Выпуск пятый
Нигилистический гуманизм
В общем, поколебавшись, я всё‐таки разрешил Принцессе отправиться со мной. А как иначе? Кто из вас в здравом уме сказал бы что‐то вроде: «Слушай, детка, давай-ка ты посидишь с обдолбанными торчками, посмотришь хоум-порно в 3D, а я пойду, prends soin de toi[16], кстати, спасибо за причесон»? Знаете, меня можно называть кем угодно: импульсивным придурком, распиздяем, психом. Но только не мудаком. Вот уж чего-чего, а ублюдочности во мне нет ни на грамм. Не подумайте, что это напыщенное бахвальство, отнюдь. Я искренне считаю: гордиться тут нечем. Это как ходить и хвастаться тем, что дышишь. Или тем, что у тебя две руки. Порядочность — абсолютно естественная, нормальная вещь, не заслуживающая удивления. Наоборот, я поражаюсь, когда люди ведут себя как конченые твари, вот что кажется мне диким.
Короче, вы поняли. Мыслей о том, чтобы бросить Принцессу и уйти в закат в гордом одиночестве, у меня не возникало. Хотя я по-прежнему думал, что это плохая идея даже в теории — повесить девчонку себе на шею. Ну, давайте называть вещи своими именами, раз уж мы адепты честности и прямолинейности: говно, а не идея.
Сами посудите. Во-первых, меня могли грохнуть в любой момент. Это означало, что Принцесса тоже становилась мишенью. Не очень оптимистичная мысль, правда? Во-вторых, чтобы заботиться о человеке, который меньше и слабее тебя, надо иметь кучу сил и ресурсов. А я понимал, что не потяну ответственность, особенно в нынешнем положении. Меня‐то сложно было напугать всякого рода лишениями: когда по несколько дней подряд обходишься без еды, шляешься по городу и ночуешь под открытым небом, учишься довольствоваться малым. Но что я мог предложить Принцессе? Увлекательное путешествие по недрам мусорных баков и уютные мягкие сны на скамейках в парках? А если она заболеет? Сломает ногу, например? Что тогда?
Когда мы вышли на улицу, я сказал:
— Детка, боюсь, ты не вывезешь.
Состояние было омерзительное. Казалось, будто меня трахнули в мозг, а потом высосали кровь. Голова кружилась, и в ушах до сих пор звенела музыка. Я жадно втягивал свежий ночной воздух, держал его во рту, но не мог избавиться от приторной вонючей сладости дыма, тяжестью осевшего на языке.
Давайте договоримся, ребята. Если когда‐нибудь я снова захочу пойти на ещё одно такое весёленькое мероприятие — втащите мне, ладно? Скажите: «Придурок, ты там сдохнешь». И дайте по морде, чтобы я одумался. Спасибо за понимание, вот теперь можем продолжать.
Короче, я прямо объявил Принцессе, что у меня нет ни плана, ни мозгов, ни денег. Жрать будет нечего, спать негде, и, вероятно, мы не продержимся даже неделю, потому что бегаю я плохо, ориентируюсь на местности ещё хуже, а из оружия у меня с собой только складной нож.
Она задержалась перед выставочным окном какого‐то обувного магазинчика. Склонила голову набок, пристально вглядевшись в своё полупрозрачное отражение в стекле, и протянула:
— Значит, у тебя, нищеброда, даже машины нет?
Я, хмыкнув, указал на блестящий чёрный кадиллак, припаркованный у тротуара, — такой, знаете, как из старых шпионских триллеров:
— Если хочешь, можешь думать, что этот — мой.
Не грех было и помечтать, правда?
Принцесса окинула кадиллак взглядом придирчивой покупательницы, забредшей на автовыставку. Как будто раздумывала, достоин ли он её необычайного доверия и кровно заработанных денежек.
— Каждый нищий в душе эпикуреец. Пафосно, конечно, но сойдёт, — вынесла вердикт она. — Забирай, и поехали уже из этой дыры, — добавила так, словно и вправду решила, что я сейчас выбью стекло, поколдую с проводами, как опытный угонщик, заведу тачку, и мы гордо укатим в ночь навстречу приключениям.
Нормальный расклад, да? Хорошо устроилась, девчуля, ничего не скажешь!
— Зайка, — сквозь смех признался я, — у меня даже прав нет!
— Ерунда, — флегматично отозвалась Принцесса. — Мой отчим их так и не получил. Но ездит же как‐то.
— Да я понятия не имею, где там газ, а где тормоз!
Она поморщилась. В её чуть сощуренных глазах мелькнуло разочарование.
— То есть ты предлагаешь идти пешком?
— Не предлагаю, — веско заметил я, — а ставлю в известность. Это ты напросилась ко мне на шею. Значит, будешь принимать мои условия. Уж извиняй, я тебе не нянька. Если что‐то не устраивает, иди домой к мамочке, мне лишние проблемы на хер не нужны.
Грубовато получилось, согласен. Но вообще‐то я не собирался её обижать. Лишь хотел, чтобы она поняла: путь предстоит тяжёлый, долгий, полный опасностей и страдать придётся всем. Хотя, наверное, я слишком многого требовал от мелкой неопытной девчонки, которая не знала жизни.
Я уже говорил, что идея взять её с собой была откровенно дерьмовая? На всякий случай повторю ещё раз.
— Ну ладно, — пожала плечами Принцесса. В голосе её не звучало ни намёка на обиду, он оставался прежним, таким же ровным и монотонным. — Пешком — значит пешком, я не против.
Она помолчала и сказала:
— Только сразу предупреждаю: у меня есть некоторые особенности, с которыми тебе придётся смириться. Думаю, стоит обговорить это заранее, чтобы потом не ссориться в самый неподходящий момент.
Сухо так сказала, спокойно, будто протокол зачитала. А я чертыхнулся, пнув попавшийся на дороге камешек, и закатил глаза.
— Просто замечательно!
Не, я, конечно, знал, что с ней будут проблемы. Только не думал, что они начнутся через полчаса после знакомства. Хотя, собственно, чего ещё можно было ожидать?
Принцесса сняла один из браслетов и принялась вертеть его в руках, растягивая эластичную ткань. Жест был настолько знакомым, что я аж передёрнулся. Вот эта нервозная привычка моей maman, помните её, да?
Мы всегда замечаем в других то, что видим в себе или в близких. Так уж устроен человек. То есть, понятное дело, многие люди крутят что‐то в пальцах, когда испытывают неловкость или беспокойство, у моей мамаши не было исключительного права на эту херню. Но от неожиданного чувства узнавания мне стало не по себе.
— Ну, говори уже, — рявкнул я, когда напряжённое молчание стало невыносимым.
— У меня апейрофобия.
— Апе… чё?
Слово было незнакомое. Ну, то есть я понял, что Принцесса чего‐то боится, только вот не врубился, чего именно. Насекомых? Дырок в пончиках? Открытых пространств? Всяких фобий — их же миллион, и названия ещё такие мудрёные, зубодробительные, охуеешь запоминать.
— Меня пугает бесконечность, — пояснила она. — Когда я думаю, насколько огромна вселенная, мне становится плохо. — Натянув браслет обратно на запястье, Принцесса подняла взгляд, посмотрела куда‐то вверх. Её карие глаза в темноте казались почти чёрными, как беззвёздное небо. — Поэтому не говори, что мы будем идти вечно. Или что шоу никогда не закончится. И надеюсь, ты не веришь в жизнь после смерти.
Необычный страх, не находите? Признаюсь, я слегка опешил. Чего обычно боятся дети? Темноты, собак? Привидений каких‐нибудь? Меня, например, всегда пугала тишина. Лет до шестнадцати я засыпал только под бормотание телика. Помню, однажды там крутили передачу, в которой рассказывали про специально созданные комнаты, вроде вакуумных, куда не проникает ни звука. Где настолько тихо, что человек слышит шум собственной крови. Вот честно скажу: в таком замечательном месте я рехнулся бы первым.
То есть я веду к тому, что тишина — это конкретная, определённая, физически ощутимая вещь. А бесконечность? Её нельзя почувствовать, увидеть, вообразить, в конце концов. Слишком размытая, абстрактная категория, которую невозможно понять ограниченным человеческим разумом. Это как пытаться представить смерть — само явление, имею в виду. Вот откуда она берётся, где заканчивается, а?
И тут меня осенило:
— Значит, ты боишься умереть?
— Нет, не совсем, — ответила Принцесса. — Сама идея смерти меня не пугает. Наоборот, при мысли о ней мне становится очень легко и спокойно. Когда человек умирает, он заканчивается. Это как раз нормально. Всё рано или поздно должно прекратиться. Я больше боюсь вечной жизни.
Милая такая беседа для первого дня знакомства, правда? Заметьте, мы не обсуждали маршрут, план действий, не пытались придумать, как сберечь наши задницы. Я не спрашивал Принцессу о брате, а она не интересовалась, почему я хочу уйти из шоу, зачем влез в эту дерьмовую авантюру.
Мы шли куда‐то вперёд, в темноту, не разбирая дороги, и небо над нами было кромешно чёрным. Казалось, будто там, наверху, разом выбило все пробки и свет погас. Город выглядел спящим, но я знал, что это не так: он кишел бдительными камерами, наблюдающими за каждым нашим шагом. И, помня о них, я то и дело нервно оглядывался. Всматривался в тени, прислушивался к редким шорохам и скрипам.
— Но это всё‐таки страх смерти, — сказал я, чтобы избавиться от назойливых мыслей. — Если подумать, несуществование — самая постоянная на свете вещь.
И тут же прикусил язык. Потому что всегда невозмутимое лицо Принцессы вдруг сделалось по-настоящему испуганным. Она остановилась и широко распахнула глаза.
— Тебе никогда не говорили, что ты гондон?
— Вообще‐то, нет, — нервно хохотнул я. — Обычно меня называли долбоёбом. Но гондоном — ни разу. Чувствуешь разницу?
Принцесса на мгновение озадачилась этой лингвистической проблемой. Что‐то прикинула в уме и кивнула:
— Приятно быть первой. Ты гондон, — не скрывая удовольствия, объявила она. Маленькая тварь, знала, куда бить.
— Да с хера ли?! — возмутился я. — Сама ж начала! — И, приосанившись, со значением поднял палец: — Я, между прочим, докопался до сути. Мозгоправы за такое кучу бабок берут. А тут всё бесплатно! Где твоя сраная благодарность, детка?
Принцесса вдруг сжала кулаки и подалась вперёд, намереваясь меня поколотить. Она едва доставала мне до груди, так что этот яростный порыв выглядел не угрожающе, а забавно. Я выразительно посмотрел на неё сверху вниз, не удержался и загоготал.
— Что ты ржёшь, придурок? — буркнула Принцесса, оскорбившись.
О да, я, сам того не подозревая, нанёс ответный удар — в самое уязвимое место. Больше всего она не любила, когда её считали беспомощным ребёнком. Четырнадцать лет — это, знаете ли, очень серьёзный возраст. Человек становится по-настоящему мудрым и зрелым, и никто не имеет права относиться к нему как к тринадцатилетнему сопляку.
— Давай-давай! — не унимался я, сгибаясь пополам от хохота. — Врежь мне как следует! Хочу на это посмотреть!
Подумав, Принцесса разжала пальцы и сделала шаг назад. Некоторое время она с плохо скрываемой злостью смотрела на меня, а затем выражение её лица изменилось. Оно снова стало флегматичным и отстранённым, как у просветлённого монаха. Но я сразу почувствовал, что Принцесса не собирается прощать мне этой короткой вспышки веселья и намерена отыграться — используя всю мощь интеллекта.
— Твоя очередь, — едва заметно ухмыльнулась она. — Говори.
Вероятно, в приступе смеха я растерял последние остатки мозгов. Потому что не понял, чего ей вообще надо. И тупо переспросил:
— А?
— Давай, расчехляйся, — потребовала Принцесса, не ожидая отказа. — Какие у тебя особенности? Может, ты любишь вынимать член и трясти им где попало, откуда я знаю. Хочу понимать, к чему готовиться.
Я снова расхохотался:
— Покажи мне мужика, который так не делает! — Но тут же взял себя в руки, чтобы не выглядеть совсем уж конченым дегенератом. И серьёзным тоном сказал: — Ну… если честно, странностей у меня мало.
Не подумайте, что я кокетничал, как сорокалетняя девственница. Просто мне и вправду было тяжело судить о себе со стороны, оценивать, какой из моих заёбов нормальный, а какой не очень. Все наши привычки, даже самые дикие, изнутри кажутся естественными. Думаю, если чуваку, расчленяющему трупы в ванной, сказать, что у него слегка странноватое хобби, он удивится и спросит: «А разве не все так делают?»
И всё же, положа руку на сердце, я признался в самом тяжком из своих многочисленных грехов:
— Иногда могу болтать по-французски. Это не специально, просто само как‐то получается. Особенно когда злюсь или нервничаю. — И, подумав, между делом сообщил: — А, ну ещё я слышу голоса. Но это так, фигня.
Принцесса посмотрела на меня со странной смесью удивления и брезгливости и подалась назад. Неудивительно. Человек, знающий французский, не может считаться адекватным.
Но её, судя по всему, поразили не мои языковые способности, а кое-что другое.
— Голоса? — с недоверием уточнила она. — Серьёзно, что ли?
— Да не, — поспешил отмахнуться я, поняв, что ляпнул лишнего, — вообще‐то он всего один. Ну, то есть она… — И зачем‐то добавил: — Её зовут Васиштха.
Принцесса крепко задумалась — так, словно принялась решать сложную математическую задачу.
— Ага. То есть ты не просто нищий, бестактный и тупой. Ты ещё и ёбнутый.
Что удивительно, она сказала это без намёка на осуждение. Как будто перечислила факты из энциклопедии. От такой изящной прямолинейности я несколько обалдел. Так‐то девчуля оказалась права, и оскорбляться повода не было. Но мне всё равно стало обидно.
— И это я‐то бестактный?!
— Мне показалось, ты относишься к себе не слишком серьёзно, — отозвалась ничуть не смущённая Принцесса. — Очень характерная черта мудрецов. И легкомысленных придурков. — Она помолчала и с неожиданным игривым любопытством спросила: — А что тебе говорит голос? Расфасовать меня по синим пакетам и закопать где‐нибудь в лесу?
Я изобразил глубокую сосредоточенность, делая вид, что к чему‐то прислушиваюсь. И с экспертным убеждением выдал:
— Не, ей больше нравятся белые. Кровь на них выглядит эффектнее.
В голове звенела тишина. Васиштха никак не отреагировала на попытку очернить её славное имя и решила не вмешиваться в диалог. Она была выше этой херни.
— Расчленять тебя будет неудобно, — тем же нарочито серьёзным тоном сказал я. — Складным ножом, знаешь ли, кости особо не попилишь.
— Надо было брать топор, — согласилась Принцесса. — Или циркулярную пилу. Каким местом ты думал, когда собирался?
— Я же легкомысленный придурок, не забыла?
Мы говорили так безмятежно, словно обсуждали ледники в мировом океане или французскую политику девятнадцатого века, которая не имела к нам никакого отношения. Самое забавное, что мы и впрямь были беззаботны, как дети. Ненадолго я забыл о слежке, о натыканных на каждом углу камерах и о Майе.
Но Принцесса со всей присущей ей нежной беспощадностью напомнила о неизбежном:
— Лучше бы ты взял пушку. От неё больше толку. Если нам придётся кого‐то убивать, надо делать это быстро и красиво. Откуда у тебя нож, да ещё и складной?
Я развёл руками и как на духу выложил ей свою историю. Рассказал о бродяге и его золоте, о мамаше, пославшей меня за элем, о сгоревшем доме, который милостиво восстановила Майя. Ночь располагала к задушевной болтовне, и я подумал, будет не лишним вылить на голову Принцессы ушат шекспировской трагедии. Исключительно в воспитательных целях, чтоб не расслаблялась.
Но её, судя по всему, не впечатлило. Она с той же скучливой миной выслушала рассказ, не удивившись ни единому слову. Лишь на мгновение в глазах у неё мелькнуло усталое разочарование.
— А ты не подумал, что нож ненастоящий? — Это была единственная деталь, за которую она зацепилась. — Нет? Слишком сложная для тебя мысль?
— Вода тоже была ненастоящей, — напомнил я, сделав вид, что не расслышал издёвки. — Но, как видишь, крови на мне больше нет.
Мы оба были по-своему правы: Принцесса считала, что ножа на самом деле нет. А я справедливо утверждал, что любой иллюзорный предмет может быть каким угодно, в том числе вполне реальным, всё зависит от точки зрения. Философский вопрос, не находите? Что, блядь, первично: материя или сознание?
Я выдвинул лезвие и провёл по нему пальцем. Но ничего не почувствовал: ни холода метала, ни его опасной остроты.
— Надави сильнее, — с невесть откуда взявшимся азартом предложила Принцесса. Она смотрела на нож как заворожённая, и мне стало не по себе. Я убрал клинок обратно в рукоять и сделал шаг назад.
Итак, ребятки, давайте подытожим. У меня, вероятнее всего, начиналась шизофрения, в руках был призрачный нож, с которого не сводила взгляда мелкая кровожадная тварь, и на нас со всех сторон смотрели камеры видеонаблюдения. Как вам расклад? Не очень, правда? C’est pas marrant[17].
На мгновение я подумал, что Принцессу прислала Майя — втереться ко мне в доверие, дождаться удобного момента и étriper une fois pour toutes[18], выпустить кишки. Не знаю, почему я так на них зациклился, в который раз уже повторяю: «кишки», «кишки», — заметили? Извиняйте, придётся принять этот странноватый фетиш как данность.
Сколькие из вас только что переключили канал? Ну и пошли на хуй. А я, пожалуй, повторю ещё разок. Итак, на счёт «три». Раз… Два…
Кишки. Les tripes, les entrailles, les boyaux — выбирайте что больше нравится, переводится плюс-минус одинаково.
Короче, вы поняли, меня начало пидорасить. Я смотрел на Принцессу в упор, но не мог пошевелиться. Не ощущал собственного тела. Всё ждал, когда она выхватит нож и погрузит лезвие мне в брюхо. Знаете, я даже почти смирился с этой пугающей параноидальной мыслью, взявшейся из ниоткуда.
И тут Принцесса сказала:
— Если он ненастоящий, мы никого не сможем им убить, — очень спокойно, без тени враждебности. Так, будто не замечала дрожи в моих пальцах и продолжала прерванный философский спор о ноже Шрёдингера.
— А меня? — упавшим голосом спросил я, не до конца веря в её дружелюбие.
— Тебя? Зачем? — удивилась она. Непонимающе сморгнула и протянула: — О господи, только не говори, что ты фанат Бессмертного Бу.
— Ну… мне как‐то никогда не нравился рэп.
Понимаете, да? Рэперы вечно дохнут как мухи, и я решил, что это подходящее погоняло для кого‐нибудь из них. Оберегающее, так сказать. Хотя, с другой стороны, очень провокационное. Уже хочется проверить бессмертие на прочность, правда?
— Это один приятель моего отчима. — Принцесса пропустила божественную шутку мимо ушей. — У вас много общего, он тоже потрясающий кретин.
Я почувствовал, как внутри разжалась невидимая пружина, и издал нервный смешок. Пиздец, ребята. Это ж надо было загнаться на ровном месте! Да с чего я вообще взял, что Принцесса — милое беззащитное дитя — хочет меня завалить?
Мы стояли посреди безлюдной улицы, глядя друг на друга, и молчали. Пауза была длинной и невыносимой. Кажется, в этот самый момент я понял, что тишина очень похожа на бесконечность. И на смерть.
— Кстати, хорошо, что ты напомнил, — Принцесса первой нарушила молчание, вернувшись к прежней теме. — Давай зайдём к Бу. Надо бы выяснить, что с твоим ножом.
Я недоверчиво оглядел её с головы до ног и с сомнением уточнил:
— Чё, серьёзно, что ли? Этот чувак — бессмертный?
— Надеюсь, нет. — Она жестом попросила у меня нож. Покрутила его в руках и, не раскрывая, убрала в карман джинсов. Я не понял зачем, но решил не спрашивать. — Просто он двадцать раз пытался покончить с собой, но ему всё время не везло.
— Во лошара!
— Да, — кивнула Принцесса. — Причём фантастический. Он говорит, что мечтает о смерти с пяти лет. И что человеческое сознание — ужасная ошибка эволюции. Думаю, асимметрия Дэвида Бенатара[19]не пошла ему на пользу.
Она снова выдержала эффектную паузу и заявила:
— В общем, предлагаю его грохнуть. Мечты должны сбываться.
От неожиданности я подавился воздухом. Офигенный план, да? Такой, знаете, совсем обычный, будничный. Каждый идиот понимает: чтобы проверить оружие на прочность, надо кого‐нибудь завалить. Например, неудачливого суицидника, которого называют Бессмертным Бу.
— Ты с ума сошла?! — обалдел я.
— А что? — пожала плечами Принцесса. — Мы в любом случае ничего не теряем. Он хочет умереть, а нам надо узнать, не бесполезный ли это кусок говна, — она похлопала по карману, где лежал нож. — Если Бу останется жив, перекантуемся у него, поужинаем. В любом случае мы будем в выигрыше.
Логическая цепочка была до того безупречна, что меня взяла оторопь.
— Ты психопатка.
— Нет, — едва заметно улыбнулась Принцесса. — Просто предпочитаю мыслить рационально. Должен же это делать хоть кто‐нибудь из нас двоих.
Очаровательное дитя, не правда ли? Очень милая малышка.
— Знаешь, — сказал я, помолчав, — я, конечно, не очень люблю людей. Думаю, без них мир был бы гораздо лучше. Но когда они убивают друг друга — это страшно, больно, грустно и всё такое. Я бы не хотел, чтобы кто‐то страдал.
— А он страдает, — напомнила Принцесса. — Ему очень плохо. В прошлом месяце Бу пытался утопиться в аквариуме с золотыми рыбками. Ты понимаешь, до какой степени отчаяния надо дойти, чтобы решиться на этот шаг?
Фраза была пафосная, почти киношная, и я снова захохотал. Поймав себя на мысли, что хочу предложить этому чуваку ещё пару идей. Записывайте, вдруг вам они тоже пригодятся. Делюсь, что называется, от души.
Можно сунуть водяной пистолет в рот и стрелять, пока не захлебнёшься.
Можно затянуть на шее поздравительную ленту с надписью «Выпускник такого‐то года».
Можно спрыгнуть с парашютом, только без парашюта.
Если честно, я подумал, что мы обмениваемся уморительными шутками. Кто вообще будет предлагать эту стреманину всерьёз? Но девчуля выглядела пугающе сосредоточенной, как снайпер перед выстрелом. И моё веселье разом улетучилось.
— Так, — протянул я, скрестив руки на груди, — а ну, колись. Чем он тебе насолил?
— Сказал, что страдания бесконечны, — не меняясь в лице, ответила Принцесса. — Но с чего ты взял, что это месть? — Она по привычке вскинула бровь. — Думаешь, я не могу действовать из чисто благородных побуждений? Недостаточно добрая?
Наклонившись к ней, я понизил голос, стараясь, чтобы он звучал ласково и томно:
— Зайка, не пизди. Я не верю, что ты захочешь убить кого‐нибудь просто так.
— Да? — Она не уставала изображать детскую наивность, хотя получалось, прямо скажем, неубедительно. — Значит, ты меня плохо знаешь.
Тут Принцесса, конечно, была права: я понятия не имел, что у неё в голове. Зато интуитивно чувствовал: если она чего‐то хочет, лучше не пытаться её остановить. У этой девчонки было безупречное тактическое мышление, она думала на несколько шагов вперёд. И знала, как можно выгодно использовать сложившуюся ситуацию, вынудить меня поддаться на провокацию.
Представьте, что воткнёте призрачный нож в горло незнакомого чувака.
Представьте, что с некоторой долей вероятности станете ангелами милосердия.
Представьте, что это позволит вам разрешить главный философский вопрос и выяснить, существует ли смерть на самом деле.
Думаю, не стоит больше объяснять, почему я в итоге согласился.
