней.
Время уходило… Надо было срочно принимать меры — пусть не по замужеству, но хотя бы по продолжению рода. И тут вмешался случай. В строительном управлении, где она работала экономистом, ей дали профсоюзную путевку на юг.
***
Приехала Вера в Ялту. Первые три дня только плавала в море, да к гальке привыкала — больно было ступни. Но сланцы специально не надевала. На ступнях все нервные окончания. Вот и надо помассажировать, нервишки успокоить. Процедуры, прием пищи, лежание на санаторном пляже… Все за тебя решено, все расписано. Только знай ходи с полотенцем на плече, наряжайся и грейся на южном солнышке. Благодать!
Когда Вера осмотрелась, увидела мужчину, который все время мелькал где-то рядом. Был крепок телом, плавал брассом. Не аполлон. Но во всем движении, походке, жестах — явно виден мужчина. Энергетика живая, солнечная. Хозяин везде и во всем. Решительный и настоящий. Начинающаяся лысина только усиливала его мужскую притягательность. Мужчина — Андрей — тоже ее заметил. Неказистая, но фигура вроде ничего. Да и надоели ему назойливые курортные Афродиты, партийные функционерши, которые выносили свои грузные тела из морской пены, подсаживались внаглую на лежак и делали недвусмысленные намеки. Одна так прямо и сказала Андрею, разложив свои складки, похожие на спасательные круги:
— Сегодня вечером встречаемся у меня.
«Эта точно не потонет», — подумал Андрей. Он понял — начальница, привыкла командовать. Начальницы тоже хотят расслабиться. Что они, не люди? Но причем тут он? Он сам привык выбирать и решать.
— Сегодня вечером я встречаюсь у себя, — не смутился он.
— Это что, с соседом по комнате? — басисто захохотала она.
— Соседа к тебе отправлю, — определил Андрей. — Он мужик видный, тебе понравится.
Функционерша от его наглости глазами захлопала.
— Так я же тебя хочу, — искренне пояснила она.
— А я семейный человек.
— Уууу, знаем мы вас, семейных, в санаториях-то. Нашел, чем удивить.
— Я не удивляю, говорю как есть.
— Ну ладно, — она хлопнула себя по голым коленкам. — С тобой, видать, каши не сваришь, семейный он…
— А ты че, в постели кашу хотела варить? — осведомился он снисходительно.
Функционерша уже удалялась, махнув на него рукой. Один нормальный мужик на весь заезд попался, и тот не охоч до интимных связей. Малахольный мужик пошел нынче.
Андрей косился на скромную и автономную Веру. Она будто засветилась изнутри, вышла из кокона собственной отталкивающей ауры. Ее просто растопило ласковое южное солнце. После купания натиралась маслом, и светилась еще больше.
Вера взяла тупую книжку и села под навесом. Не хотелось ни с кем общаться. Банальный курортный роман точно не для нее. С ней либо серьезно, либо никак. Еще привяжется к человеку, страдать будет.
Андрей как чувствовал — тоже не решался подойти. Только смотрел сквозь темные очки. Когда она почувствовала этот взгляд, в палящем дневном зное у нее побежали мурашки по масляной разогретой коже. Она тоже мазнула взглядом в сторону, откуда лилась эта мужская энергия. И между ними возникло токовое напряжение. Вера впервые такое ощутила. И испугалась. Сразу надела махровый халат, чтобы немного заземлиться. Это получилось безотчетно. Глаз Андрея она не видела за темными очками. Но кожей чувствовала, что смотрит на нее. И поспешила уйти в номер.
Андрей ругал себя, что не решается к ней подойти. У него на самом деле не было большого опыта общения с женщинами. Не потому что безумно любил жену. Женился он «в рабочем порядке», как говорили на совещаниях в райкоме партии. Так надо было. Иначе могли записать в гомосексуалисты, импотенты и прочие антисоциальные элементы советского общества, перекрыть все карьерные маршруты.
На женщин Андрей, конечно, смотрел. Но в пределах — да, фигурка хорошая, да, лицо красивое. Но сердце не ёкает, не трепещет. А без этого трепета зачем нужны механические телодвижения. У него и с женой такие были. Видел, что мужики вокруг не прочь кувыркнуться другой раз в охотку, считал это нормальным, но не для себя. Он тоже существовал автономно. Никого не подпускал к себе ближе расстояния вытянутой руки.
Если какая-то наглая особа пыталась встать ближе или прикасаться в разговоре, он щетинился, как дикобраз. И тоже выдавливал их аурой из личного пространства. Он, кстати, и жену так же выдавливал. Поначалу она сильно обижалась. А когда родились дети, ей стало не до него. Общались чисто по бытовым вопросам.
Никто в семье не обнимался, не гладил друг друга по плечу. Никакой радости, одни обязанности, в том числе супружеские. После выполнения этих обязанностей ему всегда становилось тоскливо, неприятно и стыдно, будто он изменяет кому-то. Но кому? Может быть, своей юношеской мечте о счастье, которое он упустил. А может быть, есть в мире женщина, ему предназначенная, а он совершает тут механические телодвижения.
… На пляже под навесом мужики играли в шахматы. Андрей с ними коротал время до ужина. Соседка Верина по комнате была пробивная. Потащила Веру к шахматистам. Говорит: так и просидишь весь заезд одна на пляже, ноги галькой продавишь. На курорт, называется, приперлась такую даль.
— Ну что, мужики, шах или мат? — затеяла соседка Катя знакомство.
— У нас одни маты, — засмеялись перегретые мужики. — Подсаживайтесь, до ужина партию сыгранём.
Вера не умела играть. Просто села рядом. Она ничего не понимала ни в конях, ни в дамках, ни в ладьях. Понимала только, что пешки — разменные монеты в руках королей. Их много, их не жалко разменивать. Они для этого и служат. И в жизни так — короли и пешки. Себя она ощущала пешкой. Ничего не решала, жила по инерции. Служила для фона. Ею измеряли вес других фигур на шахматной доске. Обидно. Ну и пусть. Пешки тоже живут. Грустно, когда они этого не осознают, и считают себя пупами земли. А Вера не обольщалась на свой счет. Так и сидела, задумавшись, подперев подбородок. Андрей украдкой любовался этой умной позой. Их глаза встретились, она покраснела и перевела взгляд на море. И поняла, что у него глаза цвета моря. Внутри прокатилась теплая волна. Андрей будто почувствовал, о чем она думала.
На ужин уже шли все вместе. Андрею Вера нравилась определенно. Не раздражала, как будто была частью его самого. Она ощущала то же самое.
Дни пошли интереснее — в этих взглядах, разговорах, прогулках по ялтинской набережной. Ни с чем не сравнимый запах моря, солнечная дорожка, уступающая место лунной. Южное тепло, которое обволакивает мягким и нежным палантином. Волосатые пальмы, стройные кипарисы. Темнеющие деревья и белеющие парапеты. Звуки саксофона и плеск морской волны. Что может быть лучше… Только тепло большой мужской руки, которая обнимает тебя за талию.
Они стояли в ротонде. Он взял ее руку в свою и засунул в карман брюк. «Моё!». Вера стояла, не шелохнувшись, чтобы не спугнуть замершее от счастья сердце, чтобы оно не выскочило из груди и не покатилось по каменной плитке. Никогда ей еще не было так уютно и тепло.
— Вот море — оно здесь тысячи лет плещется. Были совсем другие люди, менялась жизнь на земле, а море как стояло в своей сероводородной чаше, так и стоит. Теперь мы тут. Пройдет еще тысяча лет — может, и людей уже не будет. А море будет, — Андрею было так хорошо, хотелось философствовать. Только море и только Верина тонкая рука в кармане. Так бы всю жизнь и стоял в ротонде.
Но Вера вдруг забеспокоилась. Она уже влюбилась. Что дальше будет? Закончится путевка, они разъедутся по городам, никогда больше не встретятся. Больно, тоскливо. В этот момент Андрей повернул ее лицо к себе, запустил пальцы в волосы, и только успел прикоснуться губами к ее губам, как она дернулась, вырвалась и побежала по дорожке. Наверное, ловить свое сердце, которое все-таки вырвалось из груди. Андрей бросился за ней. Поймал, развернул к себе и крепко обнял:
— Я тебя нашел. Я тебя не отпущу.
— Отпусти! Я не хочу, не могу так, — она вырывалась из его теплых рук.
— Что случилось?!
— Случилось! Ничего не случилось… — она пошла быстрым шагом, почти бежала, к своему корпусу.
— Ты ненормальная! — уже почти крикнул он. — Подожди! Давай поговорим.
Бросился за ней. Но остановился на полпути. «Дурак, она, может быть, не хочет…»
Вера бежала среди чернеющих кипарисов, и в голове стучало одно слово: ненормальная, ненормальная. Зачем ушла? Теплый воздух уже не обволакивал, а жег. Счастье и ликование сменилось отчаянием. Да, море будет всегда. А ее, Веры, не будет, и после нее ничего и никого не останется. Да, курортный роман — это кратковременно и пошло. Но это шанс! Она может получить «на выходе» ребенка. Одна ночь, всего одна ночь… И она навсегда будет не одна. Она упустила шанс. Отдых подходит к концу. Как ему сказать? А прям так — подойти и сказать. Эта мысль ее немного успокоила.
***
На следующее утро Вера увидела Андрея в столовой. Он с соседом уже завтракал.
— А ты знаешь, что Маргарет Тэтчер по утрам вместо завтрака пьет морковный сок, — рассказывал между делом Андрей. — И весь день бодрая и энергичная. Железная леди.
— Ты откуда такие подробности знаешь? — спросил сосед по столу.
— Читал.
— Ты че, английскую прессу читаешь?
— Зачем английскую? Места надо знать, — засмеялся Андрей.
Дальше Вера не слышала. Прошла к своему столу. Он ее не заметил. А может, сделал вид.
На выходе из столовой она подошла к нему сзади. Он обернулся, доброжелательно посмотрел. Но так он смотрит на всех. Еще вчера на нее он смотрел НЕ ТАК. Но минувшей ночью он пережил «крах последней надежды». И решил, что Вера, наверное, права. С ней либо навсегда, либо никак. А он сидит в ячейке общества, завяз в обязанностях, долгах и заботах. Что он может ей предложить?
У Веры от этого чужого взгляда все внутри сжалось: как можно навязываться? Но надо идти до конца.
— Андрей…
— Вера…
Это вместо «здравствуй».
— Надо поговорить, — выдавила Вера.
— Хорошо.
Вера решила обойтись без предисловий:
— Мне нужен ребенок.
— Какой ребенок? — не понял он.
— Ну… От тебя.
— Понял. Давай сделаем, — он перешел сразу на деловой тон. Будто не было теплых, как морской воздух, чувств. Будто не обнимал ее нежно большой рукой, от которой она до утра ощущала на спине теплый и немного влажноватый след. Куда все делось? Разбилось о деловой подход, как волна о скалу. Что делать? Вера себя ругала. Побоялась влюбиться, побоялась его женатости, когда все само шло в руки. А теперь только деловой подход — надо оказать гуманитарную помощь женщине, которая вот-вот начнет перезревать. Можно в благотворительных целях ее оплодотворить. Ну ладно, согласился, значит, сделает.
Вечером была назначена встреча у Веры в номере. Правда — отдать должное — он пришел с цветами. Надо же как-то разжечь уже погасший костер. К механическим телодвижениям ему не привыкать. Пошлость, которой они оба так остерегались, настигла их во всей красе. Сухой поцелуй, несколько дежурных прикосновений. Ты уже возбудилась? Я тоже готов. И такие автономные тела, которые сначала стали родными и устремленными в романтику, начали соединяться в непонятном танце. Будто он пытается танцевать вальс, а она лезгинку. Никакой гармонии, никакого слияния. Главное — дать биоматериал. Но Андрей наткнулся на препятствие и был поражен. Женщина до сих пор еще не женщина. И в таковую превратится только с ним. Он увидел, что она отвернула лицо к стене, стиснула зубы от боли и зажмурила глаза. Из одного глаза выкатилась крупная слеза. Андрей почувствовал себя извергом. На смену механике пришла печаль. Так защемило сердце. Грубо, так нельзя. Она ему доверилась, а он принял ее за деловую. Не деловая она, а отчаявшаяся.
— Давай завтра попробуем, не могу я так, — попросила Вера. — Только ты не уходи, останься. Давай просто полежим вместе.
— Мне неловко перед тобой, — сам уже ложился рядом и укладывал ее на своем плече.
Ей стало удобно и спокойно, как в родной ложбинке. Боль в плоти потихоньку унималась.
— А у тебя дети какие? — спросила она.
— Не знаю. Обыкновенные вроде. Наверное, гении от меня не родятся.
— Не надо гения. Надо человека просто, чтоб был похож на тебя.
— Я тяжелый человек, — отозвался Андрей, целуя ее в макушку.
— Да я тоже нелегкий, — ответила Вера.
— Минус на минус даст нам плюс.
— Хорошо бы… Вот интересно, а откуда приходят на землю души?
— Яйцеклетка встречается со сперматозоидом, оплодотворяется, а потом делится-делится, так и зарождается новая жизнь.
— Ночь, луна висит в окне. И вдруг — оплодотворение, деление… Как ты можешь? — Вера улыбнулась Андрею. — Сие есть таинство великое.
— Физиология, — сказал он игриво.
— Какой-то ты неромантичный человек — она его покрепче обняла.
— Я очень романтичный, — улыбнулся он в ответ.
— Ты счастлив?
— Обязательно!
— Счастье как обязательство. Это что-то новое.
— В мои обязанности не входит быть счастливым. Но сейчас я нарушаю дисциплину. Мне с тобой хорошо, легко. Как будто груз снял какой-то и двигаюсь налегке. Как странник, знаешь.
В эту ночь они не спали. Призывали новую душу с небес на землю. Чувствовали себя немного богами, которых наделили таким бесценным даром — создавать новых людей, воспроизводить самих себя.
Когда он с женой занимался любовью, никогда об этом не думал. Надо — значит надо. Надо дать разрядку организму, он давал, но о продолжении рода не думал. Ему казалось, все получается само собой. А может, жена регулировала этот процесс. Андрей не вникал. Он приходил ночью с работы, будил жену, накрывал ее своим крепким телом. Она сонно двигалась ему в такт. И мечтала снова уснуть, потому что за день «натопталась». Андрей понимал это, но физиология брала свое. Он отдыхивался рядом, а она говорила:
— Отодвинься. Я от тебя отпотеваю.
Андрей отодвигался на другой край кровати. У них была одинаковая температура. Он жаркий, как печка. Жена тоже горячая. Им было душно друг с другом. В одном доме, и в одной постели. Поэтому он старался меньше бывать дома. Причина уважительная: много работы и общественной нагрузки.
Со стороны все смотрелось более чем благостно: образцовый семьянин, обеспечивает, не гуляет, не пьет. Дети понимали, что папа — величина. Не знали, чем он занимается, но чем-то очень важным. Люди к нему относились уважительно, даже боязливо и подобострастно. Он правильный, последовательный, справедливый — работал народным судьей. Его уважали даже те, кого он судил: знали, что он разберется, докопается и вынесет справедливое решение.
И только ночью два жарких человека сталкивались с истиной во всей красе. Они чужие. Абсолютно. Они отпотевают друг от друга. Им душно. А жить надо. И не только ради детей. Их просто не поймут, если они разведутся. Образцовая же семья.
Жена делилась со своей сестрой:
— Я его не люблю.
— Он тебя тоже, — без обиняков поясняла сестра.
— Так зачем мы живем?
— Разводись, — отрезала сестра.
— Меня люди не поймут. Скажут, таким положительным мужиком бросается. С жиру бесится баба.
— Что тебе люди? Тебе же не с людьми ложиться в постель каждую ночь. Думай о себе.
— Ты вот о себе подумала. С любимым живешь. Вечно в синяках.
— Лучше в синяках, да чтоб трусы на люстру от страсти закидывать. А ты — в потолок смотришь и выжидаешь, когда все закончится.
— Ты откуда заешь?
— А че тут знать? Почти все так живут, и ты живи. О людях больше думай.
Она выходила замуж за деловую хватку, за статус, и даже за собственный страх остаться старой девой. Но только не за него. Как человека она его и не знала, потому что не разговаривали. «О чем с ним можно разговаривать», — думала она. Удивлялась, как Андрей может часами беседовать с родственниками или друзьями. А он думал: «О чем с ней можно разговаривать, все равно не поймет. Прочитала за всю жизнь одну книжку тоньше поздравительной открытки…». Андрей и сразу видел, что говорить не о чем. Но когда понял, что большой и вечной любви ему не светит, решил жениться на той, которую ему дед присмотрел. Мол, в хозяйстве пригодится. Не раздражала — и ладно. И действительно, в хозяйстве она была поворотлива. Но его не покидало ощущение, что он ищет кого-то. Жена это чувствовала — у нее все время было недовольное лицо. А с чего оно будет довольным?
Андрей прятался от жизни на работе. Теперь ему за 40. Рубеж. И на этом рубеже встреча в солнечной Ялте.
— Мне надо было остаться строителем, — сказал Андрей Вере, обнимая ее на деревянной санаторской кровати. — А то всю жизнь занимаюсь не своим делом.
— Ты строитель?
— В юности был. Любил с нуля строить. Это осмысленный труд. До тебя ничего не было. Ты пришел — и появилось новое здание на земле. А теперь мелочишка: расторжение брака, хулиганство, кражи, драки…
— А из-за чего люди разводятся? — спросила Вера.
— Говорят — не сошлись характерами.
— Это стандартная версия. А на самом деле?
— Одна бабенка так и сказала: «Он не отдает мне супружеский долг». Мужик сказал: «Я у тебя и не занимал». «Он вам изменяет?» — спрашиваю. «Нет». «А почему тогда уклоняется от исполнения долга?». «Не знаю, это вы у него и спросите». Мужик говорит: «Вы понимаете, товарищ судья, она меня как прокатит на вороных — то не так, другое не так, рукожоп я несчастный, не мужик я. Выше падлы у нее не поднимался. А потом — какая койка? В койке-то уже ничё не маячит».
Вера засмеялась:
— Вот где правда жизни. А ты говоришь — не сошлись характерами. Любви нет у них и все.
— Да. У меня пример перед глазами был — дедушка с бабушкой. Любовь взаимная — одна на миллион. Дедушка все время ходил и под нос себе пел песенки. Бабушка была спокойная, ее ничем нельзя было вывести из равновесия. Хотя пережили столько, и детей хоронили… Но любовь. Когда она умерла в 90 лет, он замолчал, перестал всех узнавать, и через год тоже умер.
— Вот это любовь…
— Я всегда мечтал о такой.
Они обнялись крепко-крепко. У них было в запасе всего три дня. Вернее, три ночи.
Вера вся превратилась в улыбку, расцвела. Будто колючий кактус выпустил свой причудливый цветок. Это насмешка, а может быть, главная мудрость природы. Самые колючие и неприступные кактусы рождают самые красивые и нежные цветы. Редко, возможно, раз в жизни. И цветут они так ярко и так коротко. И от этого становятся еще трогательнее, еще пронзительнее.
Андрей с восторгом целовал этот цветок. Он погружался с восторгом в ее теплоту, а потом с восторгом извергал семя. А после разрядки к горлу подкатывала такая нежность, такая благодарность, что дыхание перехватывало. Не то, чтоб отстраниться — он готов был целовать ее всю до кончиков ногтей горячими губами. И делал это.
А за окном номера шуровали по деревьям летучие мыши. Шурх, шурх. Они разрезали чистый южный воздух. Они слепые, но ловят ультразвук. И Верино тело было настолько чувствительно, что, казалось, ловит ультразвуки.
Под утро они засыпали в позе эмбрионов. Друг за дружкой. Он обнимал ее сзади, а она держала его горячую руку. Их будто положили в теплую полость, где они под защитой.
— Ты от меня не отпотеваешь? — спрашивал Андрей.
— Нет, я от тебя греюсь, как от печки, — она сразу поняла смысл вопроса.
Он отдавал тепло, она грелась. Они совпали по температуре. Она могла подкидывать в печку топливо в виде своей любви. Печке нужен дом и хозяин. Вот Вера — дом, а Андрей — печка. И обоим хорошо. А две печки рядом не живут.
***
Настало время уезжать. Андрей провожал Веру до поезда. Стояли на перроне вокзала. Вера зареванная. Боялась боли, а тут вот — больно. Щемящее чувство одиночества. Человек, который ЕЁ по духу, ей не принадлежит. И никогда не будет. Она его больше не увидит.
— Ты правда меня любишь? — Андрей как-то удивился собственной мысли, произнесенной вслух. До этого они о любви не говорили.
— Я люблю тебя. Непереносимо, — искренне ответила Вера.
На секунду он задохнулся от гордости и счастья. Потом осознал, что это все — конец их истории. У них, как у поездов, разное расписание. А если пойдут не по расписанию, то столкнутся на одном пересечении пути — и это катастрофа.
Схватил ее в объятия:
— Не отпущу тебя. К черту, все к черту!
— Я рожу девочку или мальчика. И ты всегда будешь со мной, — успокоила Вера себя и его.
— А вас со мной не будет.
— У тебя семья, — Вера сразу поняла, что сморозила глупость. Что — он сам не знает? Это величина постоянная, константа. А Вера — переменное в уравнении.
Мимо них по перрону проносились корзины и сетки с фруктами. Люди хотели забрать с собой кусочек юга. Будто не знали, что привезут домой прогнившую кашу. Что свежо и прекрасно в отпуске на юге, непригодно в другом климате. Так и курортные романы — их невозможно взять с собой. Они не живут в другом климате.
Вера хотела ребенка — Андрей ей помог. Простая схема. Но почему тоска и чувство сиротства? Будто стоит один в лесу ночью, и хочется даже не выть на луну — ее хочется грызть. Беспомощный одинокий волк. Она хоть с ребенком будет, а он — без них.
— Иди. Лучше ты от меня уходи, чем я от тебя, — попросила Вера.
Андрей ее отпустил, и пошел сначала тихо, продираясь сквозь корзины и чемоданы, а потом почти побежал, не оглядываясь. Чтобы ветер выдул тоску.
В поезде под стук колес Вера понемногу успокаивалась. Ведь она везла внутри самый ценный багаж, который он мог ей подарить. Она чувствовала, что этот багаж — есть.
Андрей тоже, улетая на самолете, удалялся от событий со скоростью 500 км в час. И уже не осознавал — было, не было. Помнил почему-то ее большой нос, непропорциональный лицу. По идее некрасиво. А ему понравился именно нос. Какой у нее будет ребенок? — думал он уже отстраненно. У НЕЕ, а не у НАС. В единственном числе.
***
Вернувшись домой, Андрей старался не думать о Вере. И действительно, дела закрутили сразу. Он стал помаленьку отвлекаться. Но однажды ему приснился мальчик — белый, как лунь. Будто сначала он увидел себя маленьким, а потом понял, что это другой пацанчик. Но очень похожий, копия. И началась маета. Шел ли куда-то, стоял или сидел в кабинете, вел заседания, — ему везде было неудобно. В полной мере понял, что значит — места себе не находить. Сказать некому, поделиться не с кем. Поехать к ней? Посмотреть? Адрес он знал. Наверное, сын уже родился. Андрей почему-то был уверен, что сын. Но что он ей скажет? Я разведусь? Нет.
Решил позвонить. Заказал переговоры. Вера получила извещение и даже не удивилась. Она действительно родила. Мальчика — белого, как лунь. Пересуды ее не занимали. У нее есть сокровище, маленькое и теплое. Целых пять килограммов счастья.
В переговорном пункте из каждой будки доносились отголоски чьей-то жизни. Люди кричали так, будто хотели, чтобы их услышали на другом конце страны без телефона.
— Ты мне зачем посылку выслала, я же сказала — не надо! А? Че? Да, съели сгущенку ребятишки. Дырку проткнули и выпили. И скрыли… Да не говори! Нет, ниче больше не надо… А то он совсем распоясался, ниче делать не заставишь, только на диване лежать…
— Привезу… Ага. Встречай, поезд 37. Утром… А? Да в пять. В пять, говорю!
Вера дождалась, когда ее соединят с Андреем. Что он хочет ей сказать? Откуда-то из живота волна подкатывалась к сердцу. И сердце обрывалось, как на резком взлете качели. Волнение и предвкушение. Чего? А ничего. Просто голос услышать. На руках — самый ценный груз. Лежит и молчит. Только глазами лупит. «Смотрит, как правдишный! Что бы ты понимал», — с умилением подумала Вера.
Конечно, понимает — мешать сейчас нельзя. Вот и не пищит.
В переговорной будке, пахнущей искусственной кожей, Вера сняла длинную телефонную трубку.
— Вера, — Андрей сказал и сам не узнал свой голос.
— Андрей…
Они не поздоровались, как будто расстались сегодня.
— Ты как живешь?
— Я не одна. Теперь не «я», а «мы», — ответила она с улыбкой.
— А кто у тебя?
— Со мной человек, пять килограммов.
— Это как? — он будто отупел вмиг.
— Очень просто. И не просто.
— Кто родился?
— Парень. Здесь вариантов всего два.
— Как бы мне его увидеть?
— А зачем? Не сворачивай кровь ни мне, ни себе.
— Но сын-то мой.
— И спасибо тебе.
— Я себе места не нахожу.
— И здесь не найдешь. Оттуда сюда тянет, отсюда туда будет.
— А ты как одна?..
— Я не одна — говорю же…
–… Растить.
— Нам много не надо.
— Я вам помогать буду.
— Я знаю, что ты есть, и мне этого достаточно.
— Мне без тебя совсем хреново. Не могу я так. Разреши хотя бы звонить тебе.
В это время сын захныкал, а потом закричал в голос.
— Ну все, у нас истерика по графику, — крикнула Вера в длинную трубку.
— Как зовут-то его?? — пытался перекричать Андрей.
— А? Что? — она уже ничего не слышала. Повесила трубку. И не слышала, как он сказал «люблю».
Потом весь день страдала. Ну пусть бы приехал. Почему она думает о его детях? Об ее сыне кто подумает? Детей Андрея ждал весь мир — мама, папа, бабушки, деды. Ее сына не ждал никто, кроме нее. А чем он хуже? Он и так родился с прочерком вместо отца.
Потом Вера подумала — нет, все правильно. Зачем ей его половина? В середине жизни уже целого не получить. А Андрей ей нужен целиком, либо никак.
***
Родился Сережка в самом начале перестройки. Страна перестраивалась. Кто-то наживался на переделе государственной собственности. Для отвода глаз ее раздали людям бумажками. Ваучерами. Ты собственник. Живи не хочу, дивиденды получай. По базару, где прямо с земли на клеенках торговали варёнками, китайскими «адидасами» и «монтанами», ходили мужики с картонными табличками на груди «Куплю ваучер». «Зачем он им нужен?» — думала Вера. А мужики, не задумываясь, продавали свою долю государственной собственности за бутылку водки. Выпил и забылся на некоторое время. А то и навсегда, если паленая попалась.
Деньги «живые» перестали платить. Ее строительная контора успела превратиться в АО и раздать сотрудникам акции. А потом сразу обанкротилась. «Шарага развалилась», — так говорила Верина сотрудница. Стройки превратились в долгострои. Все кругом застыло и зияло пустыми черными глазницами. Кому нужен этот несуразный громадный дом культуры в центре города, когда людям нечем кормиться?
Вера осталась без работы. Страна перестраивалась — люди ломались. И не было никому дела до двух отшельников, живущих в однокомнатной малогабаритке. Они были слишком малогабаритными для такой огромной страны. Всего лишь одна клетка в штатном расписании, которую можно перечеркнуть. Всего одна клетка в многоквартирном доме, которая сливается с сотней таких же. Появились в обиходе новые фразы: «твои проблемы», «вам никто ничего не должен», «человек человеку волк».
Вера потыркалась в поисках работы. Но нигде никто не требуется. Безработица, безысходность, безальтернативность, безденежье. В это время все было «без». И она осталась без всего. Как пешка на шахматной доске — их много, и их не жалко. Они служат для фона.
Вера пошла в соцзащиту за пособием матери-одиночки. Как всегда, в окошечко. Кассирша в окошке ей сказала:
— Денег нет.
— Как нет денег? — не поняла Вера.
— А так, не перечислило казначейство. Нет денег в стране.
— Когда будут? — Вера не понимала, что государство способно оставить ее без куска хлеба. — Завтра, послезавтра?
— Не знаю, узнавайте… — неопределенно сказала кассирша.
— Я должна узнавать то, чего никто не знает! — от бессилия Вера разозлилась и голос сбился. — Мне ребенка надо кормить, а не узнавать ходить.
Женщина в окошке пожала плечами.
В этот раз Вера ушла домой. Помощи ждать неоткуда. Родители недавно умерли, причем один за другим.
На следующий день Вера опять пошла в соцзащиту. Но уже не в окошко, а в кабинет, где сидели тетки на одно лицо — все толстые, с короткими засаленными волосами.
— Я насчет пособия, — произнесла Вера.
— Тут все насчет пособий, — ответила одна тетка в черном балахонистом платье и с золотыми зубами спереди. — Видите же, какая очередь.
— Как мать-одиночка, — выдавила Вера. Ей казалось, это самое существенное уточнение. У нее ребенок, и она одна. Должны же ей помочь.
Вера терпеть не могла это социальное определение. Она всегда считала, что если мать, то уже не одиночка.
— Мне не платят, — пояснила она в растерянности, как будто это неясно было.
— А сейчас никому не платят, — балахонистая тетка даже не хотела поднимать глаз, рылась в картотеке. Своими делами занималась. У нее таких много — всем не посочувствуешь. Тем более, как она может отвечать за все государство? Где она деньги возьмет? Не напечатает же.
— Мне ребенка кормить нечем, — сказала Вера не своим голосом, глухим и жалким.
— Ну нет в стране живых денег, понимаете? — объяснила тетка. Решила, что вполне доходчиво. Посмотрела на Веру и снова отвернулась.
— А нам с голоду умирать теперь? — Веру затрясло, голос задрожал, запрыгал, как сердечная линия кардиограммы.
— Вы где работаете?
— Нигде, меня сократили.
У Веры произошел взрыв внутри. И оттого, что она не умела требовать, угрожать, и вообще не знала, как себя вести, ее просто накрыла волна ненависти. Она задохнулась, ноздри вздулись. И в этот момент тетка сказала:
— Найдите другой заработок. Ничем я вам помочь не могу.
Лучше бы не говорила. Дальше все произошло неожиданно и быстро.
— А зачем ты здесь сидишь, старая сука! — закричала Вера, не владея собой, как будто в этой тетке было все государство. И с этими словами схватила тетку за шиворот. Хотела припечатать к столу, но вдруг почувствовала, какой засаленный и грязный этот шиворот. Вере стало противно до тошноты. Тетка как раз подскочила, и не по годам резво выбежала из кабинета с криком:
— Уберите эту ненормальную!
Вера обмякла и упала на деревянный, прошорканный толстым задом стул. Уткнулась в открытку под настольным стеклом: веселый заяц нес цветы кому-то на день рождения. Наверное, этой засаленной тетке. Вера брезгливо посмотрела на свою руку, которой хваталась за грязный воротник. Рука ей тоже казалась грязной.
Народ переполошился, другие бабенки забегали. Все было молниеносно. А Вере казалось — как в замедленной съемке. Она уже не чувствовала себя. Доносилась слова:
— Дура, истеричка, сумасшедшая… Пришла тут права качать…
Как будто речь не о ней, а она наблюдает со стороны: вот ее выводят из здания со словами «скажи спасибо, что милицию не вызвали, а то бы сидела сейчас в участке, ребенка бы забрали органы опеки».
Веру накрыла апатия, она брела по водянистым весенним улицам и черному, опаленному солнцем снегу. Она помнила только этот сальный воротник и зайца со цветами под стеклом. Вера наступала прямо в глубокие лужи. Холодная талая вода хлюпала в расклеенных сапогах.
Дома ее ждал голодный ребенок, и она не знала, как смотреть ему в глаза. Если бы поскандалить — то хотя бы с результатом. А тут — ни результата, ни репутации. Вера ничего не добилась. Надо было как-то по-другому… Но как? Ей никогда не приходилось бороться за свои права. Она верила в порядок и справедливость, но не могла поверить в беспредел. Государство ей не защитник. С этим надо как-то жить. Два высших образования жить не научат.
***
С полными сапогами талой воды Вера зашла в свою однокомнатную клетку. Пятилетний Сережка сидел спокойно за столом и рисовал. Он был не в садике — приболел. Он уже спокойно оставался дома и не думал пакостить. Боялся расстроить маму. Его белая голова склонилась над клетчатым тетрадным листком. Сережка старательно наклонялся то в одну сторону, то в другую, раскрашивая человечков карандашами «полицвет».
Конец ознакомительного фрагмента.
