Талисман Шлимана

Ольга Озерцова, 2020

Детектив финалиста премии «Русский детектив 2021» в номинации «Дебют года». Книга высоко оценена жюри, в состав которого вошли такие культовые писатели, как Майк Омер, Татьяна Устинова, Вячеслав Прах. В маленький городок Градонеж приезжает группа ученых-археологов. Они ищут знаменитый талисман Генриха Шлимана, способный помочь разгадать тайну убийства ахейского царя и древних пророчеств. Однако в городке происходит серия странных кровавых расправ. На одного из ученых также совершается покушение… Очевидно, что все эти преступления напрямую связаны с миссией археологов – кто-то не хочет, чтобы она увенчалась успехом…

Оглавление

Из серии: Третий Китеж

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Талисман Шлимана предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

Крик Дива

Глеб уехал в маленький город Градонеж, а я решил дописывать статью, давно обещанную для сборника. Я сидел за городом и смотрел на нашу уютную речку, золотистую кору сосны, и мне вспомнилось: «О, пена морская, святая пена морская…» Здесь у нас все по-другому, даже жара в Подмосковье селит в душе томление. Откуда-то из лесу доносятся песни и смех — наверное, туристы. Слабый ветерок принес дым костра. Мне хорошо в этом месте. Им в XII веке оно тоже нравилось, раз они построили тут деревню и пристань. Как все-таки наша жизнь отличается от жизни людей древности. Им бы многое сейчас показалось либо чудом, либо бредом. Вот я вчера еще смотрел на море, был на Крите, а сегодня уже здесь. Такие путешествия они представляли себе возможными разве что верхом на бесе, как в одной древнерусской повести. А как же иначе летать по небу? Облако отражается в реке. А вот небо… Много сотен лет назад, наверное, было такое же небо. Интересно, люди, которые смотрели на него, были такими же, как мы, или другими?.. Странные мысли приходят ко мне, когда пишу эту статью, и как-то некстати. Хотя, может быть, наоборот? Наверное, мне просто трудно переключиться с поездки на Крит и минойской древности на средневековые тексты. Меня волнует загадка этой культуры, исчезнувшей и вновь открытой только в XX веке.

Эта красивая цивилизация была внезапно разрушена в XV веке до нашей эры, скорее всего, землетрясением на острове Санторин (бывшей Фере)[6]. Часть его погрузилась в море. По одной из теорий, это отразилось в легенде об Атлантиде. За что рок был так безжалостен к минойцам? Случайность?

…И с той страстью, с которой жители Страны песков строили свои пирамиды, он пытался понять…

Разрушенный Крит захватили воинственные ахейцы, их поход на Трою в XIII веке до н. э. воспел Гомер. А потом последовали пять веков молчания, исчезли письменность, искусства, люди разучились строить не только дворцы, но и обычные дома. И вдруг вновь — Гомер, Эллада… Однако следующие почти две тысячи лет поэмы об ахейцах казались поэтическим вымыслом, и люди жили, не зная о красоте критской, микенской культуры до Шлимана, Эванса, раскопок города Акротири на Фере.

Но сейчас передо мной совсем другое время и другая история. Я пытался вчитаться в летописные формулы. У них простой, ясный и величественный слог: «О, велика скорбь, и велика беда на всех человецех». И вдруг мне почудилось что-то общее между строками древнерусской летописи, тем, что было на Крите, и чем-то еще, совсем близким нам. Это было так неуловимо… Я всегда раньше любил это чувство: вчитываешься в древний текст дальней эпохи, и приходит забытая ясность, похожая на ясность прошедшей любви, только более ясная. И боль и радость давно живших людей встают передо мной, и мне понятна их жизнь, хотя так мало понятного в своей. Странное чувство. Иногда оно приходит как наваждение. Их слова жгут, они как сгустки крови или несбывшихся надежд. Как все, что не удалось умершим под мечом, в плену, в огне…

Мы, с беспомощностью наших теорий и великим прозрением нашего поиска, когда старое забытое слово вдруг начинает оживать — мы в наших статьях, диссертациях и лекциях возвращаем его.

Я раздвинул траву, дотронулся до земли. Она была горячей.

«Леса горели так, что птицы задыхались от дыма и падали на землю, потому что не могли лететь. И люди уходили и не знали куда. О, великая скорбь, и великая беда на всех человецех. И текла кровь по земле, как река сильная, грехов ради наших». Эта странная боль, это странное ощущение, будто я что-то должен людям, которые прожили и останутся в безмолвии (по Платону — «немотствуя»)… Нет, я не должен. Я вглядываюсь с той теплотой и нежностью, которые чувствуешь к ребенку или к любимой женщине. Были же там, тысячи лет назад, и красота, и великие страсти, и боль — и все это для нас в безмолвии?!

И чей-то ответный взгляд, ждущий и тихий…

С тем же чувством я всматривался во фрески и картины, и среди разрушений на картине Бакста «Античный ужас» виделся мне иной женственный лик, легкий и беспечный, как профиль, что мелькал на фресках в Кноссе, безымянный. «Как имя твое? Я хотел бы услышать твое имя».

…И с той страстностью, с которой создается все великое, от пирамид до песен, он пытался понять…

Я снова вчитывался в цитату из летописи: «В лето 6748[7] везде были дым и гарь, и люди не знали, куда брели».

Боль — это еще не так страшно. Страшно, когда не знаешь, куда идти. Что они искали тогда, когда все погибло? Уж не в этот ли Градонеж они ушли, куда уехал сейчас Глеб? Забавный городок. Его жители считают, что все катаклизмы русской истории их почти не затронули. Что они сумели сохранить то, что другие не сберегли. Легенда эта — плод местного патриотизма, но то, что в градонежском музее хранятся интересные рукописи начала XX века, это точно. А когда я рассказал Глебу еще и о том, что там некоторое время снимал дачу сначала Шлиман, а потом его сын Сергей, Глеб сразу туда и поехал. Особенно когда узнал, что мой коллега Афанасий писал мне перед смертью как раз из Градонежа.

А ведь многим его внезапная смерть кажется странной. И человек с конференции упоминал моего утонувшего коллегу. Я почему-то начал волноваться за Глеба, тем более связь там плохая. Но вот наконец СМС: «У меня все хорошо, есть интересные находки. Связь исчезает, если получится, завтра напишу подробнее».

Глеб отослал, как ему показалось, успокоительное СМС Александру Владимировичу и задумался о том, что только что произошло и о чем он по совету местного краеведа Вадима решил пока никому не рассказывать. Даже профессору и Ане. Даже о том, что их коллегу, возможно, убили прошлым летом и это не было несчастным случаем. Кстати, Александр Владимирович ведь предупреждал, что здесь может быть опасно. Но все складывалось удачно. До вчерашнего дня.

Глеб посмотрел вдаль. Он стоял на высоком холме. Внизу блестела речка, а справа — озеро вдалеке. В этом простом пейзаже таилась странная притягательность. Когда Глеб только приехал и впервые вот так же вышел сюда, он почувствовал, что если не хочет, чтобы это чудное место стало ему потом постоянно сниться, он должен остаться здесь подольше и погрузиться в это дурманящее наваждение запахов липы, трав и золотистого меда.

Впрочем, археолог Николай Бугров мечтал об иных ароматах. «Запах гнили, Глеб, — вот это да! Это то, что обычно связано с находками берестяных грамот!» Потом по просьбе Николая Глеб начал собирать здесь фольклор, и тихая красота этого места начала обрастать легендами и преданиями. Некоторые странным образом были похожи на легенды о талисмане Шлимана, которые в последнее время ему часто приходилось слышать. Да, он не ошибся, приехав сюда. Становилось все интереснее и интереснее.

Археологи жили в сельской школе, находившейся в деревянном здании бывшей усадьбы XIX века. Летом здесь хранили найденную ими керамику. Двое учеников разбирали ее, из окна доносилось их пение с радостным припевом: «Опа! Опа! Ноги из раскопа!» Пахло липой, разнотравьем.

Николай целыми днями пропадал на раскопе и ночевал в школе, а Глеб жил то здесь, то в гостинице Градонежа, находившегося в трех километрах отсюда. Еще там был неплохой ресторан. Гостиница была устроена в каменном особняке, который представлял собой замечательный образец русского модерна начала ХХ века. В нем причудливо сочетались древнерусские мотивы (наличники, крыльцо) и готические башенки и балконы, что делало его похожим то ли на средневековый замок, то ли на дворец какого-то сказочного города.

Но все же Глебу больше нравилось в школе с археологами. Деревянный дом, запущенный сад, костры по вечерам, печеная картошка, шашлыки, терпкий вкус местных напитков — настоек и медовухи, песни под гитару и разговоры… В такие вечера Глеб гадал, зачем люди создают легенды о таинственных городах вроде местных преданий о Третьем Китеже, когда прямо здесь так просто и хорошо?

А потом случилось первое из череды событий и убийств, о которых он не хотел писать ни профессору, ни Ане. Рядом с разрушенной ротондой, у больших камней, над обрывом.

С утра все начиналось очень хорошо. Ему наконец-то удалось достать часть подлинника исторического романа начала XX века, которым многие так интересовались, и даже медальон (или его копию), возможно, принадлежавший его неизвестному автору. По сведениям Вадима, все это, в том числе и роман, связано с кладом XII века, хранившимся в одной из местных усадеб, но пропавшим во время Гражданской войны. Именно об этом Глеб думал, возвращаясь из города в школу, чтобы посоветоваться с археологом.

Ему нравилась тропинка вдоль озера, по которой он шел. Идешь по высокому берегу, поросшему вековыми соснами, внизу под обрывом лежат огромные камни, а сверху причудливо торчат корявые корни деревьев. Глебу виделась в этом суровая красота северной сказки. Но через несколько шагов берег погружается в болотистую топь. Там, где в озеро впадает быстрая речка, — омуты и бурлящий поток. В лунном свете это место выглядело еще таинственнее. Река вдали блестела загадочно и странно. Но вот луну закрыли тучи, и пошел дождь.

Пока Глеб пробирался сквозь мокрые кусты, он все время думал об авторе романа и вдруг понял, что его убили, иначе он успел бы все опубликовать и свои находки тоже. Глеб так ясно себе это представил, ощущение было таким острым, что он внезапно остановился.

И это его спасло.

Что-то тяжелое ударило его по плечу, хотя, очевидно, метили в голову. От неожиданности и пронзительной боли он поскользнулся. Дождь полил еще сильнее. Кажется, нападавших было трое. Глеб успел ударить одного, другой сорвал с его плеча спортивную сумку. Земля скользила под ногами, не удержавшись, Глеб чуть не упал с обрыва, в последний момент успев ухватиться правой рукой за корень дерева. Вниз что-то посыпалось, с неприятным звуком ударилось о камни. Да, сорваться с такой высоты — безрадостная перспектива. Хорошо, что хоть нападавшие убежали.

Лил дождь, дул сильный ветер, дерево скрипело, и каждую секунду корень мог обломиться. В темноте было плохо видно. Но Глеб не зря любовался живописной природой. Он вспомнил, что левее берег понижается и начинается болотистое место. Надо только достать рукой до корня другого дерева, а потом вон до того кустарника. Корень его выдержал, до куста удалось дотянуться, но как только Глеб, с трудом ухватившись за ветки, попытался повиснуть на них, он сразу полетел вниз вместе с отвалившимся куском берега.

И оказался в болотной жиже. Кажется, кроме плеча, ничего не болело, только весь он был перемазан грязью. Ливень внезапно кончился, из-за туч снова выглянула луна. Рядом валялся большой ком земли, оторвавшийся от берега, и сильно пахло гнилью. Да уж. Зато падать было мягко. Можно сказать, спасительный аромат. Недаром его так любит Николай, для него это аромат археологических открытий.

Вот, кстати, и венчик… то есть горлышко от горшка торчит. А вон там еще что-то интересное, возможно, лунница, древнерусское женское украшение. Он попытался разглядеть, что еще есть, но это оказалось бесполезно — слишком грязно и плохо видно. Наверное, здесь когда-то было селище, вроде тех, что Коля уже раскопал неподалеку. Пусть сам и разбирается. Глеб положил комок земли с торчащими из него находками в карман испачканной куртки.

Вечером он отдал находки Николаю и перед сном решил перечитать часть романа, которую успел сфотографировать, в надежде понять, что за тайны в нем скрыты. Листы рукописи остались в сумке, которую у него отобрали. Интересно, почему на него напали? Не из-за этого же романа?

Речь там шла о двух отроках и калике Вавиле, о Древней Руси ХII–XIII веков, о «самой веселой корчме», о мастерах и о каком-то странном камне.

Все как завороженные слушали одного мужа, которого многие называли Мастером. Большой, с круглыми, как румяные яблоки, щеками и маленьким носом, он рассказывал и махал толстыми руками с сильными распухшими пальцами.

— Ну что же, друзья мои! Думаю, вам ведомо, а кому нет, тот сам виноват, что перекресток трех дорог, где стоит корчма, некогда был самым веселым местом на нашей земле, а может быть, и на всем свете. Почему оно так — и самому старому колдуну неведомо, а только это истинная правда. И вот там-то творились вещи небывалые. Однажды проведал о том один добрый человек по прозвищу… как бишь его звали, я и забыл, потом вспомню. Так вот, был он нрава веселого, но и дерзкого… Гийом, — прервал он свою речь, — что ты там увидел?

Во время его речи отрок склонился над столом, пытаясь рассмотреть диковинного зверька с выпученными добрыми глазами, изображенного на краю чаши.

— Как дивно. На той церкви, у которой я родился, тоже были такие, только страшнее. Мне еще про них наш пресвитер рассказывал.

Мастер долго и серьезно глядел на отрока.

— Любы тебе они?.. Где-то теперь Збыслав? — Он тяжко вздохнул. — Добрый был мастер, таких рук вряд ли еще найдешь. Помнишь его, Гюрята? — обратился он к корчмарю.

Насмешливые глаза того будто затуманились, когда он проговорил:

— Добрый, это правда. Как не помнить — задолжал он мне однажды. Сидит, а из-под рук у него такой чудный зверек выходит и будто плачет. Я ему говорю, подари мне его, и никаких кун мне от тебя не нужно. А я, вы знаете, люблю красу да дивность. «Добро у тебя в корчме, — отвечает он. — Да и я так просто сидеть не могу. Коли хочешь, я тут у тебя с радостью разных диковинок исхитрю». И вправду, вон сколько всего вырезал. Да и не он один — многие мой мед мне узорами отплатили. А мне любо, посмотрите, сколько тут чар да дивностей, будто колдовство. — Он гордо обвел руками избу. — Да, многие у меня мастера побывали, но у Збыслава, не в обиду другим будь сказано, в руках вещая мудрость была. И душа чиста, как родник. А вот судьба его тяжкая. Где-то он теперь, жив ли, кто знает…

— Дивный был мастер, — проговорил муж с красивым лицом, сам делавший чудные украшения.

— Да, подобный ему вряд ли когда родится, — вторил и тот, кого все самого называли Мастером.

— Ну уж! — возразил скоморох. — Не он один, есть у нас и другие! Да вот хотя бы ты — из твоей души и твоими руками такое создалось, всем городом тому храму дивуемся! А слышал ли ты… Я тут был на пиру у князя. — При этих словах скоморох гордо обвел всех взглядом. — И там узнал я, что князь новую церковь хочет ставить. Да какую-то дивную, не такую, как раньше. Не поймешь, что он надумал, но слушать о том любо. А кому, кроме тебя, по силам такое чудное исхитрить?

— Я теперь только языком строю. — Мастер показал свои распухшие пальцы и снова обратился к Гийому: — А вот этого вот зверька, что тебе понравился, Збыслав в дальних странах увидел.

— Да Гийом может спеть нам и песни трубадуров!

— О, его стоит послушать, он много знает, — сказал гость в иноземной одежде.

Гийом смотрел на присутствующих как-то тихо, но пристально.

— Я знаю только то, что слышал от трубадуров, когда был еще мал. И хоть иногда я и пытался те слова повторять, все они как-то по-другому складываются у меня.

— Да как можешь, так и расскажи, — попросил золотых дел мастер.

Увидев, что его слушают, отрок заговорил, его лицо стало ясным и голос вдруг таким неожиданно звонким, что все обернулись к нему.

— Пришли варяги из Заморья. Море было суровое, то серебристое, то черное. И когда оно пенилось, сердясь, корабли, как щепки, гибли в нем. И потому люди, что рисковали плавать по нему, были дерзки, смелы и находчивы. Они любили битвы, добычу…

— А жен? — заинтересованно спросил Вавила, высокий калика с рыжими волосами.

— Жен? Любовь викингов — как их море, есть в ней суровость. Про жен чудные песни слышал я в других странах.

— А как же Харальд, что пел о нашей Елизавете? Сказывают, хороша была княжна и нравом гордая.

— Елизавета — то особая песня.

— Дай, Вавила, отроку досказать, — вмешался корчмарь. — Кроме жен, на свете еще много чего есть дивного. Мы хотим про викингов послушать.

Отрок продолжил:

— Холодно было в краю их, и много крови лилось. И пришли они в южный край, а потом и на остров.

— И там-то слышал ты уж другие песни и чудные сказки. Мнится, они и поманили тебя в дальние края. Расскажи-ка их, — попросил гость в иноземной одежде.

— Да, поют там о любви, о белокурой Изольде и Тристане. А в Шампани я слышал, как в замке прекрасной графини Марии, сестры французского короля, чудно пели про Грааль.

— Ну, про него ты, видать, много слышал. — И гость, вдруг словно пораженный внезапной мыслью, воззрился на отрока уже хмельными глазами. — Уж не собрался ли ты его искать, Гийом? Уж не затем ли ты так хотел отправиться в Гардарику? Будешь ли ты с нами возвращаться, как отплывем отсюда?

— Еще не знаю, я потом решу.

— Вот оно… А глаза-то у тебя как блестят! Такие-то его и ищут. О, я много видел! — Иноземный гость от крепкого меда корчмаря окончательно захмелел, и страстная речь его была сбивчива. — Везде люди ищут… что они ищут… Грааль… Камень то или чаша — по-разному говорят. А в нем либо мудрость, либо счастье. А некоторые думают, что его вообще нет. Вы посмотрите на Гийома, на его глаза. Расскажи-ка ты братии про Грааль!

— Я и вправду слышал, про рыцаря. Он шел по длинной дороге. Он усомнился в Боге. Но вот однажды увидел Грааль. В том чуде — предвечная сила. Будто кто его видит, тому тайна открывается. Там вечная юность, краса, истина. И яства неземные.

— Какие яства?

— Разные, какие кто пожелает.

— Вот это по мне! — Вавила отхлебнул меду. — Такое и я пошел бы искать! А знаешь, Гийом, что я тебе скажу? Наш хозяин тоже одну ворожбу знает, вроде как от твоего Грааля. Что это вы мало пьете? В этой вот чаше, может, тоже есть тайная сила!

И они выпили, и золотистый крепкий мед чудно заворожил их непривычные к тому головы. И в этой светлой дымке Гийом, для которого тайна Грааля и вправду блестела вдали, как манящая песня, слышал пьяные и задорные голоса.

— Вот вы смеетесь над отроком, — заметил красивый золотых дел мастер, — а может, этот Грааль и вправду у нас. Краев-то глухих у нас много. И чего только люди про них не рассказывают.

— Как ты сказал — Грааль? — Кузнец нахмурился, что-то припоминая, поднял отяжелевший взгляд от чаши. — Уж не про него ли те двое говорили? Пришли подковать коня, а я, прости господи, хмелен был, толком их не разглядел, так голова болела. Однако ж за дело взялся. А они вроде мужи-то как все, и кони хорошие, а между собой такую безлепицу молвили, точно помешанные или юродивые. И вот про камень какой-то… Может, он и здесь, говорит один, а может, его увезли, спрятали, а живущие здесь называют Бел-горюч камнем. Уж зачем он им был нужен, не помню, однако заплатили хорошо.

— Это правда, всякое говорят. Будто есть у нас такие места на земле, где черт-те что творится, то ли колдовство, то ли такое, что и сказать о том не знаю как, — заметил корчмарь.

— И я от нашего пресвитера тоже об этом слышал еще давно, в моем дальнем краю. И с тех пор очень хочется мне узнать об этом. — И Гийом вопросительно посмотрел на бражников.

— А вот когда вы пришли, Мастер про такое и рассказывал. Про самое веселое место, про корчму да и про многое другое.

Тут в избу вошли трое с гуслями, а за ними еще высокий однорукий человек, сразу молчаливо усевшийся в углу. Дверь они оставили приоткрытой. Старший из гусляров проговорил:

— Ух, и жарко тут у вас, братия! И изба натоплена, и вы, видать, все тут очень горячи, или слова ваши как огонь. Или мед у тебя, корчмарь, особенный.

Корчмарь поставил перед ними чаши.

— В меде у меня есть свой жар, что верно, то верно. Посмотрите-ка на них на всех. И сами попробуйте.

— Еще бы к твоему меду потешили бы вы странников забавной какой сказкою.

— Истинно говорят: дай премудрому вина — премудрее будет, — заметил Мастер. — Отроки, налить вам еще? Выпьем, Гийом, Влас!

Гийом и вправду следил за их речами сквозь сладкую мглу. Мед корчмаря оказался для него дивным напитком.

— А вот еще что про ту корчму сказывают, — продолжил Мастер. — Шел к той корчме муж, в одной руке нес уголья, а в другой воду. «Что это у тебя?» — спросили его. «А вот хочу я залить ад и поджечь рай. Чтобы творили люди добро не из страха перед геенной и не ради рая, будто ради награды, а из любви. Ведь любовь есть Бог, а Бог есть любовь».

— И чего только в моей корчме не услышишь, — вставил корчмарь.

— Это верно. А я знал человека, который тот камень видел. Хотя он, думаю, погиб в плену, — подал голос скоморох.

— Будет тебе врать-то. — Вавила оглядел скомороха. — Ты еще скажи, что до Ярилиной веси доходил и до Бел-горюч камня. И даже до разноцветного рая.

— Ну, там я не был. Но, может, догадываюсь, где туда пролегает дорожка.

— Ну и где же? — спросил золотых дел мастер.

— Будто ты не знаешь. К тебе много народу ходит, небось слышал.

— Кабы догадывался, не спрашивал бы, — пожал плечами золотых дел мастер.

Во всем его облике, казалось, отразилась красота тонких, искусно сделанных вещей, от женских безделушек до церковной утвари, которые ценились не только в их городе, но и в иных краях. Он не был одет роскошно, но фибула[8] на корзно[9], гривна и перстни на гибких пальцах были полны той простой изысканности, что часто сопутствует Божьему дару.

— Я думаю, та диковинная корчма, о которой рассказывал Мастер, стоит как раз на пути к Ярилиной веси.

— Ох, Местята! Ты как меду набираешься, так всякую безлепицу несешь, — заметил Мастер.

— Ну, я бы так сразу ругаться не стал. И коли не все принимаете, то хоть половину, а коли не верите, то зачем спрашиваете?.. Я вот еще слышал, что тот городок, Третий Китеж, что Изяслав основал, тоже стоит на дороге к Бел-горюч камню и Ярилиной веси… А тебе-то самому про Ярилину весь кто говорил? — обратился Местята снова к золотых дел мастеру.

— Как и всем, разные люди. Да вот хоть однажды, помню, боярышня, зашедшая в мастерскую, про нее помянула. Увидела у меня одно изделие и спрашивает: «Что это за чудный камень у тебя? Уж не из Ярилиной ли веси? Такие только там бывают». А он и вправду попал ко мне по случаю, а откуда — не знаю. Зашел под вечер человек в корзно, разбудил меня, я даже лица его не рассмотрел. «Не можешь ли ты, — говорит, — мастер, оценить эту безделицу? И можешь ли сделать такую же?» И протянул мне. Странная была вещица, а сам камень и того дивнее. «Дозволь спросить, откуда он у тебя?» — спрашиваю. «А не все ли тебе равно? — говорит. — Считай, что достал я его в Ярилиной веси». «Не могу я, — отвечаю, — взять его у тебя, коль не хочешь сказать, откуда он, а лишь сказки рассказываешь». «Ты что, — говорит незнакомец, — боишься, он краденый?» «Не хочу тебя обидеть, но бог его знает, все на свете бывает. Зря ты пришел ко мне. Да и не могу я его сейчас рассмотреть — темно». «Тогда я оставлю его до утра». Сказал и пошел прочь. А от двери крикнул: «Если не вернусь завтра, делай с ним что хочешь».

— А дальше что? — спросил корчмарь.

— Хоть и темно было, только одна свечка тогда у меня горела, но очень хотелось мне его разглядеть. Все на нем переплелось, узоры разные. Ну, очень уж плохо было видно. А тут вдруг входит эта боярышня. Заглядывают они ко мне по моему ремеслу часто, но на эту я про себя чертыхнулся. Вот, думаю, принесло не ко времени! И стала она всякие мои изделия смотреть, попросила и тот камень. И ну его вертеть! К двери поднесла, открыла ее, луна была яркая, а у девок глаза-то острые, видать, что-то и разглядела. «Хорош, — говорит, — прямо как из Ярилиной веси». И как она это сказала, запало мне что-то на ум, будто заноза, и что это, не пойму, и словом не скажешь. Да и странно, мне как-то в тот вечер томно было. Из двери раскрытой послышались соловьиные трели и еще что-то. И какая-то нить, поначалу неясная, появилась. Но, однако же, виду я не подал, от этих девок, думаю, одно наваждение. «Мне, — отвечаю ей, — какая разница, хоть из Ярилиной веси, хоть из Вырья, только бы все по-честному». Ушла она скоро. И ведь не пришло мне тогда в голову, отчего это они про Ярилину весь поминают. И лиц их не было видно, боярышня та тоже закутана была. А может, и не боярышня-то вовсе, кто ее знает, что за девица. Ночью я все о том думал, и потом мне сны какие-то чудные снились. А утром глядь — а камня того уже и нет. Но и человек тот тоже не пришел, хоть я и прождал его целый день.

— Один тать принес, другой украл, — заметил кузнец. — Сам говоришь, дверь раскрыта была.

— А может, это боярышня? Уж очень он ей понравился, — предположил Местята.

— He может того быть.

— Ну, не скажи! Жены у нас такие, что бог их знает, что у них на уме. Может, и не эта, а какая-нибудь другая утащила, как сорока. Много же их к тебе ходит. А от всех этих твоих узорочий, каменьев и хитрых безделиц у них у всех будто ум мешается, — вздохнул Вавила. — Принесешь ей перстенек, и слова такие ласковые сразу наговорит — ты и свет очей ее, и как видит тебя, словно обмирает, ну прямо сейчас на землю упадет. Нет чтобы мужа так, без подарка приветить! А уж коли нет ничего, как вот сейчас у меня, то лучше к ним и не соваться.

— Ну, Вавила, ты опять про жен… Если и девица утащила, то, думаю, не из простого любопытства, — сказал Мастер задумчиво. — Может, то был камень Шамир, который нашел Соломон, чтобы построить храм Господень. Говорят, такой камень особо мастерам помогает, когда они ищут свой путь. Или, может, то был тайный змеевик, что, по новгородскому пророчеству, поможет, когда придет погибель на нашу землю. Но мастера спасутся и спасут и камень…

Мы не умолчим, а скажем:

и тому чуду дивуемся,

как иные мудрые

ищут тайный камень

и знаки на его пути.

— А имени его не знают. Кто говорит, Бел-горюч камень, кто — Синь-камень, а франки называют еще как-то…

После этих слов другими чернилами и другим почерком очень неразборчиво было приписано:

Камень, что хранится здесь, и предсказание о том, что мастера спасутся и спасут камень — ложь то или правда, не ведаю.

И это было так, нам дано было подняться перед тем, как великие бедствия придут на нашу землю.

И с той силой, как некие мудрецы ищут камень, так и я мечусь в своей жизни.

И если ты прикоснешься к этому, древние тайны начнут тебя преследовать, они будут тебе сниться. Потому и многие из наших путешествуют — кто в Египет к пирамиде Джосера, кто на Крит к Эвансу, открывшему минойцев. Но прежде найди тот лесной монастырь. И то, что там осталось…

На этом отрывок обрывался. Глеб подумал, что разбираться с этим лучше на свежую голову, и лег спать. Ночью ему приснился странный сон: два мастера, старик и мальчик, идут по пепелищу к сожженной деревне…

А утром… Это было замечательное утро в начале ужасного дня удивительного открытия и убийства (или несчастного случая, так похожего на убийство).

В восемь утра к нему стремительно вбежал Николай — высокий, белокурый. Таким Глеб представлял себе русского богатыря Микулу Селяниновича (тем более тот получил свою силушку от земли, а археолог тоже часто в ней копался). Он нес в руке бутылку травяной настойки. И у него было странное выражение лица.

— Глеб, ты себе не представляешь, что ты нашел!

— Думаю, то, чем вы забили уже полдома — вашу любимую керамику двенадцатого века.

— Какая керамика? Где ты подобрал то, что вчера мне принес?

— Да там же, куда и свалился, под обрывом.

— Вместе с лунницей и черепком ты принес берестяную грамоту! Не зря я говорил, что дерево здесь сохраняется не хуже, чем в Новгороде. Но дело не в этом. Грамоты сейчас находят во многих местах, но эта довольно легко читается. Ты знаешь, что там написано? Это тебе не перечисление долгов или товаров, как на большинстве из них!

— Судя по твоему сияющему виду, это кусок «Слова о полку Игореве».

— Почти! Второго по красоте и загадочности произведения того времени!

— Неужели «Слова о погибели земли Русской»?

— Вот именно!

— Если это так, то, в самом деле, это не менее таинственно, чем «Слово о полку Игореве». Существуют только два его списка, и оба оборванные, там только начало. Меньше только «Поучение Мономаха» — один, и «Слово о полку Игореве», списка которого вообще нет.

Поставив бутылку на стул, Коля бережно протянул Глебу два кусочка стекла, между которыми лежала грамота. Он только так смог обработать ее в походных условиях. Но грамота оказалась такой хорошей сохранности, что можно было разобрать часть текста.

— Смотри, почти точная цитата из «Слова о погибели…». А вот это тебе ничего не напоминает?

— Очень похоже на предложение из исчезнувшего романа.

Глеб принес из комнаты стаканы и разлил настойку.

— За это надо выпить. Ты понимаешь, что получается? Ведь все списки «Слова о погибели земли Русской» так же, как и сгоревший «Слова о полку Игореве» — поздние, не раньше шестнадцатого века. А тут очевидный тринадцатый век!

— Похоже, это открытие! И какое!

— И это еще не все! В романе герой говорит фразу, которой нет в списках «Слова о погибели…», но она есть в той берестяной грамоте, что мы нашли. Кроме этой фразы, там еще есть цитата из «Слова о погибели…».

— И это значит, что автор не все выдумал, а использовал неизвестные нам источники, утерянные рукописи и предания. И тогда многое, про что упоминается в романе, может оказаться не фантазией, а реальными фактами.

— И про Бел-горюч камень, и про талисман, и про клад… Самые ценные найденные в России клады — домонгольские. Оно и понятно, люди их спрятали, а потом не смогли взять. Я в музее рядом с рукописью романа видел страничку какого-то местного краеведа с записью о кладах. Там упоминается рассказ «Киево-Печерского патерика» о том, как монахи Феодор и Василий не отдали варяжский клад князю Мстиславу даже под пытками. Там же, по его мнению, хранились древние славянские источники «Повести временных лет». Из Константинополя привозили в Киев ценности и книги и иноки-греки, жившие в Киево-Печерском монастыре, и мать Владимира Мономаха, византийская принцесса. Все это оказалось у Андрея Боголюбского после взятия Киева, и в 1174 году его убийцами или иными приходившими грабить людьми было увезено, как сказано в Ипатьевской летописи, «прочь». А неизвестный краевед предположил, что «прочь» — это как раз сюда, в Градонеж. Он еще писал, что, по достоверным местным преданиям, был там особый камень, змеевик, копия греческой геммы, попавшей сюда то ли с греческим митрополитом, то ли с матерью Мономаха. И его будто бы видел Шлиман. И в девятнадцатом веке местные любители истории сделали со змеевика копию, которую у тебя вчера отняли вместе с рукописью.

— Как у тебя глаза странно блестят, — заметил Глеб. — Я недавно смотрел передачу про заколдованные и проклятые клады и про археологов, убитых из-за скифского золота. Возможно, это объясняет, почему вокруг происходят эти странные события. Кто-то очень хочет нам помешать, выгнать отсюда. Понятно даже, почему на меня напали.

— А мне непонятно, — возразил Николай. — Ведь не было же известно, что такого таинственного в этой рукописи.

— Значит, те, кто напал, догадывались. Традиция здесь такая — верить в легенды.

— Очень может быть… Ну, кто бы это ни был — черные археологи, криминальные элементы, бизнесмены, секты или кто-нибудь еще, — они случайно помогли нам. Не спихнули бы они тебя с обрыва — не попала бы к нам эта берестяная грамота.

— Но теперь хоть можно предположить, почему рукопись украли. Кроме всего прочего, там могли быть приписки на полях о каких-нибудь средневековых источниках романа и о том, где был спрятан клад. Антонина, хозяйка гостиницы, говорила, что сокровища там еще остались.

— Разгадать бы таинственные намеки романа… И про Грааль тоже.

— Не так уж и странно, что автор его упоминает. Между прочим, моя гипотеза про Грааль вполне приемлема. Впервые она пришла мне в голову, когда я еще в студенческие годы был в фольклорной экспедиции. Легенды возникают из многих устных сказаний, потом их записывают, подобно тому, как в образе Владимира Красное Солнышко смешались представления о Владимире Первом и Владимире Мономахе. В Средние века в фольклоре не могло быть иначе. Просто было много всего, что потом назвали Граалем. И впоследствии все это слилось в одну легенду. Грааль — это не отдельный предмет, а явление, у которого есть вариации. Тогда исчезает вся эта путаница — чаша, камень… Одно из преданий, по Вольфраму фон Эшенбаху, зародилось где-то по пути на Восток. Возможно, на Руси. О чем-то похожем писал и Николай Рерих. А еще была легенда о разноцветном рае и о камне, привезенном оттуда новгородцами в двенадцатом веке.

Археолог допил настойку и покачал головой.

— Я уже запутался: Бел-горюч камень, Грааль, талисман княжича Изяслава, талисман Шлимана, да еще и разноцветный рай…

— Так, пока на нас еще кто-нибудь не напал, будем искать. Начнем вот с чего. Отнесем грамоту в сейф в гостиницу. Лучшего места для нее пока не найти.

Археолог осторожно положил стекла с грамотой в контейнер. Если бы Глеб знал, как будет потом жалеть о своем решении! Но в тот момент мысль показалась ему очень удачной. С Антониной, хозяйкой гостиницы и соседкой Вадима, необходимо было наладить контакт. На встречу с этой малоприятной, крикливой и вздорной женщиной он возлагал большие надежды.

Она что-то знала, Вадим был уверен в этом. И про забытый монастырь или его руины, и про клад. Даже, может быть, и про камень. Ее двоюродная тетка, от которой Антонина получила наследство, ей много всего рассказала. Но у Вадима с Антониной был затяжной соседский конфликт в гоголевском стиле, похожий на тот, когда Иван Иванович ссорился с Иваном Никифоровичем. В чем заключалась суть их взаимных претензий, Глеб так до конца и не понял. Речь шла о каком-то ручье, протекавшем через их соседние участки. Впрочем, возможно, дело не только в соседских разборках. Глеб вчера в ресторане наблюдал, как Антонина флиртовала с бизнесменом из Москвы. Он тоже расспрашивал ее о местных преданиях, кладе, таинственном лесном монастыре, старообрядцах и тайнах Градонежа, который он считал Третьим Китежем. Антонина улыбалась собеседнику. Ей уже было около сорока. Она, пожалуй, могла бы сойти за привлекательную женщину — немного полноватая, с пухлыми губами, — но ее портил нервный напряженный взгляд.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Третий Китеж

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Талисман Шлимана предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

6

Существуют и иные датировки землетрясения на острове Санторин, но они не меняют последовательности событий, изображенных в романе.

7

1240 год н. э.

8

Фибула — застежка.

9

Корзно — плащ, богатая одежда.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я