Трудно быть Ангелом. Книга Вторая. Роман-трилогия

Мастер Солнца Покрова Пресвятой Богородицы

Я не в силах написать на бумаге всё, что слышу с небес, но как умею – пишу. Для себя, для друзей и для вечности. Эти книги я предъявлю Господу в своё оправдание, чтобы Он простил меня. Мне есть чем перед Ним оправдаться, а вам? Ибо каждый ответит за себя, и злые люди тоже ответят за всё, и пусть не надеются – в аду им гореть. Как звёздами небо, роман усыпан новеллами-притчами. Дойдут ли они до вас?.. Вам предстоит разгадать их тайный смысл и себя изменить. Книга содержит нецензурную брань.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Трудно быть Ангелом. Книга Вторая. Роман-трилогия предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Трудно быть Ангелом (роман-трилогия)

«Это мы осуждены справедливо на смерть, и по делам нашим так нам и надо, бандитам! А Его-то за что на смерть? За что? Он ничего худого не сделал!» — крикнул разбойник бандиту, повернулся и сказал Иисусу: «Помяни меня, Господи, когда придёшь в Царствие Твоё!»

И ответил Иисус: «Истинно говорю тебе — ныне же будешь со Мною в раю».

Книга вторая.

HARD ANGEL

Что может быть выше любви?

Глава 1

До-ре-ми (слёзки утри)

Был май. Выходные.

Люди, дети, цветы шумной толпой текли вниз по Тверской.

А навстречу им — девушка с горем, вся в слезах, с невидящим взглядом обид. Она шла сквозь город, толпу и людей, она несла своё горе, не стесняясь размазывать тушь, не пряча своих чувств и синяков на коленках, рваных итальянских чулок.

Ей было всё по фиг:

Он не любит! НЕ-ЛЮ-БИТ её!

Весело Моцарт играл, а ей вечером в Лондон лететь — как он один здесь без неё? — ей было грустно. И пока целовала и говорила: «Люблю!», всё это время она представляла себя в объятьях его, постель, свадьба, беременность, два-три сына и огромное счастье вдвоём.

И вдруг она вскочила на стул и весело на всё кафе прокричала:

— Я ребёнка хочу от тебя!

А Поэт в шоке молчал, снизу смотрел и улыбался. И, открыв удивлённо рот, по-дурацки хлопал глазами…

— Ах, так! Значит, молчишь? Ну, всё! Довольно с меня!

Мэри бросила кофе, швырнула салфетку, соскочила (стул пнула и опрокинула, грохот вокруг), развернулась, расплакалась и бросилась вон!

Шла девушка в слезах с невидящим взглядом сквозь город, толпу и людей, она несла своё горе, не стесняясь размазывать тушь…

Она ему душу открыла, а Он не любит её! (С каждым шагом, ударами сердца повторяла.) Он не любит! Не любит её!

А цветы! Они падали с неба на её голову, на лицо, и на плечи, и на асфальт!

Она закрыла глаза, улыбалась, шептала: «Дурак, тормоз, ты флегма, Поэт!»

Лицо ему подставляла, и он нежно её целовал: «Люблю! Я тоже люблю!»

Ура! — она прыгнула ему на шею, кричала на всю площадь (А-а-ааа!), целовала всего, он её обнимал и крепко держал, а она обхватила его руками-ногами (как обезьянка), крепко-крепко прижалась к нему и говорила, и говорила… А Поэт жадно её целовал.

Так и стояли они на Тверской.

А людская река огибала влюблённых. И кто-то останавливался, кто-то завидовал, кто-то кивал и укоризненно взгляды кидал. А они были счастливы, любимы и веселы. Москва, праздник, и люди кругом!

И Оранжевое небо над головами!

Только Он и Она как единое прекрасное целое — во всём мире одни!

Среди миллиона людей и в шумной толпе на Тверской.

Глава 2

Нож

Зима. Поэт был в храме на службе, а в мыслях он был далеко-далеко и улыбался. Поэт вспомнил! Как весной, в мае, Мэри срочно улетала в Лондон, а он поехал с ней в Москву провожать её; и они пили кофе в кафе на Тверской и там же поругались, а потом помирились. Смешно!

И вновь его отвлекли — к нему подошла прихожанка Рита, его добрая знакомая. Ритка обладала правильной славянской внешностью и была очень красивая, но усталая молодая женщина. Она работала медсестрой у Хирурга в тарусской больнице (спасла от инфаркта), а в юности сочиняла стихи. Рита просила Поэта срочно помочь ей с сыном! (Миша, сын её, совсем дурной и непослушный стал!)

Поэт опешил:

— Рита, ты что? Я-то тебе с ним как помогу?

— Поэт, у тебя есть дар что-то делать с людьми. Поговори с ним, я тебя очень прошу.

— Поговорить? Поговорить можно, но по-мужски.

Тем же вечером Поэт пришёл к Рите. Он пил чай на кухне двухэтажного, но недостроенного дома и слушал её: во всём сильная нужда, денег нет, дом не достроен, стены снаружи не оштукатурены, второй этаж и вовсе холодный.

Рита рассказывала:

— Стиральная машинка сломалась — не отжимает бельё, а у меня трое детей! А обратилась к тебе за помощью, потому что старший сын мой, Мишка, совсем отбился от рук! Я видела его с Жиголо и боюсь — с наркоманами свяжется. Поэт, повлияй на него как сказал — по-мужски! Очень прошу! Мишка заместо святого креста носит чёрные цепи, школу бросил и даже руку поднял на мать. Умоляю, Поэт, поговори с ним! Ради Христа! Пока он молодой… Может, ты на работу устроишь его? Смотри — стены не штукатурены, бывший муж дом не достроил, а ремонтировать у меня денег нет!

Что бывший муж? Коммерсант и торговец. Набрал кредитов и сбежал с добром, но его поймали. В тюрьме он сидит! В тюрьме! В суде сказали — он свой же магазин ювелирный ограбил, а деньги и алмазы спрятал. Я его три года не видела после того, как развелась с ним, а банки его кредиты повесили на меня — почти все деньги у меня забирают. А я медсестра, пашу на трёх работах — на полставки массажисткой после смены и тренером по гимнастике в нашей больнице. Света белого не вижу! Только бабушка всегда в меня верила и говорила всем, что я настоящая красавица и что я обязательно буду счастлива.

Счастлива? Моему старшему сыну Мишке шестнадцать исполнилось, и требует он от меня дорогой мотоцикл. А денег нет вообще! Всё банки отняли! У меня осталась тыща рублей до конца месяца! Вот скажи — как на неё прожить?! Мне зимнюю обувь купить детям не на что. Посмотри — младшие дочки ходят зимою вот в этом: в старых осенних дырявых ботинках. А морозы какие стоят? Мне тридцать три, а я старуха почти! Бьюсь как рыба об лёд… Пристрелить что ли её?

— Рита? Кого пристрелить?

— Свою личную жизнь пристрелить! Я православная, я ещё замуж хочу. (Рита плакала, долго говорила и жаловалась.) Счастья хочу и детей ещё нарожать. Вся жизнь моя — это дети. Я их люблю! — крикнула Рита в сердцах.

Поэт посмотрел на стены:

— Рита, сестрица, у тебя дом недостроенный — не дай Бог рухнет!

— Нету другого дома! Рухнет, и фиг с ним — страховку получу и закрою кредиты… Меня другое мучает, слезами обливаюсь — Мишка отбился от рук! Как бы в бандиты, в отца, не пошёл.

В дверь позвонили. Рита вытерла слёзы и пошла открывать. Это пришёл её старший сын с друзьями и сразу с порога начал кричать, что он пьяный, чтобы мать его не ругала. А дальше Мишка стал требовать у матери денег на пиво и на мотоцикл и кричал, что он слово дал — купить у друга мотоцикл! А когда мать возразила, что денег нет, то сын нагло и развязно стал кричать на неё и даже запугивать:

— Я убью тебя! Я убью тебя! Дай денег, мать! Убью тебя, блядь! Зарежу! Деньги давай на пиво, на мотоцикл. Деньги!

И тут у Поэта сорвало крышу! Он с диким взглядом выбежал из кухни с огромным ножом, пнул со всей силы Мишку так, что тот отлетел от матери прямо в шкаф. Затем резко схватил парня за шиворот, вытащил из шкафа, встряхнул, поставил на ноги и показал ему большой нож! На Поэта было страшно смотреть! Парень удивлённо ойкнул от страха и неожиданности, а все пьяные друзья разбежались. Поэт крепко держал Мишу и скрипел зубами, а нож вложил в руки парня, силой подвёл его к матери и закричал:

— На, Миша! Давай, убивай! Бей ножом свою мать! Бей со всей силы! Ты грозился убить — так убей! Убей её, блядь! Так ты говоришь?! Она, красавица, тебя родила, растила, молоком грудью кормила! Убей же её! Убей! Ты слово дал — так убей! Ножом бей со всей дури! Ну! Наотмашь! Она недоедала, любила тебя, всё лучшее тебе отдавала — убей её! Мать ночи не спала — пеленала, лечила, на трёх работах работала, одежду покупала тебе — а теперь убей её, блядь! Убей! У тебя в руках нож! Бей ножом прямо в грудь! В сердце! Сильнее ножом её — красавицу Мать! Бей! Сильней бей! Насмерть! Наверняка! Убей её!

Голос Поэта гремел на весь дом. Рита в шоке молчала. А у парня затряслись руки с ножом. И он, здоровый, красивый, пьяный, заплакал и выронил нож. И мать его, стоявшая напротив, тоже заплакала. Потом Рита обняла сына, и они вдвоём горько плакали вместе. А минут через десять, когда все успокоились, Поэт очень строго сказал парню:

— Слушай меня! Завтра утром, Миша, идёшь к сварщику, дяде Коле Носкову, и будешь во всём ему помогать. Если, сучонок, ты не придёшь, я тебя пинками туда загоню! Будешь честно работать. Сам, в тяжёлом поту, заработаешь денег и купишь себе пиво и мотоцикл! Что молчишь? Не слышу?

— Да, завтра к дяде Коле, сварщику, я-а, да, буду работать.

— Паспорт есть?

— Да.

— Пошёл учиться на сварщика! На жизнь зарабатывать! Я договорюсь, станешь подносить ему трубы и железо, всё, что скажет дядя Коля, — и баллоны тягать, и шланги таскать.

Поэт снова схватил Мишку за горло и ещё раз больно ударил, затряс его и вновь закричал, брызгая слюною в лицо:

— Мразь! Тварь захребетная! Если мать хоть пальцем, мразь, тронешь ещё! Убью тебя! Убью гадёныша! Убью-у-у-у! Бить буду изверга до потери сознания! Голыми руками за мать задушу! Порву и прокляну тебя, гада! Понял, сучонок, меня?!

— Да-да! — прохрипел Мишка. — Да-а, дядя Поэт, я сделаю всё, как вы сказали — помощником сварщика… Мне больно!

Поэт отпустил его горло, поставил паренька на пол, поднял свой нож и со всей силы вогнал его в стену! Все вздрогнули и посмотрели на огромный нож. Поэт, шумно дыша, снял с себя золотой крест и повесил на нож:

— Видишь крест?

— Да, вижу.

— Это Бог висит на кресте! Он всё видит и слышит! Знай же, если голос повысишь на мать — я буду всё знать, приду и буду бить тебя ногами до самой смерти. Не пожалею, не пощажу! Выбью все зубы! И налысо побрею этим ножом! Понял?

— Да, дядя Поэт! Я нет, я маму больше — нет… Я работать у дяди Коли Носкова…

— Заработаешь денег — крест этот наденешь. (Поэт показал на большой золотой крест.) И повесишь икону сюда. А этот нож спасёт жизнь твоей матери. Запомни, Миша, ты теперь главный в семье! За мать и сестёр передо мной отвечаешь! Лично, передо мной!

Поэт так ударил кулаком по шкафу, что дверки открылись. А парнишка сразу заверил:

— Да! Я понял, дядя Поэт, конечно, лично перед вами.

Поэт схватил Мишку за шиворот и посмотрел ему в глаза:

— И каждое воскресение быть со мной в храме как штык! Как штык!

— Есть!

— Мишка, дурак ты, это твоя жизнь! Твоя! Ты можешь в тюрьму бросить её, или под забором подохнуть наркоманом, грязным бомжом, или честно прожить её! Но, Миша, запомни, сучонок: у тебя мать — красавица, медсестра, православная, умница, знает два языка и пишет стихи. Рита мне как родная сестра, жизнь мою и многих людей спасла! Обидишь её — убью за неё. Тронешь, пьяный, её или словом оскорбишь — зарежу! Я сам, лично, этим ножом исполосую всего! Я же порву, мразь, блядь, тебя на куски!

Поэт орал, страшно ругался, вращая глазами, брызгая в гневе слюной. Долго ещё кричал что-то про Риту, православную веру, про нож в стене, деньги и снова про мать, про сестёр. А потом хлопнул дверью и вышел на улицу. Его нервно трясло:

— Господи Боже! Господи! Защити от страданий всех матерей! Защити и дай силы им, бедным… Царица Небесная, Солнце моё, дай и мне силы всё это терпеть!

Глава 3

Рыжее солнце

Поэт, злой и на нервах, вошёл в дом, взял чистый бокал, пнул табуретку, налил вина:

— Сейчас напьюсь! И пойду злыдням морду набью! Когда пьяный, я сам себя боюсь, а-ха-ха, точно — пойду суке Жиголо морду набью. Порву на куски!

Но тут позвонил телефон. Поэт, скрипя зубами, недовольно протянул руку и спросил:

— Ну кто там ещё? Алло?

Звонила известная на западе и в России певица. За рыжие волосы Поэт прозвал её Рыжик или Рыжее Солнце. Очень красивая, популярная, успешная женщина была совершенно не виновата в его плохом настроении. Поэтому Поэт помягчел и спросил:

— Что тебе, Рыжик?

— Поэт это я. Узнал? Помнишь, как мы зажигали?

— Как можно не узнать известную певицу? Миллионы поклонников, твой голос звучит из всех утюгов, твоё лицо и тело постоянно в рекламе духов, что я сочинил. Конечно, узнал!

— Тебе не каждый вечер из Парижу звонят знаменитости. А-ха-ха!

— Ты права, звонят больше уборщицы из небоскрёба, медсестра Рита из больницы, бабушка Паша, вчера Миллиардер звонил и народная артистка, позавчера вдова героя России. А из Лондона мне Мэри звонит каждый день. Но из Парижа, такая красивая и известная, звонишь только ты! Хм? И всем что-то надо, так что говори сразу, без нежных прелюдий.

— Поэт, помогай! У меня предчувствия очень плохие — я пишу ангелам письма.

— Тоска в последней стадии.

«Как мне это знакомо», — подумал Поэт, выпил вина.

— И ты звонишь мне?

— Я ничего не чувствую, даже когда обнимают мужчины.

— И что?

— У меня творческий кризис, ничего нового не записала, пустота. Всё старые песни-хиты, себя исчерпала. Я пишу новые песни, стихи, но тут послушала и поняла — всё то же старьё. Я сейчас заплачу, Поэт!

Поэт, держа за талию бокал, налил и выпил вина, закусил и облегчённо выдохнул:

— Уф-ф-ф, хорошо! А я-то тебе чем помогу? Чего звонишь?

— Ангел, помолись за меня. Мне нужна фишка — моё, м-м-м, новое кредо, изюминка. Я часто вспоминаю тебя и наши дни, ты жил в своём выдуманном мире, блаженный. Ты тот воздух, наполненный специями, ты смесь жгучего красного и чёрного перца, немного лаванды и чуть-чуть ещё новогоднего из детства — да, пахло свежестью, мандаринами, и всегда и везде за тобой тянулся шлейф афонского ладана. Ты возбуждаешь во мне воспоминания о России, твои ладони всегда пахли сандалом и ладаном. М-м-м! Да, да, восточный, пьянящий аромат, полный чувств. Поэт, у тебя всегда очень дорогой приятный парфюм.

— Хватит меня возносить! Что надо?

— У меня к тебе просьба — придумай мне фишку.

— Фишка нужна?

— Да, если хочешь, я прилечу из Парижа к тебе. Завтра же!

— Не надо. Я занят.

— Но мы друзья?

— Не вопрос!

— Поэт, меня всегда возбуждает твоя сильная личность, твоя особенность, сюрреалистическое твоё вдохновение. Я помню — видела один раз тебя за столом, как ты в покер выиграл миллион, встал и со всеми деньгами ушёл, в церковь их отдал. Потом вернулся и всем объявил, что больше никогда не будешь играть и что всё это бесы. И все за столом кричали, что ты дурак, чокнутый и больной аутист. А я им сказала — ты великий гений!

— Да, и больше я никогда не играю.

— А почему не играешь?

— Веришь? Я могу выиграть миллионы, но за это мне придётся много платить.

— Но миллионы?

— Дура! Ты что — не понимаешь, чем за это мне придётся платить? Мне! Чем это грозит!

— Хорошо — хорошо, успокойся. Что ты сейчас делаешь?

— Пью вино. А что делаешь ты?

— Пью шампанское у себя, смотрю на Париж.

— Я думал, ты мне звонишь?

— А-ха-ха! Ты такой куртуазный! Прошу тебя, Поэт, придумай для меня что-нибудь.

— Я сегодня устал и, может, засну… Дай минуту подумать. Я пью вино (в трубке был слышен глоток), а ты говори о Париже.

— У нас сгорел Notre-Dame de Paris. А я ездила в Биарриц искать вдохновение. О, там было прекрасно! На машине вдвоём вдоль берега с красивым мужчиной, и он признавался мне в вечной любви!

— Хорошо. Я всё придумал! Слушай гения, Рыжее Солнце — ты должна низким, всех завораживающим женским голосом спеть: «I’ll Never Love Again»1. И дать мне послушать.

— Легко. А что это даст? Что ты хочешь услышать?

— Спой и пришли мне, своим низким голосом, поняла? Ниже на октаву, а я тебя, сестричка рыжая моя, послушаю — голос и песню.

— Нет, не понимаю — зачем?

— Что зачем? У тебя от природы низкий прекрасный голос. Необязательно мне петь эту песню Леди Гага, можешь любую английскую песню — You Don’t Own Me2 или по-французски Il est où le Bonheur3, спой про любовь очень низко, с душою и пришли мне.

— Всё равно не поняла.

— Мне надо послушать.

— Зачем ниже тебе? Альт октава?

— Дура ты! А?

— Не ругайся, пожалуйста. У меня печаль и тоска, я ещё и с женихом разругалась! Ха-ха, даже тушь потекла! Но я всё равно люблю его! Или хочу?

— Я ночью не спал!

— Ты трудоголик, все это знают.

— Я сочинял роман! Всю ночь! И весь день!

— Петь ниже на октаву? Но это странно?

— Да, странно! Пой, не стесняйся! Рыжик, пой о любви низко или низко фальцетом! Признавайся в любви! Половина звёзд на западе поют песни высоко, фальцетом, шёпотом, с придыханием, с заламыванием рук. У Флоранс Фостер4 не было слуха, а у другой певицы и голоса не было, а она взорвала интернет. Я жажду слушать твой голос и диск! Запомни главное — когда влюблённая звонит своему жениху и говорит о любви, то она автоматически произносит слова нежно и доверительно, и на пол-октавы или на октаву ниже. О любви тонко не хрипят и кричат не курицей, а говорят нежно, с чувством, шёпотом, с придыханием — это важный посыл ему, любимому, это признак огромной любви. Тебе, Рыжик, не надо даже на октаву опускаться — у тебя от природы низкий чувственный голос. Пой своим голосом, ниже и нежно спой о любви, раскрой свой рот и душу; красные губы и щёки в веснушках, короткие платья и длинные ноги; в этом фишка твоя — и стадион будет твой.

— О-о-у? Спасибо! Голосом ниже на октаву любовь? М-м! Браво, Поэт — да, это фишка! О-у-у, я спою… А-ха-ха-ха, целую взасос! Как же я сама не догадалась? Да-да-да, конечно же, низким голосом! О, а я знала, что уже в новом году обязательно выйдет мой первый виниловый диск «Всё про любовь», а-ха-х, и запишу я его низким голосом. Я обязательно подарю его тебе! Из Парижа с любовью пришлю. Все поют высоко, а я спою низко? Фантастика! Поэт, ты гений! Ты креаторе!

— Я знаю.

— Э-э? Как дела у тебя? Говори же, рассказывай, как твои дела.

— Как дела? Пишу роман, мой прекрасный редактор будет его редактировать — это ещё несколько месяцев. Затем надо издавать роман в Европе и Азии, а перевод очень дорог! Но я очень хочу! Мучаюсь, но знаю наверняка, что Бог мне поможет, я сильно молюсь и даже волнуюсь.

— И я помолюсь за тебя — у тебя выйдет гениальный роман, ты же сумасшедший, не от мира сего… Так, значит, низким тембром и про любовь?

— Да, низко, интимно и про любовь.

— А-ха-ха-ха! Гениальный, ты сделал мой день!

— Рыжик, дерзай! Да, и ещё — волосы твои рыжие очень шикарны! Я видел по телевизору — это прямо капкан! Что ты делаешь с ними? А-а-а движение бёдер! Парни штабелями полягут у сцены! Ты выйдешь замуж.

— Опять? А-ха-ха, я счастлива!

Вино с устатку уже вошло в его голову, Поэт сел на диван и задорно повысил голос:

— Рыжик, хе-хе, включай режим «чувствительно», дерзкая! Включай в себе жажду любви, новых клипов и новых хитов о любви! Раздвинь диапазон вокала вниз и ещё ниже, покажи ноги свои, любовь и сердце на сцене, а мир открой до горизонта. И, закрыв глаза, эротично, низко, чувствительно пой, и, чуть извиваясь прекрасным телом, томно и медленно рукой сама себе показывай прекрасную музыку. И спой любимый мой блюз. Верти попой, ногами, чем хочешь — верти! И пусть слюнями парни все захлебнутся! А ты им — нате вам — я имею дерзновение глубоко, чувственно петь, дрожать низким голосом на каблуках! Бля! Мне придётся рассказ писать про тебя! Давай, качай волну нежности, жги, Рыжая! Жги! Я буду печатать рассказ про тебя! Замолкнешь на сцене — забросают цветами! Откинешь волосы, улыбнёшься, тряхнёшь головой и снова томно, сладострастно им запоёшь. Зал застынет, открыв рот. А я верю в тебя — ты сможешь петь на сцене перед небесами. Живи дикой жизнью, вольному воля, и бойся, Лондон, Париж и Нью-Йорк!

— О Боже! О, какое волшебное чувства, слова! Я прям заслушалась!

— Рыжик, что-то я впечатлился от своих слов. Надо выпить ещё.

— И я выпью с тобою! Чин-чин! (Глоток шампанского.)

— У меня пустой бокал, я ещё налью, порежу сыр на доске, копчёный бекон.

Звук открытия пробки — ш-ш-пак! — и вино приятно полилось в бокал.

А Рыжая произнесла завлекающим низким голосом:

— Э-эй, м-м, милый, на брудершафт? Прилетай в мой Париж?

— Не соблазняй меня! Я здесь не для того, чтобы вписать своё имя в твой мир! Моё имя — в моих молитвах на небесах и в книгах моих. В моей жизни бешеной и поцелуях взасос! Мои страдания и мои размышления! Что мне до тебя?

— Но Paris?

— Рыжик, закрой глаза и представь себе — Иисус Христос, будто луч света из темноты, Salvatore del mondo! А я иду прямо за ним! Вопрос тебе: зачем оборачиваться, зачем мне Париж? За что сгорел Notre-Dame de Paris? Ответь мне! Его строили двести лет великие неизвестные гении — мастера, настоящие Мастера с большой буквы, захороненные учениками в фундамент собора! Они все отказались от своего имени и носили одно имя — Мастер! А одежду их после смерти поделили оставшиеся. Зачем мне ехать в Париж? Видеть воронов на пепелище Notre-Dame de Paris? В моих страданиях, моих размышлениях холодные стены трогать зимой? Пока не восстановишь — в Париж ни ногой!

И Рыжик воскликнула:

— Узнаю тебя, максималист! Поэт, ты космически чумовой! Между нами тысячи миль, а я, дура, хочу быть телефоном, которого касается твой рот! Я бы тоже поцеловала тебя, непременно взасос, твои губы и рот! Надеюсь, да, так и будет в новом году!

— Но-но, Парижанка! Отставить!

— А-ха-ха! А я, парижанка, буду петь низким голосом! О-о, Поэт, это фишка! Это фантастика! Если бы ты был сейчас рядом, я отдалась бы тебе, неизлечимый мечтатель! Хочу расцеловать и обнять тебя, русский Есенин!

— Фишка — чума. Рыжик, и пусть Лондон, Париж и все парни влюбятся в твой низкий чувственный голос, влюбятся в рот. Будь счастлива, Рыжик, в Париже. Но я в тебя не влюблён.

— Стой, а рассказ? Право же, напиши рассказ про меня? Умоляю, Поэт, для меня!

— Хорошо, Рыжик. Принцип рассказа таков. (Поэт закрыл глаза и уже представил перед собой голую Мэри.) Представь, я пишу: зацелованные влажные губы, а глаза — океан; помню все трещинки на губах и томный голос, поющий легато, вибрато и меццо стаккато, задевающий струны души, и твой удивительно нежный низкий вокал, прекрасные рыжие волосы, тело; и зрители, и сцена в цветах, а ты смеёшься и плачешь со сцены под музыку. Далее повествование. А в конце новеллы мне надо написать что-то особенное или слова твои, пусть всего три слова из твоего рта, но у читателя должно напрочь снести голову — случится оргазм или катарсис души; так говорит моя Мэри.

— Ого, оргазм! М-м-м, попытаемся сделать! И я уже представляю. Но как же прекрасно слушать тебя, поэт! Спасибо огромное — у меня сейчас настроение ангела, я хочу летать, целовать тебя! А-ха-ха-ха! Это всё ты, Волшебник! Будешь в Париже… Дай мне рассказ про меня! И я спою его низким чувственным голосом.

— Но помни: в конце рассказа мне обязательно нужно, м-м-м, из твоей (или чужой) рыжей жизни одно предложение напечатать или три слова всего, от которых враз голову сносит, и глубина чувств проваливается в тартарары, и хочется на фиг всё бросить, и хочется куда-то бежать, любить, ломать цветы, крепко целовать, обнимать! Плакать! Смеяться! Вспоминай, рыжая — есть ли, было ли у тебя что-то такое, от чего потонет душа, польются слёзы, обрушится мир или вверх полетит. Хотя бы в одно предложение. И тогда после форте фортиссимо наступит оглушительная тишина, и в зале застынут сердца!

— Я подумаю об этом, но сейчас, к сожалению, ничего в рыжую голову мою не приходит.

— Как же так?

— Я, наверное, дура?

— Вспомни, Рыжик, почувствуй — как тебе хотелось провалиться в тартарары, ночью звонить далеко, петь и кричать, и на фиг всё бросить, и к кому-то бежать, долго ехать в автобусе, в электричке, в метро, лететь на самолёте, броситься в его объятья, любить, целовать его, обнимать! Плакать, смеяться! Три слова всего! Три! Говори!

— М-м-м? Но, право, не знаю… Нет же, не хочу я ни бежать, ни целовать. Что-то со мной не так?

— Эх! Значит, это счастье у тебя впереди. Так пой же, пой чувственным, запредельным фальцетом, прекрасное Рыжее Солнце. Пой со сцены, и бархатным, нежным низким контральто пой о любви, и пусть сердца всех парней трепещут, и однажды, Рыжик, в самый счастливый твой день — любовь растопит холодное рыжее сердце твоё.

— Любовь?!

— Да! Любовь, дура! Я за тебя помолюсь!

— Что?

— Пойди и купи себе платье на бретельках с открытой спиной (в веснушках!), чумовое бельё и чулки! Пой и медленно-медленно танцуй на камеру и соблазняй всех талантом своим. Пой, рыжая, пой!

— Поэт, а ты любишь?

— Да! Я люблю-у. Закрою глаза и вижу мечты. Рыжик, я устал, я засыпаю, а мне ещё злыдням морду надо набить. У нас тут зима.

— Постой, гений, имя назови! У неё тоже рыжие волосы? Она поёт красивые песни в Европе? В Нью-Йорке?

— Нет, она не такая, её зовут Мэри, ха-ха, она то ураган, то нежный котёнок.

И Поэт, совершенно счастливый, пьяный, упал на подушку.

— Алло! Алло, волшебник, почему ты молчишь? Куда ты ушёл?

Но телефон уже лежал на полу рядом с бокалом, а Поэт почти засыпал на диване и шептал, но не ей: «Я иду к Мэри». (И, улыбаясь, видел счастливые сны.)

Глава 4

Призови меня в день скорби,

и я избавлю тебя,

и ты прославишь меня

Юродивый, огромный, словно медведь, стоял посередине своего дома, широко расставив ноги, и бережно держал в руках книгу. Он закрыл глаза и прошептал восторженно три раза и вслух:

— Призови Меня в день скорби, Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня.

Долго размышлял над прочитанным, потом вдруг открыл глаза, быстро схватил свой тулуп, оделся и решительно пошёл в сторону Храма по заснеженным улицам.

Зима в Тарусе в этот раз была долгая, настоящая, морозная, снежная. Казалось бы, обычный городок у реки, ан нет — посвящённые знали его красоту и были участниками этой субкультуры и мира планеты Таруса. Да, дорогие мои друзья, есть на Земле такая планета — Таруса (или Суздаль, или Плёс, Переславль), где жители, дачники и богема, всеми семьями, с одеялами, с термосами и бутербродами дружно ходили на концерты и вернисажи, на выставки в художественную школу, друг к другу в гости и на пленэр, ходили с соседями, друзьями, знакомыми, и разговаривали, и запойно всё обсуждали, ели варенье и пили чаи, пекли пироги и шарлотки, наполеоны, блины. И обязательно любили все Паустовского и говорили «наша Цветаева и Ахмадулина и наш Борисов-Мусатов». Шли бесконечные разговоры об искусстве и о Тарусе, о природе и много ещё о чём — прекрасном и непостижимом. И Поэт был частью этой Тарусы.

Сегодня, как обычно, по улице в сторону храма шёл Юродивый в тулупе без шапки, останавливался и крестил дома по обе стороны улицы, и молился Господу Богу за жителей:

— Господи, отведи от домов все пожары, болезни, врагов, ворогов, защити от наводнений, всех бед… Господи, отведи все пожары от добрых домов…

Жители выходили, радостно здоровались с Юродивым и благодарили его, опускали деньги в ящичек для милостыни и подаяний на Храм. Перед выходом Юродивый обычно читал молитву:

— О Царица Преблагая Небесная и Солнышко моё, Защитница моя, Покровительница, Твоими молитвами, молитвами Архангелов, Ангелов и Божиих Угодников обо мне, молитвами моей Матушки, и сына Серёженьки, и всех, кто любит меня и кто молится за меня на небе и на земле, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня и, если хочешь, очисти грехи мои тяжкие! Благослови на день грядущий, Боже, и не дай согрешить мне, обидеть кого, убить или украсть, осудить и неправду сказать.

Юродивый неторопливо шёл по улице с церковным ящичком, собирал милость, но у кафе увидел Поэта, который отчаянно дрался с Жиголо (насмерть) и дико ругался:

— А-а-ах, сука! Убью, я убью тебя, Жиголо! На! Блядь, кровопийца! На, получи! Урод! Выбью все зубы. И чтобы больше не видел тебя в Тарусе! Даже близко не появляйся!

Поэт жёстко дрался с Жиголо, люто бились они! А поскольку Поэт был сильнее, то быстро смог повалить Жиголо на землю, и хотел уже ногами его добить. Но тут Юродивый обхватил Поэта сзади и железными руками стал оттаскивать друга от Жиголо.

— Люди, я держу Поэта! Уведите Жиголо. А иначе Поэт убьёт его! Убьёт же.

Поэт успел сильно пнуть Жиголо, страшно ругался на него матом, угрожал убить его и кричал:

— Эй! Оставь, Жиголо, мать Лисёнка! Верни ей деньги! Оставь её, хватит, нажился, ублюдок! Убирайся отсюда… Да отпусти ты меня, Юродивый! Дай, дай я убью эту мразь!

Юродивый оттащил Поэта подальше и крепко держал его:

— Ты чума! Поэт, оставь его живым! Оставь же! Не бери грех на душу, я твои грехи возьму на себя. Жиголо пусть уезжает!.. Эй, Жиголо, убирайся! Быстрее! Он же убьёт тебя!

Жиголо, ещё на земле, достал из кармана нож-бабочку, встал весь в крови на ноги, не веря своему счастью, шатаясь и пятясь, с разбитым лицом, оборачиваясь, держа нож, дошёл до своей дорогой красивой машины, высморкал кровь, погрозил Поэту ножом и быстро уехал.

Юродивый разжал руки, а Поэт закричал на него:

— Зачем ты меня держал?! Зачем! Убить его мало! Кредиты на баб оформил и не отдал! (Далее грязно матом.) Сука, Жиголо, сутенёр! Кровопийца! Убивать таких надо!

Поэт психовал, сильно ругаясь, обиженно оттолкнул Юродивого и быстро ушёл. Юродивый упал от толчка, укоризненно посмотрел другу вслед и прошептал:

— Надо наказывать, но нельзя убивать! Так сказано в книгах, Поэт, великими старцами. И ещё сказано: «Вдруг через год грешник раскается, омоется слезами, и уйдёт в монастырь, и будет грехи искупать». Но если надо, брат, Юродивый твои грехи возьмёт на себя, вот ты, друг, увидишь — я накажу его сам, я поломаю его!

Юродивый хотел ещё что-то сказать, но вдруг почувствовал дикую боль в голове (так часто бывало). В голове его была жидкая опухоль (киста) от страшной аварии, она давала о себе знать, реагировала на погоду, атмосферное давление, ветер и ещё непонятно на что, и сейчас опять разболелась. А Жиголо был кузеном Юродивого, но Юродивый об этом молчал. Когда-то они были из одного клана, бандитами, но их пути давно разошлись, и Юродивый давно не бандит — он был на светлой, на другой, стороне.

Юродивый, обхватил голову руками, с трудом дошёл до дома и слёг на кровать. Он лежал в бреду два дня и тяжко стонал. Боли были дикие, уколы не помогали. Превозмогая боль, Юродивый с трудом садился на постель и шептал:

— Царица Небесная, яркое солнышко, позови Поэта на помощь мне.

В маленьком доме у Юродивого была большая библиотека из старых православных изданий, которые свозили ему изо всех лавок. Были ещё кухня и комната, а в комнате — стол, три стула, три книжных шкафа, кровать, фотографии его и Серёжи, погибшей жены, стареньких мамы и папы, старые бумажные иконы на стенах. Наконец хлопнула входная дверь — пришёл Поэт и упал на колени перед кроватью Юродивого:

— Прости меня, брат! Прости, братка, что оттолкнул тебя и накричал! Прости меня!

— Мм-м, голова болит, раскалывается, — держа руками голову, с трудом промычал Юродивый.

— А? Сейчас кофейку тебе сделаю! Вижу, всё лицо отекло.

Поэт сварил кофе, дал ему отстояться, а затем силой разжал руки Юродивого и взял голову больного в свои ладони. Посмотрел с жалостью на друга, на закрытые глаза его и, держа голову Юродивого, долго молился о нём. И как только стало получше и Юродивый открыл глаза, Поэт повесил на него ящик для подаяний, подал чашку кофе и строго сказал:

— Кофе! Выпей, брат, кофейку и вставай, и иди, брат, иди!

— Мм-м (Юродивый выпил кофе), мм-м, не мо-гуууу я, болит. Ох-ох-ох, тяжело! Мм-м, — замычал отрицательно Юродивый.

— Иди! Можешь — иди, разгоняй метаболизм! Иди собирать и Богу молись!

— Я тут прилягу, тут, пусть кофе всосётся.

Поэт закричал:

— Нельзя ни лежать, ни сидеть! Будет инсульт! Парализует, а боль не пройдёт. Давай-давай, двигайся! Двигайся, больше ходи, иначе конец тебе, Юродивый, брат! Ходи-ходи, больше ходи, постоянно молись! Иначе помрёшь, парализует тебя!

Юродивый, в трусах и с ящиком на шее, сел на кровати и с трудом надел джинсы. И всё. Он еле сидел. Слёзы отчаяния появились на его ресницах. Он плакал от нестерпимой боли, морщился и скрипел зубами… Тогда Поэт принёс к кровати его ботинки, дублёнку и свитер, но Юродивый всё мычал:

— Болит! Не могу я терпеть.

— Можешь! Я знаю — сможешь! Вставай, Юродивый, брат! Очень прошу — вставай, друг.

Поэт сам заботливо надел на Юродивого ботинки, свитер и дублёнку, перекрестил, дал ему старую палку и решительно вывел за дверь: «Иди! И молись! Иначе парализует, и лежать будешь овощем, и говно под себя. Иди и молись! Движение — жизнь!» С этими словами Поэт запер дом, а ключ понёс в храм.

Юродивый, без шапки, длинноволосый и с ящиком на груди, немного постоял на улице, подышал морозом и, опираясь на палку, пошёл, шатаясь, но от боли в голове он не мог говорить и что-то просить у людей, а только бессвязно мычал молитву:

— Мм-м, Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня… Прости грехи мои тяжкие. Господи мой, я, прах и пепел, повергаюсь перед Тобой, Боже, прости грехи мои тяжкие. Ох! Господи, не гнушаешься Ты раба твоего недостойного, ранее совершенно осквернённого, сосуд всякой нечистоты. Даруй же мне, Господи, освятиться хвалами Твоими и очиститься трудами и памятью о Тебе! Ох, прости меня, Господи, по Благодати великой Твоей; молю, обнови жизнь мою и помоги забыть все грехи мои; дай мне, Господи, распроститься на земле в смирении сердца перед Тобою; мм-м, избави меня от болей невыносимых. Ох, невыносимых! Не могу я, избави меня. Ты всегда знал, Господи, что жизнь моя будет беспорядочной, преступной, греховной. Но Ты даровал мне снова жить, и я прошу Тебя, Господи, по великой милости избави меня от болей невыносимых, молю Тебя, Боже, избавь уже. Устал я терпеть адские боли, пора — избавляй…

Так шептал, шёл и молился Юродивый молитвою святого Сирина и, как слепой лунатик, ничего не соображая, упрямо двигался вниз по улице в центр зимней Тарусы. Боль адова сжимала его голову, но он по-прежнему шёл и бормотал молитвы свои. Мимо проплывали дома, и деревья шли навстречу, а Юродивый, полузакрыв глаза, еле двигаясь, всё шёл и полз по стеночке. С большим трудом подошёл к магазинам, кафе и ресторанам, но не смог ничего ни сказать, ни попросить, прислонился спиной к стене у двери и шёпотом молился. А из магазинов, завидя Юродивого, уже сами выбегали официантки, продавцы, кассиры и хозяева заведений, бросали купюры в его ящик — подаяния на Храм — и торопливо говорили ему:

— Миленький вы наш! Что же вас так долго не было? Вся торговля упала! Мы готовы под руки вас водить. Вы больше нас не бросайте! Хорошо, что снова пришли. Приходите всегда…

Из кафе вышел Ромео с чашкой горячего кофе и подал Юродивому:

— Говорят, заболели вы?

— Мм-м, — выпивая кофе из чашки, промычал Юродивый. — Спаси Господи вас.

— Обязательно приходите ещё. (И похлопал его по плечу.)

Юродивый устало кивнул и пошёл дальше сбирать по магазинам. Прохожие и покупатели, молодёжь и старики — все сами подходили к нему и совали деньги в ящик. А Юродивый, как в тумане, с повязкой «святые помощи» на больной голове, с трудом опираясь на палку, мычал и кивал, и упрямо шёл дальше по улице — ноги сами направляли привычной дорогой. Он шёл, шепча молитву. Когда стало совсем плохо, остановился, прижался спиною к стылой стене и сполз вниз; волосы упали на лицо; попытался встать и сделать шаг, но упал. Положив голову на снежный асфальт, Юродивый дышал морозным воздухом и лежал, отдыхал. Внезапно увидел краем глаза, как чьи-то ноги прошли мимо, и отключился…

Когда Юродивый очнулся, то понял, что его заботливо подняли — и вот он снова сидел у стены и тихо с надеждой призывал:

— Поэт, ты где? Помоги мне, ты где? Не могу, Господи. Скажи Поэту, пусть придёт и поможет, а я за него буду молиться… Поэт прав — надо идти, я пойду. Сам.

С трудом Юродивый встал, подышал на замёрзшие руки, спрятал их в карманы и, шатаясь, побрёл, и захрипел: «Люди добрые… Не себе, на Храм… Ради Христа».

К обеду он очень устал, отнёс ящик в храм, немного перекусил и упал на кровать отдохнуть. Голова по-прежнему невыносимо болела, и тогда Юродивый снова пошёл молиться по городу и собирать. Но всё плыло перед глазами, и он снова упал, положил лицо на холодный снег и устало дышал, и хрипел. Вдруг почувствовал, что его грабят, что чья-то чужая рука достаёт из ящика деньги! И тогда, как зверь, Юродивый открыл пасть и укусил руку, зарычал: «Р-ра-а-а!», чуть приподнялся на коленях и попытался догнать вора, но упал лицом в снег. А вор, иуда, шакал, убежал уже далеко. Юродивый, собрав все силы, встал с грязного снега, шатаясь, отёр лицо и пошёл дальше: «На Храм… Люди добрые, на Храм. Во славу Божию». И даже когда совсем не было сил, он через боль продолжал хрипло молиться:

— Царице моя преблагая, Надежда моя Богородица, Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице…

Юродивый пел охрипшим голосом, заедал снегом, перед глазами стояла пелена. Он шёл. Шатался и спотыкался огромный мужик, но упорно шёл дальше по городу: «Люди добрые, подайте на храм. Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородица».

Господь милостив к молитвам и любит смиренных. На второй день утром Юродивому стало лучше, голова ещё болела, но теперь он мог ночью спать, а днём молиться и осмысленно двигаться.

В это утро Поэт был очень зол на себя — была у него тоска и печаль, работа встала, всю душу терзало, и сердце щемило. Тогда он долго молился на коленях, правую руку положил на сердце и будто почувствовал, что Ангелы за правым плечом, повернул голову вправо, к иконам, закрыл глаза и шёпотом обратился к Господу:

— Царю Небесному, Утешителю, Царю Истины и Доброты, Любви и Благодати божественной… Вселись и очисти меня от всякой скверны, спаси, Блаже, душу мою мятежную и грешную…

Что-то мешало ему принять Духа Святого, и тогда Поэт оделся и пошёл к Юродивому. А тому ничего не надо было объяснять, он только взглянул на Поэта и спросил:

— Что? Сердце болит, тоска? Много грехов в тебе, много.

Поэт кивнул печально в ответ, и Юродивый с полузакрытыми тяжёлыми веками указал на Поэта пальцем и строго произнёс:

— Тоска — упадок духа! Грехи не дают принять Благодать Духа Святого — теперь молчи, Поэт, целый день. Епитимью на тебя налагаю.

— Что-о-о?

— Весь день молчи. Понял?

— Вот ещё!

— Ты что, не понял? В тебе Благодать не растворяется! Потому что плод Святого Духа — это любовь… Любо-о-овь, радость, терпение и милость божья. А ты? Мало постишься, пьёшь водку, постоянно бузишь, буянишь, кричишь, всех осуждаешь, дерёшься, как волк, и ругаешься матом. Страсти кипят в тебе, брат, страсти. Хотел убить Жиголо? А ведь убийство — это самый тяжёлый грех. Много ты грехов берёшь на себя, вот и не растворяется в тебе Благодать. А Благодать как сахар — её надо впитывать, наслаждаться ею.

— Убить мало кровососа поганого!

— Вот опять! Эх, брат, нельзя, брат, убивать, грех это тяжкий. Ноги сломать надо было, молча хрясть ножки, и всё, и выдать ему костыли, без угроз, буйства и мата.

— Эхма! Всё это тоска.

— Вот опять. Ты веришь в Бога, а ведёшь себя, как будто Бога нема. Много ты нагрешил и ругался неистово. Бога прогневал! Теперь молчи, сражайся с грехами.

— Устал я сражаться.

— А как ты хотел? Бог даёт самые трудные сражения только сильным солдатам, таким, как ты и я.

— Я планировал…

— Богу плевать на твои планы.

— А молчать зачем?

— Не выводи меня из себя, дурная твоя голова!

— Чего психуешь?

— Голова болит адово.

— Ха! А я причём?

— Дак это всё ты! Ты, Поэт, молчи и борись весь день, молчи. Обет молчания налагаю, слышишь меня? Или глухой?

Поэт задумался и согласно кивнул:

— Да, слышу.

— Чувствуешь, страсти кипят? Грехи тебя жгут и жить не дают? (Поэт уныло кивнул.) Оградись молчанием, внимай, дурень, себя. Читай молитву Исаака Сирина утром и вечером, покайся в страстях, и войдёт в тебя Благодать, ночью напишешь ещё великие строки. (Юродивый тяжело задышал.) Кх-кх-кх! Вот! Кх-кх! Ох, опять началось. Ох, и тяжело-о-о мне, а звал я тебя, Поэт, мм-м, вот понервничал — голова разболелась.

— Снова болит?

— Болит а-адова, тоже, поди, за грехи (и закрыл устало глаза). Ходил я, молился в храме и по городу, и в роще, но ещё очень болит, мм-м. Шибануло меня!

Поэт понял, что плохо Юродивому, положил свои руки на голову друга и долго молился над ним, чтобы головные боли стихли. Через время Юродивый открыл глаза и уже осмысленно посмотрел на Поэта.

— Получше, брат. (Поэт в изнеможении убрал свои руки с головы друга и сел устало на стул, с тревогой глядя на Юродивого.) Поэт, ты не бойся, я не умру, сама Богородица любит меня. И ты, Поэт, не умрёшь, я не разрешаю, и Господь Бог не отпустит на небо тебя, нет-нет, потому что ты нужен здесь, ты молишься за людей. Прошу, ещё молись за меня, а я буду за тебя. (Поэт кивнул.) Со мною пошли сейчас. А то я вчера упал, и грязный иуда меня обокрал.

— М?

Юродивый пожал плечами:

— Я не видел его, но узнаю — руки сломаю ему. Пойдёшь со мной?

Поэт молча кивнул. Сварили и выпили кофе. Юродивый оделся, повесил ящик на шею, перекрестился, вздохнул, и они вместе потащились по Тарусе собирать милости по улицам и по магазинам. Деньги потом отнесли в храм. К вечеру, уставшие, зашли в гастроном, пересыпали деньги из большого ящика для пожертвований в ящик Юродивого и вышли на улицу.

Друзья решили навестить всеми уважаемого гениального Старика, а затем посидеть в кафе, погреться и поговорить по душам. (Счастливые — те, кто умирает в кругу семьи, а таких, как Старик заброшенный, хоть плачь до небес, по телевизору не покажут.) Подошли к старой квартире, увидели, что дверь не заперта, и вошли. Почти слепой Старик (писатель-поэт), совсем разболелся, лежал в постели и даже уже не стонал. Полусгнившее худое старческое тело, закрытые глаза, застиранное одеяло, пожелтевшая подушка, на тумбочке таблетки, уколы — последний год Старик умирал. В квартире остались только черно-белые фото на стенах и много книг. Энергетики — ноль. Но жизнь ещё теплилась в теле Старика, а значит, была жива и душа. Юродивый поговорил со Стариком, и Старик сказал ему:

— Батюшка Иерей причащал сегодня, не забывает меня. Ещё кто-то пьяный утром приходил, а у меня деньги лежали в тумбочке, и он их забрал. Может, сосед, я в бреду плохо вижу.

— У тебя дверь открыта.

— А что у меня украдёшь? Книги? А в тумбочке мелочь была. (Старик приподнялся.) Юра? Поэт здесь?

И Старик тихо позвал:

— Поэт? Поэт? Подойди, сынок!

Поэт подошёл к постели, Старик протянул к нему трясущуюся руку, Поэт взял её и вложил ладонь Старика в свою. Старик еле пожал руку Поэта и сказал:

— Спасибо, Поэт, что зашёл, одна радость, что ты навещаешь меня. Теперь не страшно, доживу до Воскресения.

Юродивый спросил:

— Твоя Цель — до Воскресения дожить?

— Да, моя цель — Благодать получить.

— А как же рай, Старик?

— Это смысл жизни — прожить радостно и очутиться в раю, хочу радоваться.

— Погоди ещё, Старик, придёт время, помрёшь.

— Ох, время, ненавижу я время — оно безжалостно ко мне! Ко всем безжалостно.

— Может, помощь нужна? По хозяйству?

Но Старик жаждал поговорить:

— Мне поговорить не с кем! За окном пурга воет, а я хочу говорить. В жизни моей цель — дожить до Воскресения и божественную Благодать получить. А что есть цель вашей жизни, друзья? У каждого есть цель и мечта. Мечта и есть цель вашей жизни, личный рай, кх-кх-кх (закашлялся), это я говорю, а я пожил жизнь. А чтобы её понять, мне пришлось прожить целую жизнь… Моя мечта — до Воскресения дожить, а там придёт Батюшка и причастит, и, может быть, получу Благодать. Раньше были грандиозные желания — весь мир подсолнечный обойти, принцессу в постели любить и сочинять поэмы лучше Шекспира. А теперь что? Теперь желания маленькие — встать и сходить в туалет, поесть пирога и кефира, лекарства выпить и опять лежать. Выйти из квартиры я не смогу — падаю. Кхе-кхе-кхе, — закашлялся Старик.

— А где дети твои?

— Что? Внук приезжает ко мне, но он далеко живёт. А водитель старшего сына привезёт продукты и кефир в холодильник, сфотографирует меня, как бревно, и обратно с отчётом. Дочь на гастролях. Что-то детям я сделал не так, не любят они меня и в Бога не верят. Плохой у меня сын, никогда не звонит, а дочка из Парижа звонила. Но внук приезжает, внук очень хороший… Всё от того, что надо было каждый день говорить детям «я вас люблю», а я не говорил. А внуку говорил, и внук меня любит… Поэт?

— У него обет молчания, а ты говори, Старик, он тебя слышит.

— Поэт, помолись за меня, умоляю — пусть Бог заберёт меня в воскресение или ночью сегодня. Тяжело мне терпеть, и спасу нет, устал я страдать. Приближается участь исхода из бренного тела, ох, быстрей бы уже. А? Поэт? Я хочу в рай, очень хочу туда, где нету никакой боли — ни телесной и ни душевной, ни стыда, ни страданий… Устал я. Устал! Душа моя молодая, а тело гнилое, причиняет страдания невыносимые мне. Ты помолись, пусть старое тело умрёт, а душа моя к Господу, к Нему туда воспарит. Мне хочется рая, уж больно страдаю я, очень страдаю. Поэт?

— М-м?

— Мама приходила ко мне.

Поэт бессознательно погладил Старика по голове, и от этой ласки заплакал Старик.

Юродивый сказал в утешение:

— Не плакай, старик! Сегодня помрёшь.

Старик дрожащей рукой вытер слезу:

— Хорошо бы! Поэт? Поэт, я причащался сегодня. Одно скажу — ох уж эта вечность! Никому не нужна, ни вечный день, ни страдания, не нужна мне вечная жизнь. Уж лучше счастливым пожить — умереть. Зачем же мне вечно болеть и страдать?

Юродивый согласился:

— Верно, Старик, жизнь всегда кончится, надо бы ей дорожить. Великие слова! Сейчас запишу. (Достал блокнот и записал карандашом.)

— Без смерти не будет ни поэзии, ни красоты, ни любви. Ох, Поэт, умоляю тебя — помолись за меня, чтобы сегодня забрал Господь. Я жизнь прожил, пора мне… М-м-м! Жаль, прощения не смогу попросить у тех, кого в жизни обидел. Эх, душа болит.

— Что так?

— Поздно, Юродивый, никого уже или не найдёшь, или померли, а душа всё равно болит.

— Помолись ты за них!

— Молился, очень молился… Я теперича знаю, как жить, да поздно жить, старый я. Утром три часа читаю молитвы и за себя, и за всех, а потом весь день, чтобы не сойти с ума, читаю стихи. Забываю стихи — начинаю снова. Когда читаю молитвы или стихи, мне не так страшно и больно. Я стихи с детства читаю, люблю.

Старик в сотый раз рассказывал про свою жизнь, ему хотелось говорить, говорить… Поэт молча взял книги писателя с полки, посмотрел и полистал их. Юродивый поправил подушку Старику:

— Ладно, Старик, ты не плакай, Бог любит тебя — заберёт, готовься. Старик!

— А?

— Покойна ли душа твоя?! Не боишься чего в смертный час или ночью один?

— Жажду разрешиться я от старой жизни, скорее преставиться.

— Каждый сам за себя ответит Ему! Предстанешь ещё.

— Я готов! Хоть сейчас!

— Это хорошо. Немного осталось, Старик, закончишь подвиг терпения и радости, отойдёшь в вечность. Смерти боишься? С косой придёт страшная! А?

— Я буду хохотать ей в лицо! Хохотать! Ха-ха-ха! Я в этой жизни столько начудил и ошибок наделал, что без хохота никак мне нельзя вспоминать! Комедию можно написать. Я правда, я готов смерть увидеть! Я её не боюсь! Слава Богу, дал мне красиво пожить!

— Молодец! Вот молодец — настоящий боец! Старая школа!

— Да! Буду смеяться!

— Настоящий боец, не сдрейфил. Но нам пора, э-э, нам ещё жить. Старик, пошли мы.

— Куда?

— Весь день на ногах! За милостью Божией по снегам ходили. Сильно продрогли и есть хочется.

— Юродивый, стой же! Ко мне Рита приходила, уколы сделала, полы помыла, большой пирог принесла, я стихи ей читал. Как я забыл! Там пирог, там целый противень, возьмите половину, он освящённый, а мне не доесть. Возьми, пирог на столе, угощайтесь… Я, правда, очень рад, что пришли, хороший знак.

— Что так?

— Значит, сегодня помру или в воскресение? А если не умру — приходите после службы, расскажите мне. Мне поговорить хочется… Возьмите пирог! Там пирог, там!

Юродивый с радостью аккуратно разломил большой пирог на две части:

— Спасибо, Старик.

— Заходите, не бросайте меня одного. (Старик закрыл глаза и старческим голосом начал читать молитвы.) Господи, я бы хотел летать в раю. Господи, чистое сердце во мне сотвори… Поэт, а Поэт?

— М-м?

— Тебя все сильно любят, и я тебя люблю! Прошу, молись за меня.

Поэт подошёл ближе к кровати больного, со всей серьёзностью перекрестил полуслепого Старика и мысленно молитву над ним сотворил: «Молю… Ныне же, Владыко, отпусти Старика, раба Твоего православного верного, по слову моему и по Твоей милости и воле, Господи Боже, с миром из жизни его. Умоляю Тебя, возьми его в рай… Аминь». Поэт наклонился и поцеловал Старика в лоб и еле слышно шепнул губами: «Сегодня». Старик закрыл полуслепые глаза и улыбнулся улыбкой счастливого ребёнка, и лицо его просияло с твёрдой верой, а больше ему ничего и не надо было. Юродивый молился на иконы Старика:

— Богородице Дева, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою, благословенна ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. (И запел красиво Юродивый.) О, Величит душа моя Господа, и возрадовался дух мой о Боже Спасе Моем. Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу, Тебя величаем…

Друзья вышли с большим пирогом от Старика и направились в центр, а полуживой Старик дома в постели радостно, громко читал наизусть стихи и напоследок рассказывал свою жизнь этому миру. Он рассказывал пустым стенам, и ему казалось, что его непременно слышит Бог, его слышат Поэт и Юродивый, слышат все, кого он любит на фотографиях на стене, старший сын с внуком, и дочь, и далее все. Казалось ему, что слова проходят через стены и летят далеко, к тем, кого он любил, ещё любит и ждёт. За окном бушевала вьюга, а Старик и дальше по памяти читал им стихи, забывал, запинался, перескакивал, и снова с трудом читал уже хриплым старческим голосом стихи любимого Бродского, и протягивал руку кому-то:

Волхвы забудут адрес мой,

не будет звезд над головой,

и только ветра сиплый вой

расслышишь ты, как встарь.

Ты сбросишь тень с усталых плеч,

задув свечу пред тем как лечь,

поскольку больше дней, чем свеч,

сулит нам календарь…

Закончив читать Бродского, Старик заговорил с мамой, потом он говорил с детьми, которых не было рядом, но ему казалось, как будто они ещё маленькие, и он снова упорно молился за них и читал им стихи.

Старик верил, он ждал, когда же душа его расстанется с телом. И в слезах звал маму на помощь (а она сорок лет как умерла) и протягивал к ней руки…

На улице было холодно, поднялся ветер и повалил снег, друзья, поёживаясь, шли в центр, и каждый думал о своём. Поэт молчал, но внезапно остановился и обернулся. Снег падал… Поэт прислушался и молча смотрел на дом и светлое окно Старика, как будто слышал его. И всю энергию свою он вложил в этот взгляд.

— Поэт, ты молишься за Старика?

Поэт кивнул, он стоял и молился, словно прощался навек, и было во взгляде его что-то запредельно глубокое. Этот взгляд усталого Ангела всегда сводил всех девок с ума. Встретишь случайно такой взгляд запредельной чистоты, тёплого сочувствия и необъяснимой энергии — и он одарит тебя Благодатью из глубины уверенной и доброй светлой души.

Постояв, Поэт опустил голову долу. Он устал и не мог идти дальше, глянул на Юродивого, а тот и сказал:

— Старик умирает, тоскует, а душа его мается, не в силах выйти из старого тела. Так бывает, Поэт, Юродивый знает — в больнице бываю.

И запел: «Царица моя преблагая, Надежда моя Богородица». Поэт ещё пристальней посмотрел в сторону Старика и продолжил шептать молитву. Когда Юродивый допел, Поэт напоследок перекрестил Старика. И Юродивый тихо спросил:

— Что? Сегодня? Бог заберёт?

Поэт повернулся к Юродивому и кивнул ему.

— Хорошо бы. (Юродивый перекрестился.) Каждый день миллионы людей в муках страдают от старости, мучаются и умирают. Всё в руках Господа.

Друзья в молчании дошли до центра Тарусы, заглянули в кафе погреться и выпить чаю. Юродивый заказал чай с чабрецом, и миловидная официантка принесла большой заварной чайник, две чашки и нарды. Они грелись, играли в нарды в кафе и пили чай с пирогом. Поэт молчал, а Юродивому хотелось поговорить. Но если бы Поэт отказался слушать, то Юродивый ударил бы его кулаком! Вот так хотелось Юродивому поговорить, и чтобы Поэт его выслушал:

— Поэт, если с тобой что случится (парализует или инфаркт), то знай — я за тобой буду ухаживать: кормить, судно выносить; а если меня от кисты в голове разобьёт паралич, то ты меня тоже не бросай, к себе забери, в мастерской положи. (Они пожали друг другу руки.) Ей-богу, друг, мне так спокойней — знать, что ты не бросишь меня, а я буду молиться за всех…

Поэт дослушал Юродивого и серьёзно кивнул ему, а потом задумался, откинул волосы со лба и посмотрел невидящим взглядом сквозь девчонок соседнего столика за окно. Он смотрел в окно, в дальнюю даль, он думал о вечной жизни, о смерти Старика. А четыре девчонки, увидев всепроникающий, пронзительный взгляд, посмотрели в его бездонные глаза-океаны, и его задумчивость всё перевернула в женских их душах, и, уплывая в мечтах, они еле слышно говорили:

— Ох, сладусик, что ж ты делаешь, упрямый, со мной? Прекрати!

— Не убивай меня, красавчик, взглядом своим, по мне уже мурашки побежали.

— Ах, за такие взгляды надо сажать! Мне жарко! Я вся покраснела.

— Стильный красавец, а взгляд — наслаждение, ах, держите меня семеро — я его сильно хочу!

— Но красавчик явно не здесь — он же смотрит на небо в окно.

Поэт молчал, задумчиво смотрел сквозь людей в окно на небо, на снег, на пургу и размышлял. А напротив Юродивый потряс огромной ладонью и кинул кубики:

— Ну что, брат? Начинаем игру? Две четвёрки! (И выпало две четверки.) А потом будет пять и четыре! (Юродивому хотелось поговорить.) Я это всё могу, это не чудо, пустяк для меня!.. Но жажду я ещё встретить Царицу Небесную на улице, в лесу ли, в полях и мечтаю, что Она поцелует меня и расскажет, что делать мне, грешному. Скажет Храм построить — построю, святой источник вырыть — вырою и откопаю источник. Я жду Её слов! Ибо Она любит меня, и всякая молитва Её свята и угодна Ему, Она моя защита и звезда путеводная.

Я в блокнот записал, что мудрый человек однажды сказал, послушай меня: «Я живу не в сказке, и это трагедия мне». Вот так же и я! А знаешь, что отвлекает от божественной сказки и от молитвы меня? (Поэт пожал плечами.) Люди! Намедни двое дрались, как бараны упрямые, один другого чуть не убил, пришлось мне разнимать. Друг друга дубасили! Ты же знаешь, что самый тяжкий грех — это убийство живой души, а следующий тяжкий грех — обидеть слабого, а потом… Человек делится тем, что имеет! Ты делишься молитвой и теплом, и добром, а кто-то кулаками, ножами и злом. Господи! Грязь это, грязь всё, грязь людская. Какая тут сказка? Как можно жить без души и в Бога не верить? В больнице нашей никто не скажет, что Бога нет. Даже Пушкин Александр Сергеевич, великий человек, перед смертью позвал священника, исповедовался, успел. Куда человеку в горе податься, когда жизни конец? В храм идут, на коленях приходят, святые ворота открываются, и сразу плачут, и падают грешные. А люди душу изливают Ему, рассказывают, как их жизнь покалечила и наказала… Вчера у меня, у больного, на снегу вытащили деньги из ящика. Деньги на Храм украли! Вот Иуды! Иуды, украли! Вот уроды! А ещё у Старика! Слышишь меня? У несчастного больного Старика мелочь украли! Плакать хочется — нет сказки божественной, нет на Земле рая.

Юродивый вскочил и закричал на весь зал: «Хватит терпеть! Хватит! Эй, Ангелы! Будите волхвов! Архангелы, трубите Второе Пришествие! Пора, Ангелы, явите Господа Бога Иисуса Христа! Ангелы, трубите сбор, поднимайте войска. Пора, Господи, приходи!»

Юродивый устало опустился на стул и посмотрел на Поэта:

— Не могу я так жить! Не могу-у. Хоть из храма не выходи. Везде грех, грязь и неверие, и все грешные, как белки, бегут в колесе. У-у-у, что же делать мне, куда идти? А? А я тогда пошёл в рощу, подальше от говна, от людей. Ушёл я! Ушёл куда глаза глядят, Господи! А там молился и хорошо-о, хорошо, словно дитя в раю. И вспомнил, как ты меня умирать в храм из больницы привёз. У меня киста в голове после аварии, я весь в гипсе, голова болит адски, жить не хочу, а Иерей наклонился ко мне и сказал: «Ты здесь, чтобы Бога славить». Я подумал, что он дурак, а ты встал посередине храма над моими носилками и, плача, долго молился, и в какой-то момент мне стало легче.

А когда меня женщины из храма понесли на носилках, то наступила тишина абсолютная, и отпустила адская боль. До этого я ничего не слышал, а тут слышу — что-то звенит. А это колокол ударил на колокольне. И понял я, что был прав Иерей, и я уверовал в Господа! Тогда ты сказал мне: «Не могу каждый день спасать тебя, сам Богу молись». А я в ответ тебе с трудом протянул: «А-а-а-а-а», а ты посмотрел и сказал: «Не можешь говорить, пой молитву «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». С тех пор я пою. И теперь Он, Боже, всегда со мной, пока я пою, я воскрес для него и живу во плоти только верою в Иисуса Христа, возлюбившего меня и предавшего Себя на крест за меня, искупив грехи мои тяжкие — бандита и убийцы. А теперь мой черед грехи искупать. Мой черёд! Понимаешь, Поэт? Каждый из нас был богом маленьким для себя! Но теперь всё иначе. Ты отвёз меня в рощу, и там я впервые заснул. Ничего не помню, что до аварии было, а ты вернул меня в мою московскую квартиру. Я не помню ничего. А сын ручонки протянул, обнял меня Серёжа, и тогда я вспомнил его, любимого, а всё остальное помню плохо. Я за это убить тебя должен, Поэт, как раньше других убивал, а теперь я люблю тебя, брат, и молитвы пою. И вспомнил я все грехи свои страшные. Вот записал тут, послушай меня, великие слова Митрополита: «Вся тьма вселенной не может погасить огонь маленькой свечки!» Вот и я теперь горю и грехи свои сжигаю и тьму…

У меня теперь осталось две огромных любви: царство Господа Бога и царство Природы, что создал Господь. Это самое красивое и лучшее, что есть на земле! Я вчера из Тарусы в деревню, в Шишкино, пешком ходил, милость по домам собирал и молился. Эх, хорошо было в Шишкино! Вдруг «бах» — очнулся! — гляжу, а я стою в лесу за деревней. Смотрю — дача Рихтера! Зимний лес, красота-а-а, а я один на сцене у дачи, и тишина. Поглядел вверх на деревья, на реку и думаю думы, и прошептал: «Господи, какая красота!» Ни людей, ни суеты вокруг, дивный мир — я один на один на земле с Господом, и Ангелы с Ним. Настоящая сказка! Бог создал снег и весну, Бог создал женщин нам и цветы, лес и поля — всё, что красиво вокруг, создал Господь. Перед смертью Он спросит меня: «Я это создал всё, а ты заценил?» Эхма, Господи мой, в зимнем лесу я молился, а потом красиво запел. А рядом берёзки чудесно и тихо мне подпевали, а снег белый-белый, тишина абсолютная, синичка прилетела ко мне на молитву, и тут я понял — я всё могу! Я, страшный, больной, заскорузлый Юродивый, ради Христа всё могу. И подумал я о своём одиночестве, о смерти и жизни своей. И понял я сокровенное — почему мы смерти боимся. А так Бог попустил: бояться смерти, чтобы радостно было нам жить на земле. «Без смерти не будет нам радости жизни». То монах в Оптиной пустыне мне сказал, а я записал. Нет-нет, без смерти кайфа не будет от жизни — это честный ответ тем, кто спрашивал меня, почему не бессмертен. Ха-ха! Без страха, без смерти счастье ничто! Ничто. Великая мысль, Поэт, сто раз повторю! У меня всё записано. И сегодня Старик ещё подтвердил! Я пять лет уже много читаю старинные умные книги, с чаем и с карамельками, и всегда хорошо. Евангелие наизусть знаю. Отвечаю! А вот ещё я придумал и записал, Поэт, послушай меня — кто думает о плохом, тот раб плохого. А? Кто думает о хорошем, тот раб хорошего и всего светлого на земле и на небе; и мы все рабы своих желаний и мыслей. Вот так бывает, брат, у меня: ко мне теперь мысли приходят с небес! Это когда я наедине остаюсь с Господом Богом и пою. Без смерти счастья не будет! Ничего нам не будет. Великая мысль! А?

Прав был Старик!.. Я много ошибок наделал. Человек жизнь начинает с нуля и прокладывает путь свой, как все — живёт и мечется бедный дурак, набирает грехи и тащит с собою по жизни (замолчал). Мне сон в храме приснился чудной — два голубка летели ко мне. А у меня вещие сны; дремал всю ночь как собака и молился во сне. Мне умную книгу принесли одного монаха, у-у-у, очень-очень… Но я не могу пока читать её, боюсь, что сразу умру, а у меня грехи есть, не прощённые мною… Ты, Поэт, не беспокойся — я не брошу тебя, я, брат, буду вечно с тобой и с твоими детьми. Сегодня, как собаки гончие, мы ходили полдня с тобой по морозу, милость собирали, и ни одного голубя я не видел, а почему? Голуби — это к любви, я видел их во сне. Все мы дети любви. Понимаешь меня? Хотим света, любви и добра, теплоты. И я хочу, чтобы любили девки меня, огромного, страшного, грешного. Любили! Не мой член, а светлую душу смою!… Эх, Поэт, а ты чего грустишь? Не грусти, брат! Я от хандры скажу тебе умную мысль, ты слушай рецепт. Запоминай — остаёшься, как я, один в саду или роще, а лучше в лесу, перекрестился вот так, целуешь Книгу и прикладываешь Её к голове. Затем читаешь одну главу Евангелия, Апостолов или Откровение. Читаешь одну главу в тишине, но если всё очень серьёзно, то две. Потом думаешь о том, что прочитал, пока суета не уйдёт из головы. Смотришь на природу — и лепота, и чистота-а-а, голова совершенно пустая. Вот тогда в твою пустую голову Бог передаст мысли Свои. Я так всегда делаю, стою один и слушаю Бога. Одиночество и природа всегда очищают, всегда, а люди как ёжики. И сегодня утром я прочитал великую мысль! Великую!

— М?

— Призови Меня в день скорби, и Я избавлю тебя! И ты прославишь меня! О как! Да-а уж, ёжики. А я в лесу у дачи Рихтера нашёл маленького мёртвого ёжика. Он прятался не в норе, а под досками в ямке. Но на прошлой неделе была оттепель, залило его ямку водой, и он замёрз, бедолага маленький — я плакал над ним. Плакал! Я люблю ёжиков! Они хорошие. Мне ёжиков жалко, но помочь им ничем не могу. Вот так же с людьми — зима лютая пришла, и они в яму скатились и замерзли в грязной яме без Бога, одни. И как им помочь? А Храм Божий всегда стоит на холме, вверх надо идти, вверх, а не вниз…

Юродивый говорил и говорил, не мог остановиться. Он жаждал и хотел говорить.

Глава 5

Серый

Высокий и очень худой молодой мужчина болезненного вида по фамилии Серый у себя в квартире допил остатки вчерашней водки, почесал больной укус на руке и, посмотрев на синяк от зубов, выругался матом. Жажда его выпить была безмерна. Даже ночью ему снилось, как он пьёт стакан водки и ему вкусно, хорошо и приятно. Но водки больше не было, а жажда была; и в какой-то момент потекли слюни, реальность исчезла. Серый схватил пустой стакан и начал пить водку (слюни свои) маленькими глотками, поставил стакан на стол и ожидал счастье и эйфорию от любимой водки, но тут же очнулся и понял, что пил свои слюни во рту. И тогда лицо его исказилось от боли, он отчаянно зарычал, а потом сел на пол, завыл и заплакал. Проплакавшись, Серый обвёл взглядом квартиру и решился идти искать водку, вернее, деньги на водку. Оделся и, одетый, собрал все объедки в один пакет, засунул туда же давно засохший и плесневелый батон и пошёл в дальний сарай. Он шёл по тропинке между сугробами вдоль забора, а вдалеке от тоски и голода жутко выл Жулька — Серый уже четвёртый день не кормил и не гладил собаку. Жулька охранял участок с фундаментом недостроенного дома и старый сарай. Услышав скрип снега, Жулька сразу прекратил выть, загромыхал цепью, сунул заиндевевшую морду между досок и злобно залаял, сначала люто, взахлёб, а потом учуял хозяина и жалобно заскулил. Серый зашёл в калитку, бросил псу объедки и хлеб. Пока хозяин стоял и курил, Жулька жадно глотал объедки, закусывал снегом и подбегал к хозяину, преданно лизал его руку.

— Хватит! Пошёл!

Серый пнул Жульку и с надеждой открыл свой сарай. Он долго искал там металлолом на продажу, но ничего подходящего не нашлось. Серый, злой и недовольный, захлопнул сарай, и Жулька с радостью кинулся к нему. Но хозяин опять его пнул:

— Уйди от меня, пёс шелудивый!

Закрыл калитку и пошёл в центр городка, где обычно стоял знакомый таксист. Серый ушёл, и Жулька сначала заскулил, а потом завыл от тоски и ста лет одиночества.

Через полчаса Серый подошёл к такси. Его бил озноб, и он вновь отчаянно заплакал от безнадёги, долго выскребал из кармана мелочь, что украл из тумбочки Старика, затем решительно открыл дверь, сел в такси и мелочь перетекла в руки таксисту:

— Выпить!

Из бутылки в стакан полилась струя дешёвой водки. Серый жадно смотрел и глотал слюни, его трясло, он нервно захохотал и еле дождался, когда пластиковый стаканчик наполнится. Наконец дрожащей рукой принял мягкий стаканчик, вытянул губы, осторожно и медленно, маленькими глотками, смакуя, выпил водку до последней капли, чуть посидел с закрытыми глазами и, довольный, облегчённо вздохнул. Однако через секунду он вновь страдальчески заглянул в пустой стаканчик и просительно посмотрел на таксиста:

— Налей ещё!

— Деньги вперёд.

Серый уныло вздохнул и помотал головой, но Таксист требовал деньги. И тогда Серый предложил:

— А Жульку моего за бутылку возьмёшь? Хороший охранник, умный, овчарка! Злой чертяга, денег стоит больших! И документы есть.

— Не нужен мне пёс.

— За стакан возьмёшь?!

— Деньги давай!

Серый выругался, отвернулся и увидел — в кафе шла девушка в короткой куртке и юбке, со стильной сумочкой через плечо, и в сумочке, наверное, были у неё деньги. У девушки была очень красивая попа, но за ней шёл её парень. Серый раздражённо скривил лицо и грязно крикнул девушке:

— У, жопа! А-а-ах! Как я хочу ещё выпить! Водки нальёшь?

Таксист властно и громко сказал:

— Хватит кричать! Всё, хватит сидеть! Вылезай из машины!

Серый, недовольный, вылез из такси на мороз (из тепла и от водки), в сердцах захлопнул дверь и выкинул стаканчик на землю, на всякий случай порылся в карманах — денег не было. Подошёл к стеклу кафе, прижался к нему, заглянул внутрь и увидел счастливых людей. Девушка с парнем сели за столик, красивая официантка в белых колготках и коротком платье подавала клиентам блюда. Она нагнулась, подол её платья приподнялся, и Серый сглотнул слюну, отчаянно махнул рукой и с надеждой вошёл в кафе.

В это время за столом Юродивый кинул кубики — выпало 5х4! Он выиграл, и игру начали заново. Юродивый договорил монолог:

— Вот так люди, как ежики, замерзают одни без Бога Христа и без любви…

Серый, немного пьяный, услышал про любовь, тут же подошёл к столику и протянул руку, но никто с ним не поздоровался. Серый же упрямо и громко спросил:

— Любовь? Ха-ха-ха! Юродивый! Мы все животные! Да! Животные! Какая любовь?

— Ты о чём, человек?

— А-ха-ха! Ха-ха-ха!

— Пьяный?

— Кто? Я пьяный? Живу, жру! Да, выпил, поспал и пожрал — как собака живу! Холодно, однако, на улице. (Серый зажал пальцем ноздрю и сморкнулся на пол, вытер об себя палец и неистово продолжил.) Да, как пёс шелудивый! Пёс! (Почесал немытую голову и щетину свою.) Ничем не отличаюсь, только читать умею и ложкой пользуюсь, а так точно собака. Ничего мне больше не светит. Я больной! Устал, каждый день одно и то же, только водка спасает меня, «скучно без водки». Смотрю и вижу тупых, жрущих людей, хуже свиней. Чем отличаемся? Я скажу — только большие деньги и мечты отделяют нас от зверей. А-ха-ха-а, любовь эта ваша — по телевизору видел. Баба моя посмотрела про любовь, слюни распустила от счастья чужого, деньги подсчитала и умотала в Москву от меня — страдает она. Все деньги мои теперь у неё! Моё всё на себя записала! Это правильно — вот вам (показал фигу), а не деньги мои. Мне бы водки стакан, а? Юродивый? Я много расскажу про любовь. Мне выпить надо! Юродивый, налей в-водки!

— Серый? Не узнал тебя, ты же миллионер, чего не в Париже?

— Ха, в Париже!

— Иди отсюда! Не дыши на меня!

— Я выпью водки, и мне хорошо, что в Париже, в Нью-Йорке, что в Тарусе, да хоть в говне — с водкой мне везде хорошо! Водки налей!

— Купи себе, у тебя денег полно.

— Хрен тебе, а не мои миллионы. Нет для вас денег! А любви? Нету вашей любви, и любви я не видел, терпим друг друга, и всё ради денег.

— Не понял, какой любви? О чём ты? Денег нет?

— Нет!

— А что, без денег ты ничего не стоишь? Дешёвка?

— Ха! Без денег не любят! Нет смысла без денег! Никакого! Не любят меня ни голые бабы, ни магазины, никому я не нужен без денег. А бабам — подавно! Печаль! А-га!

Серый постучал ногой по полу. Поэт махнул Юродивому, чтобы он не говорил с Серым, но Юродивый всё же спросил:

— Страдалец, страдает душа у тебя?

— Да-да! Душа горит у меня, страдает — водки хочу! А-ха-ха! Эй, танцы давай! (Серый в распахнутой куртке разорвал пуговицы у себя на рубашке.) Душа горит! А-а-а! Мне бы выпить ещё! Болит всё внутри! Я хочу жить, Юродивый, сделай что-нибудь!

— А что тебе сделать?

— Дай водки! Я выпить хочу!

— Ты грешный — терпи. За тебя помолиться?

— Помолиться? Поздно уже! Поздно, Юродивый! Поздно молиться! Поэт отказался! Тьфу на него! Тьфу-тьфу-тьфу! Эй, Поэт? Я тебя, Поэт, спрашиваю, что ты молчишь? Гордый, не хочешь молиться? А это я, Серый! Ты прогнал меня! Что молчишь? Правда глаза ест? Вот и молчи. Тоска-а-а!

— Веришь ли в Бога, несчастный?

— Нет, Юродивый! Тоскую я!

— Без Бога, Серый, чуда не будет, не будет тебе.

— Водка! Только водка мне даёт радость и эйфорию в тоске, как в юности секс! Остальное — говно. Говно-о-о! Какого вы здесь сидите? Дайте выпить больному, несчастному, и Бог мне поможет!

— Ты в Бога не веришь.

— Ха-ха-ха-Юродивый, ты дурак полоумный! В какого Бога? Мне жопа, я еле живу. И где был твой Бог, когда я заболел? Что думаешь обо мне, полоумный?

— Я под Богом живу. Мои мысли не твои мысли, моя жизнь не твоя жизнь, плевать на тебя. Обзовёшь ещё меня полоумным — в морду дам и ноги сломаю!

— А зачем тогда твой Бог послал мне несчастье? А?

— А как Он проверит тебя? А?

— А почему я не вижу его? Нету его, потолок наверху! Покажи чудо! Чудо хочу-у-у!

— Дурень ты, Серый — чудо видит только душа, а не тело. Чудо сто раз покажу, и ты его не увидишь. В тебе грехов как червей! Чуда не будет.

— Червей? Ха-ха-ха! И ты говоришь — после смерти жить лучше?

— После чьей смерти? После твоей точно жить лучше.

— Дурак ты, Юродивый!

— Уйди от меня, дьявол червивый! Уйди, не то руку сломаю! Шакал ты вонючий!

— Не верю я в дьявола.

— Ха! Не верит в дьявола, а создаёт его сам! Сам! Сгинь, антихрист, сгинь, Иуда! Пошёл отсюда!

Юродивый зарычал на Серого, а тот, пьяный, в ответ ещё пуще кричал:

— А-ха-ха! А я водку жру! Жру и жру её! Эй, официант! Водки за этот стол! Ну что вам стоит? Сжальтесь — закажите мне водки.

— Уйди, зараза!

— Тьфу на вас! Тьфу! Все виноваты! Болею я! (Он пытался прикурить, но спички ломались.) Дай прикурить!

— Нет.

— Нету? Тогда водки мне давай! Ну, прошу тебя, дай! Закажи-и-и для меня. А-а?

Серый закурил и протянул дрожащую руку к Юродивому, а Юродивый, пожалев страдальца, взял кусок пирога и подал его Серому:

— На, поешь! Держи пирог, горемычный, и уйди, Шакал, от меня. Жалко тебя.

Но Серый психанул, бросил спички на пол и закричал:

— Сам жри! Хочу выпить, хочу жить! Отчаяние душит меня!

Лицо Серого исказилось, он ударил по пирогу, выбил его из руки Юродивого на пол и в ярости заорал:

— Дай денег! Водки налей!

И тогда Юродивый зарычал на Серого:

— Ах ты, шакал! Антихрист!

И огромным кулаком со всей силы — бац! — ударил Серого. Тот отлетел далеко, упал, как мешок, а его сигарета покатилась по полу.

В кафе все ахнули и посмотрели на Серого, а потом на Юродивого. Юродивый встал и с диким лицом, с кулаками пошёл на Серого, а Серый, ругаясь, в страхе пополз от него:

— Нет! Нет!

— Руки-ноги сломаю! Антихрист! Всего поломаю! У-у-у!

Вдруг Юродивый остановился, и его затрясло, зашатало от боли. Он схватился за голову, закрыл от боли глаза и страшно замычал. А Серый обрадовался, сразу вскочил и с воплем схватил Юродивого, закричал ещё пуще, брызгая слюнями в лицо:

— А-ха-ха! Я Антихрист! Водки налей! Налей водки Антихристу!

Парни побежали спасать Юродивого, но первым к нему подбежал Поэт. Он оторвал пьяного Серого от Юродивого, и с размаху со всей силы кулаком в морду наглеца — бац! Серый опять полетел далеко и упал, ломая стулья, столы. Поэт в бешенстве схватил стул и ещё несколько раз стулом ударил Серого, а Серый визжал и кричал на полу, отбивался ногами. Наконец Поэт опомнился, бросил в Серого стул, быстро вернулся к другу, взял осторожно руками за плечи Юродивого и с тревогой посмотрел на него. Юродивый на коленях с закрытыми глазами, весь согнувшись от головной боли, тихо стонал. Поэт бережно обнял его, чтобы он не упал совсем, а Юродивый продолжал жутко стонать. И все в кафе с сожалением и страхом смотрели на больного Юродивого.

Серый лежал на полу, громко скулил под стульями и ругался матом. Затем откинул стулья, приподнялся и сел на пол, нашёл окурок и раскурил его, вытер ладонью кровавое лицо, увидел кровь, обернулся призывно ко всем и показал руки. Но все с сочувствием смотрели на Юродивого и Поэта, и тогда Серый сам поднялся и, обиженный на весь мир, закричал:

— Вы все видели? Все? (Но все отвернулись.) За что Поэт так со мною? А? С больным? Я напьюсь и убью его! Поэт, я убью тебя!

Серый с окровавленной рожей подошёл к стойке, прикурил сигарету и показал бармену на рану:

— Это ты виноват! Видишь кровь? Водки налей!

— Плати, у тебя денег полно. И здесь не курят!

— Вот вам мои деньги! Вот вам! (Серый с ехидной улыбкой показал всем фигу.) Вот вам, а не деньги мои!

— Пошёл отсюда! Полицию вызовем!

— Сам пошёл отсюда! (И заплакал.) Убью, вот увидите! Сожгу вас всех и ваш ресторан! Мне жить немного осталось, суки паршивые! Убью и сожгу… Все пути подожгу-у-у-у, подожгу-у-у. О-у-у-у! Ку-ка-реку-у-у!

Серый выл как волк и, вытирая кровь с лица, со злостью и обидой смотрел на всех окружающих. Затем, шатаясь, побрёл от стойки к двери, по пути увидел девушку, хлопнул её по заднице, рассмеялся и крикнул ей:

— Сука!

Девушка отпрянула. Парень закрыл её и решительно пошёл с кулаками на Серого, а Серый схватил стул для защиты и быстро отправился к выходу. Хлопнув дверью, он со стулом вышел вон. На улице Серый остановился, затушил сигарету о дверь, вытер кровь с лица, и когда опять увидел кровь на руке, то поднял кирпич, развернулся и со всей силы бросил его в окно:

— Нате, получите! Всех убью и сожгу! Всех!

Кирпич застрял в окне. Серый удивлённо посмотрел на стул, что стоял рядом, швырнул его об стену, расколотил стул в щепки и ушёл.

Бармен с официанткой посмотрели в окно, позвонили в полицию, подняли поваленные стулья в зале и поставили спокойную, тихую музыку. Посетители уселись за столики, вернулись к своим тарелкам и бокалам, и вечер продолжился.

Глава 6

Прилетели мои голубки

Юродивому было плохо, лицо его сильно исказилось, он стянул бандану на глаза, подзатянул ещё крепче, и от боли мычал «м-м-м-м!», и тихо молился. Поэт сунул пальцы в рот — оглушительно свистнул! И в кафе воцарилась тишина. Все встали, даже пьяные, и посмотрели…

В тишине Юродивый, закрыв огромными ладонями лицо и голову, на коленях протяжно молился за всех:

— Ей, Господи! Ей! — хрипел Юродивый. — Избави от скорби, гнева, нужды. Господи, заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Господи Боже, Твоею благодатью! И дне всего совершенна, свята, мирна, безгрешна…

Молился Юродивый, тяжело дышал, а в конце молитвы все хором завершили:

— У Господа просим (разом выдохнули эти слова, перекрестились и сели на места).

Поэт положил руки свои на голову Юродивого, пытаясь боль его принять на себя. И когда боль притупилась, Юродивый открыл глаза, глядя на Поэта, и с трудом, шатаясь, встал. Поэт приобнял друга и помог ему, улыбнулся, поправил его бандану и сильно хлопнул Юродивого по плечу, Юродивый покорно наклонил голову, и Поэт перекрестил его.

Принесли горячий кофе. Юродивый выпил обжигающий кофе, выдохнул, помолчал с минуту и вдруг сказал:

— Поэт, друг, не могу.

–?

— Страшно и смешно видеть, как люди мне говорят. Ничего не свято вокруг — страна глухих. Господи, они ад творят своими языками. Все мы здесь вместе от смерти бежим, но вот так, как Серый, я так не хочу! Не хочу и не буду! Мм-м, больно, Поэт, мне, вот тут больно. Голова вся трещит. Уедем отсюда, от серых мразей? Поэт? И будем молиться. Поедем на Соловки? (И Юродивый схватил Поэта за рубаху.) Уедем, брат, на Соловки! На острова! Душа просит. Едем? К монахам, помолимся. Или в горы поедем, брат? Горы, там красота. А? Я знаю храм в горах, монастырь, но без тебя в него мне не войти, не смогу. Я ездил туда, заплакал и не вошёл, не смог. Святости немерено, там моё сердце, Поэт! Там!

Когда Бог приведёт меня к райским вратам, то я так же заплачу, грешный бандит, буду стоять там и плакать, а не посмею открыть и войти, и будет дрожь меня бить.

Там, как недостойный, в страхе, бандит, я стоял перед вратами Рая — и мне это снилось несколько раз… Снилось, что райский сад в горах, осталось пройти туда и увидеть врата. Но как же я двери открою и, грешный, войду? Мне страшно — я за деньги человека убил, ни за что! Я много плохого натворил, не искупил! Ноги, как свинцовые, в землю с корнями вросли, не мог двери от страха открыть. Страшно, Поэт, страшно мне, я тебе говорил — я родился в самых красивых горах. Я, как маленький, в горы обратно хочу. Отец говорил — люди рождаются и умирают, а горы стоят… Я ещё маленький был, отец мой в горы ушёл на охоту, а меня не взял, сказал мне, что я ещё маленький, а я разозлился и ушёл в сарай. Чтобы никто не видел, там плакал, и всю ночь хотел убить отца, и ненавидел его. Это был самый несчастный мой день. А утром я убежал из дома и ушёл к нему в горы, искал и нашёл этот домик в горах, подошёл к двери, но не решился открыть и войти к отцу — боялся, что накажет меня. Постоял и ушёл в слезах обратно домой…

А, Поэт? В горы уедем? У святых отцов в горах научимся истинной премудрости жизни и покою сердца. Поэт, я без тебя войти не смогу; в храме в горах и тишине замолим грехи. Поехали, брат? Пойми — больно мне без тебя одному, без твоей молитвы двери мне не открыть. Блаженный, поехали, брат?

Но Поэт в ответ печально отрицательно покачал головой, вынул из-за пазухи и показал крест. Юродивый встрепенулся в страхе: «Поэт, прости меня, Иисусу было больнее в тысячу раз! Прости за уныние, брат!..»

Но тут к ним подошли двое юных — девушка и парень.

Девушка громко и звонко обратилась к Поэту:

— Здравствуйте! А мы вас искали, Поэт, мы с Нико любим друг друга (и показала на парня). Мы хотим пожениться! Но родителям боимся сказать.

Нико тоже кивнул и очень твёрдо сказал:

— Мы дали клятву друг другу!

Юродивый очнулся, сурово взглянул на молодых людей и строго спросил их:

— Чего опять перебили меня? Что? Это как так — любите? Что это? А?

Нико ответил Юродивому:

— Я её люблю! Я жизнь отдам за неё! (Нико взял руку девушки.) И никто не может нам запретить!

— И я его люблю, — подхватила девушка и придвинулась к парню. — И нам ближе нет никого, мы любим друг друга. А родителям надо сказать?

Юродивый снова спросил:

— Что-о-о это? Вы любите разных людей! Как так? Непорядок!

Юродивый посмотрел на пол, увидел раздавленный пирог, встал на колени и осторожно подобрал с пола затоптанный пирог, положил его на салфетку, сказал: «Птичкам отдам».

Нико и девушка удивлённо посмотрели на Юродивого и спросили:

— Простите, Юродивый, что вы сказали?

Юродивый отмахнулся рукой и перебил их:

— Заладили — он любит её, а она его! Похоть у вас в голове, любите разных людей!

Повисла непонятная тишина. Молодые стояли в нерешительности:

— Не понял.

— Каких ещё разных?

Юродивый потряс кубики в огромной ладони и объявил:

— А так! Будут две двойки, голубки мои!

— Что?

— Теперь вижу, я вижу — прилетели ко мне мои голубки. А-ха-ха!

Потряс, ещё раз потряс зажатую ладонь, и кинул кубики, и выпало две двойки.

Нико с девушкой удивились:

— Ух ты!

— Две двойки!

А Юродивый с улыбкой довольно сказал:

— Что сказано вам? А?

— А что сказано? Две двойки?

— Сказано: «Возлюби ближнего, как самого себя!» Себя вначале: кривого, косого, толстого, больного, юродивого, страшного, лысого — любого прими! И полюби вначале небо в себе! Ребята, любовь — это состояние души-и-и! Я это сам понял, почувствовал, если ты будешь плакать, а все вокруг будут смеяться над тобой, уродом, ты не должен смеяться над собой вместе со всеми, потому что любишь себя. Ты радуйся каждому дню! А когда будут плакать по пустякам, то ты не должен плакать над собой, потому что любишь себя. Всё в книгах написано! Я текст заучил. А когда полюбишь себя самого, полюби так же сильно её! (Юродивый показал парню на девушку.) Очень сильно, как любишь Царицу Небесную и прекрасного Ангела! Ах, какие я песни пою о любви!

— А-а, да, что?

— Вот вам рецепт — ты любишь себя и её! А ты, красавица, любишь себя и его! Одинаково! Равный любовный союз. Равный! (Юродивый угрожающе затряс кулаком; Поэт, удивлённый, молчал.) Тогда вы будете любить одних и тех же людей. Вы, двое, любите этих двоих, две равные души — это ваш главный союз и уважение. Вы равные части любви. А больше никак! Любите души свои. Обоих любите! И тогда через год ты не бросишь её! А ты, девка, если будешь любить его, а себя не любить — он тебя бросит. Бросит! Ты, девка, сначала полюби себя изо всех сил, сама себя, дуру, со всеми грехами, горбатым носом и длинными, тощими, кривыми ногами, прыщавым лбом. А затем для себя ты его полюби! Люби сильно-сильно, как себя, любимую, тощую. А когда он будет жертвовать для тебя своим временем, своими деньгами, чувствами, любовь и секс дарить, то поймёшь, что он любит тебя не хуже себя. Равные души равно любите! А если неравные — к себе поднимай, а не опускай! Не тело и не письки-сиськи, а души чистые-чистые полюбите. Любите! Вот, Поэт не даст мне соврать — это его слова. Поэт, я сегодня за двоих отдуваюсь, за себя и за тебя. А что вы стоите? Как звучит заповедь Господа? Нико, повтори!

— Возлюби её, как самого…

— Себя, — добавила девушка.

— Люби её и себя самого! Повтори, Нико!

— Люби её и себя самого.

Юродивый поманил, и девушка наклонилась, а он ей поведал на ушко:

— Душа любит другую душу счастливую, понимаешь? Запомни — счастливую! (Она кивнула, и тогда Юродивый громко продолжил.) Вот так, голубки мои, оба сверкайте! Любовь и уважение к себе и к другому вместе несите. (Юродивый вдруг опустил голову, посмотрел в пол и нахмурился.) Через время поймёте меня. Юродивый мудрый, он умные книги читает и помнит, что говорил Иерей. В воскресение после причастия к нашему батюшке Иерею приходите за благословением, а после свадьбы повенчаетесь, и исполнится следующая заповедь Господа.

— Какая заповедь? — спросила девушка.

— «Оставит отца и мать и прилепится жена к мужу, будет из двух одно целое и не разделится во веки веков». Вот так: душа в душу, тело в тело. Будете любить одно — ваш союз, две души и два тела, любовь соединит вас в одно на века, и никакие деньги и беды вас не разлучат! Любовь, и счастье, и тяготы жизни — вместе во веки веков! Так сказано в Книге! Соединяетесь во единое и рождаете целое, ребёночек рождается и отсоединяется от целого, и сам по жизни пойдёт. (Юродивый поднял взгляд.) Нико, девушка сначала нежный красивый цветок, глаз нельзя отвести, а потом она ягодка — плодоносит, так Бог рассудил. Ответь, Нико, ты любишь, когда с нею вместе?

— Конечно!

— Вах, две любящие души соединятся в одно, что Господь завещал. Яко два Ангела, голубки, соединитесь, и не будет препятствий для вас. Аллилуйя! Исполнится третья, последняя, заповедь — вместе тяготы нести, и только вдвоём до самого рая, и счастливыми быть дальше и вместе в раю… Эх, Поэт, хорошо я сказал! А-ха-ха! Сотый раз молодым говорю речь, и выучил её наизусть, а всё равно путаюсь, забываю, а здесь надо строго. Очень строго!

— Вы такой чуткий и добрый, Юродивый. Добрый-добрый!

— Ага. Одним словом — Юродивый. Эх, как я люблю вас! А вот вспомнил ещё самое важное — вы Бога возлюбите всем сердцем своим, и Он божественным клеем склеит ваши души навечно друг к другу… И в храме торжественно, красиво вас повенчаем. Вах! Любите друг друга! Жду на венчании!

И улыбнулся Юродивый, перекрестил молодых. Потом гордо повернулся к Поэту:

— Наш отец Иерей тоже всегда напутствие говорит! Я молодец?

Поэт, улыбаясь, кивнул, а влюблённые сказали:

— Спасибо вам. Мы обязательно повенчаемся! Огромное спасибо!

Юродивый, услышав «спасибо», быстро взял ящичек и протянул молодым:

— Положите «спасибо» сюда, и наполним небо любовью! А-ха-ха-ха! «Спасибо».

— А-ха-ха-ха! Да-да, конечно.

Нико пошарил в карманах, достал купюру с монетами и затолкал их в ящичек. Юродивый встряхнул коробочку, послушал и улыбнулся:

— Храни Господи вас, летите отсюда. Летите!

И потерял к молодым интерес, повернулся к Поэту и продолжил разговор с ним:

— Иногда сам себя не узнаю, когда во мне дух говорит или произношу слова Иерея, будто книжный монах. Вот только про главную заповедь и про клей чуть не забыл. Вспоминаю, волнуюсь и думаю, ничего ли не забыл. А как сплю в храме! Как убитый! И голова не болит, веришь, — тишина ночью в храме особая, тихая, ни суеты, ни печали. Ей-богу! (А Поэт молчал.) Вот, смотри — снимаю «живые помочи», и сразу — ого — болит голова! (Юродивый снял свою бандану со лба и сморщился от боли.) Мм-м, болит. А надеваю — меньше болит! (Надел, и гримаса жуткой боли ушла.) Это как? Это же Чудо! Узел только надо потуже, и святые слова обязательно. Слышал, ты пишешь роман о любви. (Поэт трагически сморщился.) Вот, друг, забирай бандану мою. (Поэт отрицательно замычал.) Бери! Живые помочи! Намоленные и освящённые на моей голове. Ты чего? Реально помогает! С моей чудной головы, освящённая Духом! Бери, тебе говорю! Бери!

Юродивый быстро и решительно снял бандану и протянул её другу: «Бери, намоленная!» Поэт, как редкую драгоценность, осторожно и с трепетом взял чёрную повязку «живые помочи» (текст на ленте слегка стёрся и не читался), поцеловал её, аккуратно перевязал себе голову, поклонился Юродивому и перекрестился. Юродивый вопросительно заглянул в глаза:

— Ну? Теперь тебе лучше?

Поэт прислушался к себе на секунду, улыбнулся и удовлетворённо кивнул другу. Юродивый, довольный, заулыбался, похлопал Поэта по плечу, достал из кармана новую ленту с текстом молитвы и весело сказал: «Освящённые живые помощи, 90 псалом, на своей голове буду намаливать. Ха-ха!» Туго перевязал себе голову и перекрестился.

Друзья продолжили играть в нарды, Поэт кинул кубики — 6х6! Юродивый и Поэт, оба в банданах, засмеялись в восторге! А молодые влюблённые смотрели на это чудо и понимали, что происходит что-то волшебное — Ангелы или двое с Луны играют в нарды.

Девушка протянула руку и робко спросила:

— А мне можно тоже бандану?

Юродивый удивлённо обернулся, увидел влюблённых, упёрся в них взглядом и строго сказал:

— Летите отсюда, мои голубки! Летите и скажите родителям — я на свадьбу приду и на венчание, буду песни вам петь. У меня много песен! А-ха-ха! (И погрозил пальцем невесте.) А ты, девка, огонь!

Девушка тоже засмеялась, а Поэт протянул руку Нико, крепко пожал и весело ему подмигнул. Юродивый махнул рукой и повторил: «Летите, голубки!» Влюблённые счастливо улыбнулись, взялись за руки и весело убежали. А Юродивый шептал:

— Летите вместе, мои голубки… Поэт, друг, на волю пошли? На мороз!

Поэт кивнул. Друзья схватили дублёнки и вышли вдвоём из кафе. Звёздная морозная ночь на дворе! И Юродивый спросил:

— Хочешь знать про молодых голубков? (Поэт кивнул.) Всё будет у них хорошо. (Довольный Юродивый показал пальцем вверх.) Ангелы для моих голубков «Аллилуйя» поют! А-ха-ха-ха.

Глава 7

Жги, Господь! Жги!

Поэт, довольный, тоже засмеялся, обнял Юродивого, попрощался с ним.

Под звёздным небом Поэт один шёл домой и молился за Старика. А Юродивый остался стоять на улице и жадно дышал морозным воздухом, смотрел на ночное небо, перекрестился. («Ах, голубки, голубки! Господи, помоги им!») И пошёл храм охранять. Всю дорогу он, счастливый, шёл и молитву шептал: «Господи, помилуй меня… Господи, помилуй меня…»

Вдруг раздался оклик:

— Эй, постой! Юродивый, на, милость возьми!

Юродивый радостно обернулся и увидел в темноте человека с ножом. Нож хищно сверкнул из темноты, проткнул дублёнку и застрял между рёбер Юродивого, но Юродивый не упал, а со всей силы огромным своим кулаком ударил человека в морду. Нож зазвенел по асфальту. Второй удар кулаком — и нападающий пал навзничь.

Юродивый в шоке посмотрел на рану и крикнул крови:

— Тьфу, демоны! Тьфу! Меня, Юродивого, хотели убить?

А тем временем Серый уже подобрал нож, вскочил и снова со всей силы ударил ножом. Юродивый упал. И Серый, с окровавленным, разбитым, но счастливым лицом, закричал:

— А-а-а! Фулл — хаус! А-ха-ха-ха! Первый пошёл!

Когда Юродивый очнулся, то рядом никого не было, только ящик пустой и без денег. Было больно. Юродивый лежал на снегу и упрямо шептал:

— Господи, буди силы мне… Не дай бесам победы и радости, дай ещё чуть мне пожить. Отче Боже я докажу Тебе, что достоин Тебя. И я двери открою к Тебе…

Молитвы к Богу шептал, и силы вернулись. А он упрямый, с трудом и с дикой болью в боку, Юродивый встал и ухмыльнулся всем бесам на зло, сунул в рот снег, пожевал — проглотил, расстегнул дублёнку и, морщась, сунул руку под рубашку. Когда вынул руку, а на ладони была тёмная липкая кровь, посмотрел удивлённо на кровь и зло ухмыльнулся.

— Ха-ха!… Почему, то хочется курить.

Юродивый вытер ладонь с кровью об снег, зачерпнул куски колючего льда полную ладонь, засунул их под рубашку и прижал к ранам покрепче, и направился к Храму. В полной темноте по скрипучему снегу и по привычной дороге, дыша морозом, шёл усталый человек в Храм, чуть шатаясь и бок прижимая. Вот Юродивый дошёл до дверей Храма, а между пальцами сочилась липкая кровь. Чуть постоял, держась за бок, повернулся к городу, прислонился спиною к дверям, взглянул на ночной город, вздохнул мороза и, улыбаясь и морщась от боли, поклонился городу со словами:

— Вы все чада мои, и пусть Господь простит все ваши грехи (перекрестил город). И я вас прощаю! Всех, кроме Иуды с ножом! Увижу — оторву руки, а нож ему в жопу воткну! Иуда же! Шакал!

Юродивый, с лохматой головой без шапки, медленно повернулся к дверям, долго не мог попасть в личину замка, но всё-таки открыл ключом двери и вошёл в храм. В полумраке скинул на пол дублёнку, посмотрел на руку, полную крови, и засмеялся:

— А-ха-ха-ха. Эх, Юродивого хотел убить? Да Бог не даёт?

Взглянул на рёбра — двойная резаная большая рана. Зажал крепче её ладонью, а другой рукой (и тоже окровавленной) зажёг свечу, и со свечой пошёл по церкви с обходом. Кровь текла вниз по руке, а Юродивый не замечал этого, он говорил со Святыми:

— Здравствуй, Сергий! Здравствуй, Серафим, Николай. Здравствуй, Ксения. Здравствуй, Царица Небесная! (Перед иконостасом пал на колени.) Здравствуй, Боже! Я жив — слава Тебе! (И поклонился.) Слава!

Шатаясь, пошёл к свечной лавке и позвонил Хирургу:

— Хирург, меня опять порезали, приходи зашивать.

— Ты где?

— Я здесь, в храм приходи.

— Вызову скорую!

— Нет-нет! Я из храма никуда не пойду, меня Бог здесь сбережёт!

— Помрёшь?

— А? Нет! Я в доме господнем, дождусь тебя, не помру, я здесь бессмертный, а-ха-ха-ха (и бросил трубку). Боже, Ты где?

Юродивый дошёл со свечой до распятия, опустился перед ним на колени и простонал: «Ух, а больно-то как!» Опёрся снизу рукой о крест, склонив голову и держа руку на ране, он истово захрипел и молился:

— Восстань, Господь! Ты ушёл, но обещал мне вернуться! Христо Боже — время пришло! Восстань, Господь! Восстань же, прошу! Да и расточатца враги Твои! Как исчезает дым, так исчезнут все беси и черти вокруг меня! Ей же, Ангелы! Ей! Будите волхвов! Рождество уже близко! Восстань, встань, Господь, во славе своей! И все воины, Архангелы и Святые, с Тобою восстанут, и бесчисленные легионы Ангелов на белых конях с огнём и мечами в окружении Тебя Славу поют! Слава! Восстань и повержи всех бесов, врагов, упырей! Прикажи Ангелам брось в огонь серых иуд и козлов. Боже брось их в огонь! Бей их! Руби шакалов вонючих! Души упырей! Хватит ждать! Время жатвы пришло! Эй, Ангелы! Ангелы, будите волхвов! И дайте мне меч! Зарежу иуду-шакала! Убью я его на Страшном суде! Хэйя, Архангелы божии трубите Пришествие нашего Господа! Хэй! Хэй! Асса! Воины-Ангелы на белых конях, во славу войдите! Труби поход! Архангел святой, труби, Гавриил! Святой Суд объявляй Михаил! Хей-йя! (И протянул руку от раны в крови) И дайте мой меч! Меч мне-е-е быстрее! Кх-кх-кх… (Юродивый закашлялся.) М-м-м, а больно-то как, Господи! Ангелы будите волхвов…

Кровь от раны сильнее пошла и, морщась сильно от боли, схватился за рану, его шатало всего. Послышались удары по двери, и дверь открылась — пришёл Хирург:

— Юродивый, ты где, брат?

— Здесь я! Сижу, на полу.

— Эге! Кто порезал тебя?

Юродивый отнял руку от раны, показал всю руку в крови и вытер кровь об себя, и зло улыбнулся:

— Кто? А-ха-ха-ха! Не знаю. Трёх дней не проживёт! То иуда-шакал. Бог накажет его! А я удавлю — вот этой кровавой рукой!

Хирург надел на лоб зеркальную лампу:

— Вставай, показывай, где.

— Подохнет иуда! Подохнет!

— Вставай же.

— Сил нету.

— Тогда на пол ложись, эхе-хе, раненый воин.

Хирург уложил Юродивого на бок на полу на дублёнку его, разрезал и выдернул из-под него кровавую рубашку, достал бутылку водки и глотнул два глотка, поморщился, кивнул, и водкой раны промыл.

— А-а-ам… Подохнет иуда… Господи Боже!

— Помолчи ты! Юродивый, каждый год тебя зашиваю, то голову, а то руки, то спину, а теперь бок. Весь в шрамах!

— Что ты там шепчешь? Хирург?

— Собака была у тебя?

— Собака? Конечно!

— И звали её Малавита.

— Что?

— Раны, и обе в левом боку вдоль рёбер пошли, а не внутрь, то хорошо. Это, скажем, замечательно! Это же чудо! Красивая рана, сейчас мы зашьём. А дублёнка спасла тебя, смягчила удар.

— Это Бог меня спас!

— Ага, и я тоже. Лежи спокойно, разбойник, не двигайся. Будет больно.

— Зашивай же быстрей! Кровищи полно!

Хирург надел резиновые перчатки, любовно разложил инструменты на полотенце, включил свет на лбу, засунул в раны дренаж, аккуратно зашил раны и наложил повязку, сделал укол антибиотика, собрал инструменты и ушёл домой спать. Юродивый для успокоения с большим трудом, но смазал раны и повязку освящённой живичной мазью Николая Угодника, а затем для верности перекрестил раны рукой, удовлетворённо улыбнулся, зло сощурив глаза, и продолжил молиться:

— Всем всё прощаю, кроме иуды… Господь мой, Иисусе Христе, посмотри на меня, Сыне Боже, убей его, гада, и за всех отомсти, и за меня: Жги, Господь! Жги его, иуду-шакала! Жги!

Юродивый лежал на полу на огромной старой дублёнке, всё смотрел, как догорает свеча, и хрипел: «Жги, Господь! Я с Тобой!»

А ночью умер Старик, как обещали.

Внук и Юродивый похоронили его.

Дочь, знаменитая рыжая Певица из Парижа, прилетела на могилу отца уже после гастролей и долго плакала, прощение просила у Старика.

А старший Сын, Банкир, на могилу из Франции не полетел.

Глава 8

Переход на девятый круг ада

В это время в темноте очень дорогая машина подъехала к дому Серого. Из машины вышла красивая и властная молодая женщина с волевым подбородком в богатой шубе и модном платье из Франции. В одной руке у неё была сумка, а в другой руке она держала модный дорогой мужнин костюм, ещё в целлофане. Женщина в шубе поднялась на второй этаж, открыла дверь своим ключом и позвала:

— Серый? Серый, ты где?

Серого не было. Женщина прошла на кухню, брезгливо огляделась и поставила сумку с продуктами, осторожно, в перчатках, дослала из неё бутылку водки, грустно улыбнулась и поставила бутылку на стол. Положила немного денег. Костюм повесила на видное место.

— Так ему будет лучше. Недолго осталось.

Она вышла из квартиры, осмотрелась на улице, быстро села в автомобиль, перекрестилась за упокой и вернулась в Москву.

Через час в квартиру вошёл, шатаясь, замёрзший Серый с разбитым лицом и в соплях. Не заходя на кухню и в зал, сразу прошёл в спальню, достал из тумбочки наркотики, что ему полагались по рецепту врачей…

…Крикнул:

— Ха-ха-ха! Всё! Не помогает мне водка! Это конец. (Он увидел себя в зеркале, своё окровавленное лицо.) Э-е, если вы так хотите, я перейду на девятый круг ада! А-ха-ха-ха! И вы все содрогнитесь! Я буду жрать наркоту-у-уу. А-ха-ха-ха! У-у-ух! Фулл хаус! Первый готов!

И Серый начал судорожно запихивать в рот таблетки. И когда жизнь вышла из-под контроля и тьма пожирала душу его, Серый сел на грязную кровать прямо в ботинках с улыбкой, достал из кармана нож с засохшей кровью, посмотрел гордо на него и завыл долго, и радостно, самозабвенно. Он сидел на кровати, ногтем счищал кровь с ножа и снова громко протяжно завыл:

— Оу-у-у! Убью, убью-у-у! Всех их сожгу! У-у-у, бьу-у-у… У-у-у-у! — снова и снова выл он злобно, с соплями. — Все вы мрази! Все такие, как я! Вот если бы вас так, то… вы были бы ещё хуже меня! Нажрусь наркоты и убью! Всех убью! Почему бы водки мне не налить?! Два стакана! Суки, увидите, всем отомщу, и я буду таким уродом, как вы хотите. Увидите все — я перейду на круги ада, и все содрогнётесь и пожалеете, узнаете все у меня. А-ха-ха! Таки будет фулл-хаус! А-ха-ха! Уходите все отсюда, или я вас убью! Всех убью! А-а-а!..

Серый угрожал ножом людям и небу и хохотал, но постепенно мозги его затуманились от наркоты, он упал на кровать и уснул.

Глава 9

Дневники

Поэт пришёл домой и бросил взгляд на диван у камина, где любила лежать прекрасная Мэри с книгой и чашкой кофе в руках. Мэри не было, стало пусто в доме. Поэт вспомнил прожитый длинный день, все его нервные происшествия, все свои чувства и сказал один в пустоту:

— Как спать после этого? (Подошёл к иконе и вспомнил слова.) Ищи правду — Господь говорит. Правду? Боже? Мне не нужны вопросы, мне ответы нужны, ибо все ответы записаны на небесах. Мне бы их почитать!

Поэт решительно прошёл в кабинет, сел за стол, взял в руки старую бандану Юродивого «живые помочи» и надел на свою буйную голову. Поэту стало полегче. Он размышлял о любви, поймал волну сильных и божественных чувств. И куда волна выведет, куда мечты унесут его — Поэт не знал. Он открыл дневники и быстро печатал и записывал строки, будто с кем-то он говорил.

«Скоро Рождество, мой друг, ты читаешь эти строки мои, так знай же — мне отчаянно больно было сегодня. Я пишу в дневниках, что меня возвышает и радует или угнетает, что болит и что невозможно терпеть. А ведь я такой же, как ты; впервые живу на земле, в этом мире прекрасном, и наделаю много ошибок. Но в далёкой Вселенной я жду не дождусь Рождества, и скоро придёт оно, и мне будет праздник. А когда я умру, умрёт и моё ощущение этой жизни, и этого кайфа, и горести, и моего взгляда на мир. Умрёт весь этот мир прекрасный, мир моими глазами! А через месяц останется только ветер и снег над могилами, и забудут все обо мне и тебе. Но не Бог. Всю жизнь мы сами себе плели одновременно цепи и крылья, и бесконечные поминки по жизни своей (несчастной) запивали водкой, вином, а иные травой и таблетками. А все мечтали когда-то, что жизнь будет лёгкой и прекрасной, как зефирка воздушная, сладкая. Мечтали летать высоко, словно гордый орёл. Но каждый день на земле, увы, показывает — всё получилось иначе. А почему — не ведают люди. Я приходил и говорил вам в лицо: никогда не ждите, что вместо вас будут летать и за вас будут смеяться! Работайте, радуйтесь сами каждому дню! И любите — ярче, сильнее любите! Будто последний раз на земле!

А-ха-ха! Шторм! Даже самый сильный шторм когда-то уходит, наступает штиль и покой. А я кричу небу — я не могу жить и плыть без волны, без любви и без сильного ветра! И, упрямый, я Бога о ветре молю! И молю о сильной любви. А когда я молюсь, то ухожу далеко-далеко, туда, где вечность, в космос, на небо, к Нему… Но не беспокойтесь. Я скоро вернусь в вашу и свою трудную, грешную жизнь.

Но вся хрень в том, что вы всё время упорно пытались подрезать и оторвать мои крылья. Мои крылья! За что? Что за хрень?! И отбили желание вам помогать. А затем кричали мне вслед, что не хочу помогать, не умею лечить и любить. А такие, как Серый (а-ха-ха!), требовали им водки налить! Хм? Господи, они не ведают, что натворили, и виноваты сами. Но ищут виновных в своей жизни несчастной и всегда находят они без вины виноватых или невинно виновных. Меня! И тебя! И осуждают. Кого угодно, но не себя.

Даже не представляете, как я привык — когда умоляют и просят меня, я стараюсь, помогаю, спасаю, молюсь, а они через минуту, отойдя на шаг, за спиной меня уже предают. (Или за деньги меня продают!) Всё банально и скучно, как вся ваша жизнь. Мольба о бессмертии в конце неумолима, печальна. А ты просишь — ещё! Вспомни, в твоей жизни, прошедшей от рождения, были минуты (и много раз), когда чудом ты спасся, избежал смерти лютой или страшных увечий и далее жил. Так вот, то спасение было чудо, и это чудо называется Бог! И если на смертном одре ты, грешный, хитростью купишь у дьявола себе новую жизнь (продав божественную душу свою), то знай — заново то чуда не будет, Бог не поможет. В мучениях умрёшь молодым; и в ту, отчаянную, страшную минуту — чуда не будет! Зазря ты, сука, дьяволу продал душу свою.

Выше слов моих только сильные чувства, выше чувств — гениальная музыка, а выше музыки — только любовь и молитвы мои. В мире товарном принято требовать: «Эй, ты (так они всем говорят), вот тебе деньги, бери — дай мне ласку, продай. А вот тебе золото — и, будь любезна, полчаса мне любви! Вот валюта — продай мне частицу своей чистой души. Сколько стоит билет на ваши муки? А абонемент есть — посмотреть на твоё счастье? Или трагедию. Не беспокойся — у нас есть деньги, фунты и золото, мы платим! Я тебя знаю давно, тысячу лет! (Вместе учились, жили, работали рядом… Помнишь меня?) Так вот же, на, возьми два рубля и, будь любезен, билеты в партер, в первый ряд, поближе на тебя посмотреть! Эй, постой, а ты кто? Куда лезешь без очереди? А я же его друг, мне в вип-ложу скорей давай, я банкую. По кредиту пропустишь? Берёшь? На что? На премьеру? Тогда и мне, Поэт, тоже на муки давай. А хотя нет, Поэт, мне лучше комедию. И неси, брат, водочки мне и закуски, икорки да побыстрей! Я уселся, высморкался и вытер руки. Давай, начинай!»

И пристально смотрят в глаза мне, и улыбаются нагло. А мне мучительно больно, будто сталью ножа с размаху и прямо в живот! На, бля! Получи за добро. М-м, и ты, брат (Брут)?! Как же так, брат? Болит вся душа моя, и сердце обливается кровью, и ярость обиды захлёстывает. Нет, не от удара ножа, а от того, что я увидел ближнего, у кого в руках этот нож. Кому прежде я давал этот нож — хлеб со мной разделить. Оказался продажный иуда, и даже деньги свои он готов заплатить, чтобы нажиться на мне, и всех и всё вокруг ему в дикую радость подороже продать. О, Боже мой, Боже, о чём это я? Болен мир, болен! Грешные вы серые люди! Далёкие, близкие. Но знайте, суки, всё равно вы меня не столкнёте. Я верю и знаю наверняка — Бог, красота и любовь спасут этот грёбаный мир! Спасут! Понимаете, спасут они, спасут этот мир, но не вас! А вы, кто пакостил за спиной, спасая деньги и шкуру свою продав, не губите душу свою и других. А Бог всё ещё ждёт вас до последней минуты, когда вы перебеситесь и наделаете кучу ошибок, жутких предательств и позорных грехов. То настанет минута, когда некуда будет идти, — и ты вспомнишь о Нём. О Боже мой, Боже, только Тебе я печалюсь в дневниках своих и открываю душу! А на людях я воин суровый, я крестоносец! Словно ангел, время на крыльях уносит печаль мою.

Пишу дневники — читайте не буквы, но яркую жизнь, читайте о трудной и красивой любви. Люди, вы что, разве не знали любовь? Как же так? Но уж слышали наверняка, что любовь точно была и есть на земле. А вы тайно мечтали о ней — о сильной и прекрасной любви. Не верьте тем, кто кричит — любви больше нет! Несчастные! Я посвящаю свой труд, свои дневники и свою бессонницу вам. Я начинаю и пишу черновик своих мыслей о жизни и о настоящей любви. Итак, чтобы очутиться на море, достаточно просто закрыть глаза и мечтать. Попробуйте так же — вдохните, выдохните и слушайте душу, и мечтайте, и читайте о море и о любви.

…Когда все алмазы и бриллианты мира померкнут перед твоими ногами, я приду за тобой. И никто, и ничто не сдержит меня! Ни слова, ни деньги, ни предательства. И долгов твоих я не боялся. Ни тяготы жизни, ни печали, ни угрозы никакие мне не страшны. Ха! Плевал я на них! Ибо Душа твоя прекрасная выше всего — и манит меня! Я в глаза твои, в синие океаны прозрачные, посмотрел и узнал тайное всё про тебя. Нет мне радости жить без тебя, и мои песни все о тебе. Мэри, сумасбродная, смешная и яркая, самоуверенная, умна и хрупкая, культурно воспитанная и очень наглая — и всё это ты, моя любимая девочка, моя итальянка. В душе твоей играют весенние вальсы Шопена. Запомни, ты для меня самая лучшая, самая родная и прекрасная из всех дев на земле. Принцесса моя — я и твой друг, твой мужчина, и твой господин. И я возьму тебя крепко за руку! И сразу узнаю, как выглядит Ангел мой — точная копия мечтаний любви. А ты оденешься так, чтобы раздеться, и останешься на ночь со мной. Идеальные аксессуары твои, озорная улыбка и доброе утро в постели моей, морской ветер в окно и тончайшее бельё на твоей нежной коже. Твои ноги созданы Богом для рекламы чулок и дорогого белья и поцелуев моих. Я возьму тебя за руку уверенно, сильно (потому что моя), чтобы ты никогда не боялась идти по жизни за мной и быть в счастье или в горе вместе. Наши планы на выходные простые: секс, сладкий сон, а нет, наоборот, сладкий сон и секс. А затем кофе и завтрак в постель, сонеты Шекспира, синема и саундтрек любимого фильма в обнимку. Ах да, и снова секс, поцелуи, улыбки (похоже, я повторяюсь, а-ха-ха). Клятвенно обещаю — мы будем смеяться и пить за любовь, чокаясь стаканчиками мороженого, страстно и весело целуясь на людях. Девочка, знай, я Ангелом был пронзён навылет твоими губами и длинными ресницами, сосками твоих грудей, дыханием при поцелуе. Ох, твоя очаровательная невинность! И тут же чарующая женственность, и ты даришь мне жаркие поцелуи и тело своё, и неутолимую страсть! Когда я обнял тебя (ах!), закрытые глаза и улыбка, и душа твоя мне подсказали — ты любишь меня. Душа в душу. Рука об руку. Ты голубка моя!

Мы (каждый из нас) — прекрасный сад, который никогда не видел другой. Только мы сами видим душу свою и тщательно скрываем её ото всех, а если хотим приоткрыть, то только тому, кто обязательно очень полюбит нас и её. Никому не дано понять до конца кто вы такой, кроме Бога. Только не плачь, когда одиноко. Я готов рассказать тебе всё о себе, о душе своей. Я видел величие Храма и Бога в нём, я видел святость чужой души и купола из золота. Я видел миллионы банкнот и людей, что за доллар готовы убить. Но я жив. Я вольный ветер, упавший на землю, разбитый Ангел, что упал, и поднялся, и пошёл устало по бренной земле. Я глаза всех слепых и компас заблудших, я тёплый намоленный храм, открытый поздно вечером замёрзшему грешному путнику, ибо я слово Его. Не приму я несправедливость и пороки людей. Это нечестно, в том нет правды! Смотрел я в глаза и видел в вас многое, чего вы не знаете о себе, серые люди. Я крестоносец и меч, карающий за обиду несчастного. Я такой же, как вы, но я человек с огромной душой. Все мы добрые и злые — разные, а конец у всех будет один. Но обязательно найдётся душа, даже в грязной земле, для кого мы любимые светлые Ангелы и одни на всём белом свете. Улыбкой ты меня одарила, со мной тебе было тепло и легко на земле. Знай же, я всё могу благодаря Тому, кто даёт мне силу и дал Благодать. Но если Бог со мной, то кто против нас?

По что мне эта жизнь? Вечный вопрос. Бог наградил меня добрым сердцем. От зла только зло родится, а я же добро. И правда — никто не сможет мне рассказать, кто такой Бог Отец, никто не может мне описать Его и рассказать о Нём, никто не может даже знать, о чём думает Бог и что с тобой и со мной сделает Он через год. Но иногда во мне живёт Дух, и тогда я вижу иконы Богородицы на Церквях, на домах и деревьях, я вижу чудо каждого дня, я чувствую и ощущаю Её рядом с собой, Прекраснейшую из Женщин, облачённую в Солнце.

Не сомневаюсь, что способен летать. И тебе я пишу и говорю — брат, если ты один в темноте, то следуй за мной, ибо я слово и свет от Него. Я есть жизнь и тёплый огонь доброты, потому что очень люблю и любим Богом и девушкой Мэри — Ангелом, самым прекрасным на свете, Ангелом с телом и ликом возлюбленной Боттичелли, Перуджино и Брунеллески, словно божественной, девою Мэри. А без неё и без любви в моём сердце — я стою в одиночестве, как банка пустая, как колокол без языка, ни говорить и ни жить я не могу без любви. Твоя нежность ко мне и во мне не знает границ. Любовь моя, Мэри, ты прекрасна и томна, как звёздное небо, и ночь твоя озорна. Новое утро! Твой смех, что весёлый ручей. Ты восхитительна, как нежная бабочка на ладони моей, расцветаешь цветком и уводишь меня в свой ангельский девичий мир. Ты капля росы на дрожащем цветке, чистая слезинка на щеке. Ты Ангел, прекрасна, хороша и, как юная роза, свежа; и ты любишь меня — круг вечный замкнулся на небесах, два Ангела встретились. Я скупил все цветы для нашего вечера, чтобы любовью согреться и насладиться с тобой. Каждую ночь ты летаешь во сне далеко, и я тоже спешу — улетаю за тобою в твой яркий сон, пока ты не проснулась. Мне бы успеть утром поцелуем нежным тебя разбудить. Ты любишь улыбки, вино и искусство, музеи, дворцы и крепкий кофе, мороженое, ярчайшие крупные розовые бриллианты, тонкие чулки и воздушные платья, изящные перчатки и красивые мечты. И это место, где я услаждаюсь тобой. И звучит переливами звонкий девичий смех. Ты красива, необычна и явно живёшь не в свой век. Твоя походка, твои модные платья, высокие чувства и искусство, окружающее тебя всюду, и сводят с ума всех парней.

Уже утро! Buenos días, мой Ангел прекрасный! Вставай! Разбудил поцелуем сладкие перси твои. И они ожили. Дайте мне зеркало — если оно запотело от дыхания, значит, прекрасный Ангел живой. Да, это не сон! И правда, Ангел! Живая, проснулась и улыбнулась мне, открыла глаза, и затрепетали тугие перси в невесомых ажурных шелках. Ты краше всех, ты очень юна и свежа, прекраснейшая из всех Ангелов Victoria’s Secret. Твой смех что горный ручей. Твой божественный голос, любовь моя Мэри, ласкает мой слух, глаза не насытятся тобой, а твой дивный, гибкий стан в шелках меня сводит с ума. С поцелуями начинается день. И ты выходишь из душа с улыбкой, обнимаешь меня. Лаская тебя взглядом, я понимаю, как сегодня выглядит секс. Я целую закрытые глаза и губы открытого жадного рта, обнимаю мокрые перси твои, попу и стан, спешу скорее удовлетворить твою жажду, мою любовь и сильную страсть. Ты вся горишь в моих крепких объятиях. А-ха-ха, а помнишь, как старушки в перекрученных чулках у магазина нас осуждали, меня и тебя, когда мы целовались? А в ответ мы смеялись, счастливые!

Долго пишу, а темы меняются и накатывают вновь волна за волной.

Зима. Холод. Я в Тарусе, ты в Лондоне.

А над землёй дуют холодные вьюги и закручиваются в кольцо. Я сильно скучаю! Скучаю! О тебе я мечтаю! И очень люблю тебя. Ты прекрасна, как сон, который я вспоминаю и пишу дневники. Раскинув руки, мы лежали с тобой в чистом поле за рекой, в ромашках, одни. Нам птицы пели и солнце светило. И вытряхивали песок речной из трусов, и мы смеялись, а потом сильно любили. После жаркого поцелуя любви, мы касаясь друг друга и дышали, усталые. Я улыбался с травинкой в зубах, прищурив глаза, глядел на солнце и синее небо, а ты рядом лежала, счастливая и почти голая, смотрела на меня нежно и улыбалась — это есть счастье! Сказала: «Нам надо расстаться». Спросил я: «А надолго ли?» Ты улыбнулась, ответила: «На секунду, чтобы только вздохнуть!» И ровно через секунду губы твои жадно коснулись меня, и заново всё завертелось в любви. Вековая тоска отпустила меня, а любовь увела далеко-далеко, за облака, и ещё дальше, до судорог, высоко на небеса. А теперь я не знаю как спуститься на землю. Зачем?..»

Увлечённый Поэт, забыв обо всём, неистово дальше печатал и стучал по клавишам несколько дней, а его ураганом кидало из стороны в сторону, с темы на тему. Он поднимал пласты своих переживаний, душевных метаний и ярких мечтаний о сильной любви. И вот, на тридцатой странице откровений родился любовный сюжет.

Ничто ниоткуда не появлялось. А если появилось — значит, от Бога. Поэт послушно пошёл за Ним и улетел с головой в откровенное творчество, и появились новые главы для книги, а принтер печатал листы, и пачка росла. Получилось 300 листов — шикарный любовный роман.

И осталось сочинить ещё сотню страниц!

Глава 10

Канун Рождества

По электронной почте Поэт отсылал Мэри новые и новые главы. Летел к любимой итальянке долгожданный роман. Обратно Поэт получал хвалебные отзывы и поцелуи. И ещё она исправно присылала Поэту потешные свои фотографии, красивые или дурацкие, и очень смешные, и сонные, и умильные, и весёлые. Каждый день она себя фоткала, а он получал снимки, целовал их и посылал поцелуи обратно.

Мэри звонила и говорила, мурлыкала в трубку:

— Ah! My dear, ты гений! Я иду по снежному Лондону. Но снег здесь противный и мокрый, бр-брр. А в душе моей светятся гирлянды из твоих поцелуев! Я с друзьями была на концерте моего любимого Jamie Cullum, и мы танцевали джаз до упада, а утром уже на работу. Ah! Ah, милый! Ah, Ah, my dear and very very beloved! Я обожаю тебя! И мне совершенно не холодно! Не беспокойся. Честное слово — на мне модные чулки. А я скучаю без зазрения совести по беззаботности жизни в Тарусе и по тебе, любимый мой гений. Что? О да! Каждый день — маленькая счастливая жизнь. Не-а, я не хандрю, я радуюсь, работаю и продаю картины художников, а сейчас с тобой говорю, мой хороший, любимый, и я очень счастлива…

У вас морозы? Прошу, одевайся теплей. Ой, лужа! Ай-йяй! Сейчас обойду её. Ох! В Лондоне сильная влажность, бр-р-р, пронизывает сырость и пробирается даже в бельё-о-о. А-ха-ха! Я люблю Лондон, но не сейчас. Приду — обязательно выпью горячего! О, представляешь, я была в старинном прекрасном замке, и было ощущение, что я снимаюсь в кино по роману «Гордость и Предубеждение». Чувствовала прекрасно себя, словно героиня романа — каменный замок, камины с огнём, картины, и я во всей своей красе! У-у, а ты, мой мистер Дарси, в России сейчас. Зайду-ка я в кафе и выпью чашечку горячего чая — душа просит чая, а ножки тепла, и время ещё есть до торгов. (Зашла в кафе.) Я в кафе. Что? Ты колешь дрова? Смысл жизни — тепло? О-да! Зимняя слякоть, очень холодно в Лондоне и всегда понедельник, а у тебя жарко в доме и уютно, любимый, тепло… У вас солнце и мороз? Прекрасно! А у нас слякоть. Я пью горячий, обжигающий чай и жду такси, весну и тепло, и наш с тобою любовный роман. Как мило — ты думаешь всегда обо мне, ко мне летят твои поцелуи. А я, я очень часто представляю, как целую тебя! Кстати, здесь, в кафе, очень тепло. За стеклом лужи, и снегопад совершенно не страшен, я выпила с горячим чаем немного вкусного Porto, а иначе у меня потечёт из носа. Хочу сидеть в тапочках у камина на коленях с тобой и обнимать тебя. Или в драгоценностях в опере. Хи-хи!

А знаешь, милый, я придумала изумительный подарок на Рождество и на Новый год! Какой? О-ты-это-только представь! Цветная большая Коробочка с моим логотипом «Mary Crazy Diamond», развязываю ленточки, открываю, а в ней лежит дорогой телефон (такой, как я хочу) нежно кораллового цвета и яркая губная помада, любимые духи, золотые часики, зеркальце-пудреница, и маленькая бутылочка «Бейлис», и… и… чашечка кофе! Ай-нет, извини, чашка кофе отдельно! Ах да, ещё фирменный клатч, чтобы всё-всё туда сложить! А-ха-ха, конечно же, бонус — новогоднее кружевное бельишко! Чулки?! О-это будет феерично! Изящный, очень умильный и сексуальный новогодний подарок-набор! Все приличные девушки будут в восторге! Сегодня же позвоню в модный дом, закажу сто наборов с тиснением логотипа «Happy Mary Crazy Diamond» и быстро продам! Здорово я придумала? Замечательно! Bсе будут рады — очень миленький достойный подарок. И думать не надо. (Поэт слышал, как Мэри пила чай.) Ох, я о себе вспомнила! Мой дорогой Дед Мороз, а можно ещё на Рождество мне подарить два жёлтых алмазинка? И Форд Мустанг чёрного цвета под чёрные чулки? Смотри! Фото чулок (на мне) прилагаю! Я сама закажу… О! И заранее спасибо, Поэт! Ты самый лучший мужчина? А тебе тоже нужен эксклюзивный брутальный набор. Угу, а будут в нём тёмные очки и пистолет, одеколон, презервативы, толстая гаванская сигара и зажигалка Zippo. А-ха-ха! Я люблю тебя, мистер Джеймс Бонд! А кстати, (я могу тебя попросить?) успокой всех наших друзей — я скоро вернусь… Я в дамской комнате посмотрела на себя и решила — ах, право, я у тебя самая красивая, и самая умная, и милая, и самая нежная. Улыбнулась и подмигнула тебе, то есть себе. Правда, я очень-очень по тебе скучаю-люблю! И, увы-увы, у меня здесь почти нет выходных — business, pound, paintings, а в Лондоне очень промозгло. Ohо-ho, taxi приехало — пора ехать на аукцион Christie’s. О-ох! Меня уже драйв колотит — сейчас я им всё там продам! Все картины продам! — и шёпотом: — Прощаюсь, мой милый, любимый! Что бы ни случилось, я супер лав-ю и поцелуями всего обнимаю тебя! На мне красивое платье, бельё и чулки. Очень скучаю, до встречи, лю-юб-лю! (И упорхнула в такси.)

Зима в Тарусе была в этот год очень холодная и снежная. Поэт колол дрова для камина, чистил снег во дворе и на улице возле ворот, ходил в магазин, готовил себе густые наваристые щи и макароны по-флотски, заваривал крепкий чай или кофе, сочинял роман, слушал музыку, звонил Мэри, занимался на тренажёрах, по воскресениям с утра ходил в храм, а за ужином выпивал «боевые сто грамм» или больше с друзьями. А красавица Мэри много работала и изредка прилетала из Лондона на выходные. И тогда они крепко любили друг друга, а затем шли гулять по Тарусе.

Вот и сейчас Поэт и Мэри гуляли по заснеженной сказке. Они остановились у ёлочного базара, и Мэри воскликнула:

— Ой, ёлочки! Красивые, пушистые!

— Да, покупайте ёлки! Настоящие! Пышные зелёные пышечки!

— Хозяин?

— Да, Поэт, слушаю.

— Если оптом ёлки куплю, скидка будет?

— Конечно, от десяти штук! И доставки моим сыном бесплатно.

— Мэри, у нас деньги есть?

— С карточки снимем. Ура! У нас будет ёлка!

Поэт и Мэри сходили к банкомату, сняли деньги и вернулись к ёлочкам.

— Нам одиннадцать ёлок!

— Одиннадцать зелёных пышечек? Куда вам столько, Поэт?

— Доставай блокнот и записывай. И пусть твой сын переоденется Дедом Морозом с красным носом, с бородой, в белой шубе и скажет — это подарок от Деда Мороза.

— Ну раз так, сделаю скидку ещё больше!

Сын Хозяина ёлок записал адреса стариков и многодетных семей, а потом сказал:

— Пожалуй, боюсь проболтаться, от кого эти ёлки на самом деле.

— Пинка получишь.

— Десять пинков.

— Тогда скажи, что подарок от храма.

— Хорошо, а взамен я попрошу пироги, песни, стишки, как обычно… Погоди, тут в списке десять адресов, а одиннадцатую, самую лучшую, ёлку куда увезти?

— Самую лучшую ёлку я сам домой понесу! М-м-м, ах! Запах сосновых иголок, красавица, Мэри, нарядим её.

— Ура! — закричала Мэри и захлопала в ладоши.

Поэт взвалил ёлку себе на плечо:

— Пошли домой, наряжать!

— О-о-о, мы будем её наряжать? А ещё я люблю мечтать! Мечтать — это очень приятно и полезно, обожаю, люблю мечтать! Надо подготовить список подарков.

Поэт на ходу переложил ёлку с плеча на плечо и спросил у Мэри через ветки:

— А кому будешь подарки дарить?

— Мне!

Мэри подняла руки и начала кружиться и радостно смеяться на зимней улице.

…Впереди Рождество. А вы, друзья, верите в чудеса? А Рождество — такое время, когда надо самим создавать чудеса. Мэри прилетела в Тарусу на Рождество, и после праздничной службы в храме им были поданы сани с конями. Поэт обмотал себя светящейся гирляндой, другой гирляндой украсил Мэри, ещё одну повесил на Юродивого. Затем друзья включили гирлянды от батарейки, и все ярко засветились!

— Ура!

— Все дороги ведут в Рождество!

— Нас ждут чудеса!

— Мы сами будем чудить!

И Поэт радостно объявил, что теперь они все будут волхвами. И поехали «волхвы» на санях кататься по зимней Тарусе и по домам с подарками и с чудесами, а за ними весёлой толпой бежали друзья и дети друзей.

— Поэт, скажи тост про Рождество! (И разлили вино.)

— Смирна, золото, ладан и Святой дух младенца Христа, которому это было дано, живёт в нас до сих пор — и в тебе, и во мне, везде и во веки веков, — сказал Поэт и закричал в небо: — Эй-э-э-эй, Сыне Боже Христос! Мы поздравляем Тебя с твоим Рождеством! Ура-а!

— Ура-а-а!

Незабываемое Рождество! Мэри смотрела на любимого с восхищением:

— Вау! Ты просто сорвал меня, я люблю тебя! А-а-а!

И все были счастливы! Рождественскую ночь отмечали громко и весело кричали:

— Ура! С Рождеством! Ура! Архангел Гавриил, зови пастухов! Ангелы Божии, будите волхвов! И покажите Звезду, и приведите нас всех, и мы поклонимся младенцу, Сыну Господа Бога. Ура-ура-а-а, мы подарки с собою везём! Ангелы, будите волхвов: Мельхиора, Каспера, Валтасара. Святые Ангелы, разбудите нас всех! Ага! Нас миллионы имён! С Рождеством! Мы всех поздравляем и всех мы зовём! Мы подарки везём! Ура-а-а! С Рождество-о-ом!

Юродивый довёз на санях молодых до дома и поехал дальше:

— Э-ге-ге! Кони мои! Но! Пошёл Гордый! (И умчали сани с Юродивым в центр Тарусы.)

Остаток Рождественской ночи Поэт и Мэри, счастливые, провели в постели. Шампанское, пицца, секс и кино. А утром спать им совсем не хотелось — играли в жмурки, бегали по всему дому, смеялись и лежали в обнимку в ванне, Мэри курила, Поэт, глядя на потолок, читай ей стихи, а она его целовала везде.

Вышли из ванной, и Мэри спросила:

— Я мокрая? Смотри — на мне много капель.

— Влага на женском теле, что роса на лепестках нежных роз.

— Откуда это?

— Нежная грусть Лао-Цзы.

— А я хочу смеяться! Я сегодня должна была гулять по Милану!

Поэт не ответил, поцелуями выпил капли с её плеч и груди, завернул Мэри в махровый халат и бережно понёс её на постель:

— Что ты делаешь со мной?

Поэт в ответ нежно целовал её на руках и понёс на постель:

— Ты мой праздник, любимая! Я люблю тебя.

— Громче скажи.

— Укушу сейчас в жопу!

— А-ха-ха-ха! Обожаю тебя… До закрытия моих глаз осталось две секунды… одна…

Глава 11

Постник и бесы

Через Тарусу из Москвы ехал молодой послушник по имени Постник, стажёр в монахи. Послушание его было простое — в глухомани дальней храм штукатурить и красить, ибо больше ни на что он был не пригоден, даже будильником быть не мог — вечно летал в облаках. И вот с оказией он заехал к Юродивому в гости, сам был родом из Тарусы. Пили чай с карамельками, обсудили все новости и пошли от дома Юродивого в храм. По пути Постник пожаловался Юродивому на свою жизнь, рассказывал о послушании трудном, о том, что направили его ремонтировать храм, штукатурить (ибо больше он ничего не умеет), а если храм не будет к сроку готов, то Отец Настоятель навечно отдаст его в дворники или выгонит вон.

— Как же мне всё надоело! Целый год я послушник, и весь год пощусь, мясо не ем, несу послушание, а Благодать не идёт ко мне. Весь год встаю в пять утра и весь день храм штукатурю. И так мне что-то стало плохо намедни и тяжко, печально и грустно! Устал я. Надоело мне всё, надоело без конца расписывать храм — всё равно не успеем, ничего не получится! Неблагодатный там храм! Всё рассыпается! А мне хочется есть до отвала колбаски вкусной и вставать как все люди. Ужас как хочется вкусного сала! Но денег нет у меня. А ведь это всё вы виноваты! Всё ты и Поэт! Это вы говорили мне, что раз в монахи пошёл, то продай всё! И раздай бедным родственникам! И теперь денег нет у меня! Да, это всё ты, Юродивый, и Поэт виноваты, зря я всё распродал и раздал бедным родственникам целый миллион. А квартиру сестре совсем задаром отдал!

Вот Поэт понятно — он дитя Бога, он Ангелов видит, и в нём Благодать, а ко мне Благодать не идёт. Плохо мне, брат Юродивый, и денег нет, а хочется вкусного сала и колбаски копчёной купить, «Брауншвейгской», или «Свиной», или варёной «Телячьей», тонко-тонко нарезать кружочками и наесться до отвала, или можно полукопчёной с хлебушком слопать немерено. Да что там, хотя бы варёной откушать, пузо набить! А ещё накупил бы я себе вкусного окорока, с лучком и хлебушком да со сладким чаем горячим, мм-м… Устал я работать, ох, и много работаю, храм штукатурю, пощусь целый год, а всё никак — нет мне радости! Отчаялся! Нет смысла его штукатурить. И Благодать совсем не идёт. Нет, нет, не идёт. Бросить всё надо! А колбаса копчёная мне даже ночью снится в последнее время, я вкус её ощущаю во рту, и запах меня манящий преследует, хоть в магазины не заходи. Как я вам завидую! Эх, купил бы себе вкусного, а денег-то нема у меня. И нет мне колбаски — всё как есть распродал год назад. Если бы не вы, у меня деньги были бы… Мой миллион!

Юродивый остановился как громом поражённый и возмущённо толкнул Постника:

— Стоп! Я и брат Поэт виноваты, что у тебя нет колбасы? Варёно-копчёной? Говоришь, что это мы тебя заставили всё распродать и в монахи пойти?

— А кто же? Где мой миллион? Нету! (Остановился у магазина как вкопанный.) Колбасу хочу до погибели! Мм-м? (Закрыл глаза и носом повёл.) Кол-ба-са-а-а.

— Стой, Постник! Какая ещё колбаса? Разве не жадность тебя губит сейчас? Да ты умом тронулся, брат! А Благодать ты из-за жадности не видишь! От жадности и зависти всё! Бесы в тебе! Ты бесов пустил.

— Что ты?

— Храм хочешь бросить!

— Что ты?

— И штукатурить не хочешь!

— Я хочу колбасы! Я устал штукатурить! А что денег нема, но так это же правда! Юродивый? Правда же, это вы виноваты. Были бы деньги — я бы зажил в своё удовольствие! Я бы наелся…

— Не узнаю тебя, брат! Постник, ты ли это? Тебя бесы жрут! Поедом жрут, как колбасу. Смотри — они жрут тебя! Храм хочешь бросить?

Постник обернулся, Юродивый крепко схватил его, повернул в сторону храма и потащил.

— А-а-а! Куда ты меня тащишь? А?

— Пошли, пошли, Постник… Эй, Поэт!

— Привет, братья!

— Постник говорит, это мы виноваты с тобой, что он всё имущество распродал и деньги на милость раздал! Денег нет у него, а колбаса ему снится! Вот, смотри, Поэт, на него, дурака, говорит — страдает и мучается, что храм штукатурит, постится и не ест колбасы. И самое главное, что нет ему Благодати божественной. Нас обвиняет!

— Нас обвиняет? Меня?

— Я только колбаски купить… Вот бы денег обратно мне миллион. Это из-за вас я все деньги раздал.

— Поэт, слышишь, лопочет чего — тебя обвиняет, ты виноват! Завидует Благодати твоей! Нас обвиняет. Мы виноваты, что он деньги раздал! И колбасу не пожрал!

— Пусть побожится, что я виноват! Постник, сейчас в храме перед Господом Богом Иисусом Христом ты будешь божиться, Иуда! И если я виноват, то я всё тебе отдам до рубля!

— Ей, Господи, вместе, Поэт, отдадим всё, до рубля! Я, Юродивый, сдам в аренду квартиру в Москве и деньги отдам. Я там всё равно не живу. Слышишь, Постник? Всё отдадим! До рубля!

— А? Что? Всё отдадите?

Юродивый с жаром заверил:

— Да, всё отдадим!

— Миллион? Сейчас? Мне? Миллион отдадите-е-е?

— Сегодня же вечером!

— Ха-ха-ха! Давайте мне миллион! Ах, куплю колбасы, нажрусь и брошу храм. Хватит горбатиться! Миллион отдавайте!

— Ага, миллион! Но Бог видит, как ты, Постник, сучёныш, напраслину изливаешь на нас! И за это Бог накажет тебя! Постой, а не бесы ли в тебе и черви в животе поедом жрут, жрут тебя за колбасу? Бесы взыграли в тебе? Колбасы требуешь, храм хочешь бросить недостроенный, не штукатурить, и хочешь деньги вернуть! Бесам продался! Жалеешь, что милость раздал! Поэт, напомни ему — он сам в монахи пошёл. Помнишь, к нам пришёл и спросил: «Что делать мне, монаху, с миллионом и с квартирой в Тарусе?»

— А и верно, Юродивый, он нас сам спрашивал, куда деньги раздать.

— А теперь хочет отказаться от милости! И нас обвиняет.

— Постник! А ты бесов пустил! А нас обвиняешь…

— Не обвиняю! Я просто… Я пожалел… Я хотел спросить — дадите мне миллион? А? Колбасы очень хочется! Я бы себе накупил!

— Что-о? Колбасы? Я, Юродивый, своими ушами это слышу! Миллион требует! Поэт, смотри! Его черти жрут!

— Юродивый, брат, надо что-то с Постником делать.

— Выгнать бесов и червей из него!

— Эй, эй, вы! Каких червей? Не надо со мной ничего делать! Юродивый, отпусти меня!

— Не трепыхайся! Не пущу! Поэт, я в житиях монахов читал.

— Что там сказано?

— Черным по белому: «Встать в храме на колени перед Христом, и пусть жадный монах перед лицом Бога пожалеет, что милость бедным раздал, скажет, что хочет все деньги обратно забрать. И объявит во всеуслышание, что он свою милость перед Богом передаёт другому доброму человеку в зачёт, а себе возьмёт деньги от доброго человека. И уйдёт вон Иуда с деньгами, и покинет монастырь насовсем. Навсегда!»

— Так значит? Старую милость свою он нам за деньги продаст? И вон уйдёт? А там его черти сожрут?

— Да! Так сказано в старых священных Книгах!

— Правильно — перед ликом Христа мы выкупим милость его и запишем на нас.

— И Бог нас за многое простит!

— Правильно, брат Юродивый. А его выкинем к чертям из храма навечно! (Друзья посмотрели на Постника.)

— Постник, перед Богом раскайся в своей милости, и нам её передай, и мы выкупим старую милость твою, как сказано в Книгах. И больше, Постник, ты нам не брат! Поэт?

— Что, брат?

— Эй, вы! А-ха-ха-ха! Отпустите меня! Что вы делаете?

— Не трепыхайся!

— Я понял, Юродивый, не брат он теперь! Встанем все на колени напротив Иконостаса Спаса Христа. Постник, давай на колени! Между нами вставай!

— Это всё бесы искушают его колбасой и деньгами! Сейчас начинаем. Читай святую молитву, Поэт, начинай.

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа…

— Постой! Дай, я святой водой его окроплю!

Юродивый зачерпнул и брызнул на Постника святою воду в лицо. И тут Постник вдруг как дёрнулся от святой воды! Вырвался из рук Юродивого, что есть силы вскочил и побежал, крича:

— Оставьте меня! Оставьте! А-а-а! (стирая святую воду с лица!)

Поэт кинулся и успел схватить Постника за ногу, но тот, словно безумный, опять вырвался и побежал, и закричал. Упал, вскочил на четвереньки! А догнали его только у выхода. Постник отчаянно бился, кричал! Потащили, поволокли его за ноги, а он ещё пуще кричал и бился об пол, как сумасшедший. Думали, себя повредит — подняли его. Юродивый обхватил ручищами Постника и потащил, как мешок, его к иконостасу. Постник кричал матом, грязно ругался на весь божий храм — то бесы крутили его. Дотащили и поставили на середину храма, с безумными глазами Постник в небо матом орал. Тогда Поэт со всей силы врезал Постнику кулаком по морде — бац!

— Замолчи!

Постник, с кровавой безумной мордой вдруг замолчал и удивлённо посмотрел на Поэта. Что-то человеческое промелькнуло в его взгляде, и тогда Поэт спросил:

— Где путь Зла к твоей душе, отвечай. Отвечай же!

Но Юродивый ответил за Постника:

— Через желудок бесы вошли!

— Держи его крепче, Юродивый, брат! Не выпускай! (Оба держали за руки Постника, протащили к иконостасу вперёд, и на колени одновременно все бахнулись перед иконами.) Во имя святой Троицы, я, Поэт, и брат Юродивый, отдадим тебе, Постник, искушаемый бесами, всё до рубля за ту милость, миллион рублей, что ты бедным раздал, когда в ученики в монахи пошёл. Но и ты же, Постник, здесь, в храме, на коленях перед всеми святыми говори в лицо Господу Иисусу Христу, что милость твоя вменяется нам — рабам божьим брату Юродивому и брату Поэту. Нам, нам вся твоя милость засчитывается! Полностью, вся до рубля.

— Да, всё до рубля, отдадим тебе миллион!

— А ты, получив от нас деньги, утешишься с бесами и покинешь обитель к чертям! И уедешь, Постник, с деньгами из наших краёв навсегда. И ты нам больше не брат! Говори же, Иуда, говори при иконах прямо сейчас!

— И побожись! Святым крестом…

— Нет! Нет!

— Говори, иначе побьём!

— А-ха-ха!

Постник смеялся, хлопал глазами, кричал! Пытался вновь вырваться, но двое крепко держали его. И тогда Юродивый громко сказал в ухо Постнику:

— Говори, бесовская тварь! Говори — Господи Боже Иисусе Христе, это не я сотворил милость и деньги нищим раздал, а два верных брата, Поэт и Юродивый. Говори — Господи Боже, в зачёт им милость вмени, а я, Постник, себе эти деньги возьму.

— А-а-а! — кричал Постник.

— И пусть Сам Господь Саваоф решит, что делать с тобой, с Иудой и шакалом — погубить тебя прямо здесь и при нас или отпустить тебя, Иудушку, на все стороны вон. Повторяй, Постник, что я сказал! И как Бог решит, так тому и быть. Давай, начинай! Говори, Иуда — я…

Поэт, Постник и Юродивый стояли перед иконостасом на коленях. У Постника задёргался подбородок, он вдруг заплакал и истово прощения просил у друзей, каялся сильно. Плакал Постник, но Юродивый с Поэтом требовали, чтобы Постник перед иконами говорил. А Постник заикался и в испуге рыдал. Юродивый молчал. Поэт тихо сказал Постнику:

— Не перед нами, перед Богом покайся.

— Молись и кайся.

— Не могу!

— Не кается?

И тут Поэт решил:

— Юродивый, брат, а выкинем его из храма к чертям! Как дерьмо вонючее, выбросим вон с его соплями и с бесами!

— Да, выкинем! И больше он не монах и не наш брат!

— Пусть идёт в магазин и жрёт свою колбасу! К чертям его выкинем!

Друзья потащили Постника за руки и за ноги из храма за двери подальше, на мороз, но на улице тот вырвался и пополз обратно в храм. Поэт с Юродивым отпихнули Постника от двери храма ногами, но он вдруг вскочил и со страшным криком стремительно кинулся мимо них в храм, вбежал, запутался в рясе, споткнулся и упал у амвона. Хотел Постник встать и крест целовать, уже нагнулся над аналоем, как вдруг страшно пошатнулся назад, упал на спину и начал отчаянно кататься по полу:

— А-а-а!

Постник вертелся, перекатывался по полу, орал матом! Друзья бросились к нему. Поэт сунул в рот Постнику свою перчатку как кляп:

— Не кричи! Замолчи!

А Юродивый сильными ручищами сдерживал Постника:

— Бесы в нём! Бесы!

Постник дёргался на полу, как бес на сковородке. Выплюнул перчатку, хохотал и матерился на весь храм бесноватый! Юродивый крепко держал его за ноги, не отпускал. Поэт вскочил, схватил с аналоя крест, положил его на Постника и со всей силой удерживал на нём святой крест. Постник задёргался ещё сильнее, пытаясь вырваться:

— А-а-а!

Юродивый держал Постника и с ужасом шептал:

— Во! Во, глянь, Поэт! Как Постника бьёт под крестом — это бесы выходят! Их легион! Бог наказал Постника за его связь с бесами! Смотри-и-и!

— Да! Страх!

— Не приведи Господь!

— Бесам продался! Юродивый, держи его крепче!

— Поэт! Читай быстрее молитву! Читай скорее же на изгнание бесов! Пока я держу его.

Поэт, прижимая крест на Постнике, начал истово читать молитву от бесов. Постник, в пене, забился ещё пуще, закричал! Бил кулаками друзей, кусал им руки! А Поэт, хрипя от натуги всем горлом, тоже кричал молитву в ответ. Юродивый держал бесноватого Постника.

На весь храм и весь мир звучала святая молитва Поэта об изгнании бесов:

— Да воскреснет Бог! И расточатся враги Его! И да бегут от лица Его ненавидящие Его! Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, так нечестивые да погибнут от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголящих: Радуйся! Радуйся! Радуйся! Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе распятого Господа нашего Иисуса Христа! Христа, во ад сошедшего и поправшего силу диявола! И даровавшего нам и тебе Крест Свой Честный на прогнание всякого супостата и диявола! О, Пречестны́й и Животворящий Кресте Господень! Помогай мне со Святою Госпожою Девою Богородицею и со всеми Святыми вовеки бесов прогнать из брата Постника. Ей Боже Крест! Ей же, всех бесов гони и чертей! Очищи Постника, брата…

Постник бился. Поэт, удерживая крест, уже в третий раз молитву кричал:

— Да воскреснет Бог…

И тут произошло невероятное! О, ужас по коже! Друзья увидели нечто! Под звуки молитвы «Честного креста» всё пространство вокруг кричащего Постника разбилось на пазлы. И, словно в игре «Лего», эти жуткие пазлы и пиксели сложились в пугающие фигуры — и бесы кинулись вон из храма с криками, с воем. Страшные пазлы-бесы спешили за дверь! И дверь с грохотом и ужасающим стуком открылась и закрылась за ними. Ба-бах! Друзья в шоке смотрели на дверь и на Постника! Им было страшно до ужаса! И от этого кошмара Поэт и Юродивый, выпучив глаза, уже вместе ещё громче кричали:

— Избави от срани бесовской! Да не приведи! Огради Животворящего Твоего Креста, от всяких бесов избави и от всякого зла. Сгиньте, нечистые! Сгинь! Аминь! Аминь! Святыми знамением!…

И се, Постник перестал биться. Тяжко вздохнул и затих.

Юродивый, тяжело дыша от страха, спросил:

— Видел, Поэт? Видел? Это-о-о! Бесы вышли из него! Бесы! Из храма бежали!

— А-а-охренеть!

— Не ругайся!

— Реально жуть!

— Мамочки! Боже! Правда? Ты это видел? Чудо! Боже мой! Боже! Ты видел?

— Видел!

— О-ох! То всё молитва твоя — силою «Честного Креста» выгнали бесов. Истинный крест! Свят! Свят! Сгинули беси! Свят-свят! Чур меня, чур!

— Молчи ты!

— За дверью они! Нас ждут?

— Молчи о чём видел!

— Могила, брат! Свят!

Глава12

Постник, ты снова нам брат

Поэт, устало и шумно дыша, смахнул рукой пот с лица своего, приложил ухо к груди Постника:

— Дышит.

— Живой? Проучили, очистили Постника. Не будет с бесами жить. По гроб жизни будет нам благодарен, а бесов тысяча вышло. Господи! Свят! Свят, береги меня! Я видел бесов!

— Очнётся, ты, Юродивый, не больно ругай его — он ещё совсем молодой. Постник — хороший парень, он же нам брат?

— Брат.

— Юродивый!

— Что, бесы?! Беси, опять? Где? Где они?

— Святой воды ещё неси! Быстрее… Плесни на него! И мне дай попить. Жажда мучает.

— Страх это был!

Юродивый принёс святую воду Поэту и Постнику:

— Эх, а я хотел-то Постнику руки сломать! Да жалко стало. А тут бесов полчища.

— Чего стоишь? Ты плесни на него! Окропи! И посмотрим — все вышли?

Юродивый окропил святой водой Постника:

— Эй, Постник! Очнись! Эй, Постник — бесы все вышли? (Юродивый дал Постнику пощёчину.) Очнись ты! Живой? (И умыл святой водой лицо Постнику и снова постучал по щекам). Ты же нам теперь брат. Очнись!

— А-а-а, что? (Постник открыл глаза.) Что со мной было?

— Беси все вышли.

— Что?

— Беси вышли! Глухой?

— Правда?

— Ей-Богу! Истинный Крест! Вон туда вышли! (На дверь показал.) Туда. Я видел их! Истинный крест!

— Стра-а-ах!

Постник испуганно повернул голову и посмотрел на дверь, потом так же на потолок, храм оглядел и горько заплакал. Он умолял отправить его домой, в монастырь, говорил, что непременно покается Настоятелю и попросит его наложить епитимью. Всхлипывал, плакал и каялся бедный Постник, а Юродивый участливо спросил:

— Что? Раскаялся, брат? Кайся дальше, гони бесов от себя, гони! Чтоб не вернулись!

— Теперь ты, Постник, снова нам брат и кандидат в честные монахи.

Кандидат в монахи, бледный Постник, на коленях кивал и благодарил друзей. А Поэт успокоил его, пообещал:

— Ладно, брат, мы никому не скажем про твои искушения.

— Забудем про колбасу.

— Ох, у-у-меня всё болит. О-о-ой!

— Не греши более! Поэт всех бесов прогнал из тебя.

— А как, чем прогнал?

— Силой Честного Креста. Ох, и страху мы натерпелись!

— Может, ещё за дверью нас поджидают?

— Поднимите меня.

Друзья подняли Постника под руки, подошли к дверям и осторожно выглянули наружу. Всё было спокойно. Вышли из храма, огляделись и быстро потащили ослабшего монаха в больницу к Хирургу. Тот посмотрел, послушал Постника, налил ему валерьянки, дал выпить мутной микстуры стакан и отпустил на все стороны. Выйдя от Хирурга, довольные друзья облегчённо вздохнули и пошли к автобусу, а Постник им шептал:

— Счастливые вы. Мне бы тоже чуть-чуть Благодати, а то всё никак, а мне бы немножечко; год уже без Благодати живу и маюсь. Поеду и брошусь к ногам Настоятеля, и покаюсь в грехах. Господь милосерден, может, простит. А? Простит меня?

— Простит.

— Бесив выгнали?

— Выгнали! В дверь вышли.

— Не видно их?

— Не видать!

— И что теперь?

— Будет теперь тебе Благодать, не боись, Постник!

— Хорошо бы.

Друзья ещё раз на прощание обняли, перекрестили и благословили монаха на дорогу, посадили в автобус и отправили на покаяние.

Юродивый спросил Поэта:

— Ты куда теперь? Пошли в храм!

— Нет! Домой пойду и выпью водки стакан… Хреново мне, нехорошо, коломитно.

— Страха натерпелся?

— Да, я весь взмок! Весь мокрый!

— Чего кричишь?

— Меня хоть выжимай!

— А это того — бесов из монаха прогнали!

— Бесы? Об этом молчи! Рот на замок, никому не болтай! И Постнику больше не надо, не напоминай, а то обосрётся. Ну да, поплакал он, оступился, раскаялся.

— Я-то ни-ни! Я никому! Но беси недовольны! Рядом летаютъ! Они тебе будут мстить! И Постнику…

— Хватит! Хватит меня пугать, Юродивый. Я их не боюсь! Не боюся я их! Фиг подобедают!

— Ага! А чего ты крест из храма держишь в руках? Всю дорогу с ним ходишь? А?

— Точно, крест с собой унёс! Так что же это? Мы бесов выгнали тысячу? Летают?

— Ей-Богу, прогнали! Тысячу летают! Я сам это видел! Воздух разбился на части, и из Постника нечисть кинулась вон. Звери! И крику было — жуть! Я это видел! Я!

— Эх, да уж, страшно было! Видел, как беси из Постника вышли? Видел, как из храма бежали?

— Вах! Силой молитвы честного креста! Бац! Бац ты их крестом!

— Устал я, будто вагон разгружал. Оп-па! Хоп! Шатает меня.

— Шатает — ты нечисть прогнал. Крест мне отдай? В храм отнесу.

— Не отдам! Ты чего? Домой с ним пойду, мне так спокойней. И водки выпью! И помолюсь. Может, усну… Мне надо напиться и бесов забыть!

— Я с тобой. Провожу тебя и буду святую Книгу читать тебе, пьяному Поэту, чтобы ты успокоился. Двоих нас не достанут!

— Кто?

— Нечисть! А то бесы летают тут! Ищут они, в кого поселиться.

— Хватит! Пошли! (Поэт в руках держал крест.) Мстить будут.

— А ты крестом их бей посильнее! Бей их, Поэт!

— А-ха-ха!

Юродивый сам, торопясь, достал нательный крест из-под рубахи и крепко зажал его в зубах. Он всю дорогу крестился на ходу и молитву сквозь зубы шептал. Так и шли через город. На улице все люди шарахались от них — на друзей было страшно смотреть. Юродивый с нательным крестом в зубах, дико оскалившись, шептал, не переставая, молитву и широко крестился руками, а Поэт шёл с большим храмовым крестом в руках, махая им перед собой, и твердил:

— Да воскреснет Бог! Да расточатся враги Его! Как исчезает дым, так исчезнут все черти и бесы! Вокруг меня исчезнут все черти и бесы! Аминь!.. Залог души превыше всех ценностей мира! Юродивый, бесы в залог душу берут!

— А-ха!

Пришли к Поэту домой, дверь закрыли, заперли на ключ, перекрестились крестом, шумно вздохнули и вместе облегчённо выдохнули:

— Фак!

— Ну ни хрена себе!

Поэт сразу прошёл в кабинет и устало упал на диван. Юродивый забрал у него храмовый крест, и сам не выпускал его долго из рук. А из шкафа достал большие свечи и спички:

— Вообще-то, в книгах написано: монахам для прогнания бесов над буйными в строгий пост надо читать «Очистки от бесов». А в непостный день, и не читая чин «Очистки от бесов» над буйными, нельзя молитвой бесов прогнать — не получится. А у тебя, Поэт, получилось силой Креста! Чудно? А? Чудно!

Поэт задумчиво смотрел в одну точку, лицо его осунулось, помрачнело:

— Бля! Как же бесы крутили его!

— Да! Бесы монаха крутили!

— А видел лицо его? Когда беси пошли?

— Лицо диавола! И нечисть пошла!

— Я видел, как по воздуху нечисть и срань пошла, и вся из него и в двери! Ба-бах!

— Я же тебе говорю, Поэт! Ей-Богу, если бы не молитва твоя живого Креста от порчи и бесов, мы бы не выгнали бесов! Нет, нет! Бесы толкнули бы Постника в ад с колбасой, в саму преисподню!

Мэри с изумлением смотрела на них. А затем молча достала чёрные маслины и виноград. Виноградины, словно камушки, упали в её бокал, и она налила себе вина; а чёрные маслины полетели в гранёный стакан, и водка из мини-бара полилась туда же. Мэри подала стакан Поэту, озабоченно и испуганно посмотрела на Юродивого, потом на Поэта и тихо спросила:

— Да, что это с вами? Что с тобой, милый? Джинсы грязные, рубашка грязная, потная! Домой заявился с крестом!

— Ты видишь меня?

— Да.

— Значит, я существую? И значит, я всё это видел?

— Странный, на тебе лица нет.

— Мэри, когда я пьяный и, как сейчас, странный, усталый — не надо! Не надо лезть со своими вопросами! (Поэт с трудом махнул ей рукой.)

Мэри повернулась к Юродивому:

— Что с вами, что с ним?

— А это он брата Постника от бесов спасал, — ответил, не оборачиваясь, Юродивый и зажёг свечи. — Сотню их выгнал и сжёг!

— Что-о-о? Кого? Кого сжёг? Откуда крест принесли?

— Свечи не горят понапрасну, свечи обязательно надо сейчас.

— Откуда крест?

— Из храма.

— Зачем?

— А бесов прогнать. Летают! Не видишь, а я вижу! Как мухи, летают и мстят. А-ха-ха! А мы их крестом и молитвой хлоп! — весело ответил Юродивый.

Он схватил бутылку минералки, зубами скинул крышку и шумно, жадно стал пить.

Мэри спросила:

— Не пойму! Кто летает, Юродивый?

— Бесы! (Юродивый выпил всю минералку до дна.) А-э… Поэт из монаха бесов прогнал, вот и летают они неприкаянно. Ищут, в кого поселиться.

Мэри повернулась к Поэту и вопросительно развела руками:

— Что?

Поэт посмотрел на Мэри:

— Что-что! Рубаху подай! Чистую!

Снял грязную рубашку с себя и отдал Мэри. Свечи горели. Юродивый сам себе крепкий чай заварил, кружку налил и, довольный, жадно залпом выпил полкружки:

— Фух!

Поэт, полуголый, с нательным крестом на груди, глядя на свечи, медленно выпил водки стакан, закусил маслиной и тоже устало произнёс:

— Фу-ух, устал я с Постником. Словно вагон угля разгрузил. А что-то я, и правда, нереально душевно устал.

— Так что же ты, милый, сделал?

Поэт задумался, вылавливая ещё маслины, закусил ими и ответил:

— Я держал крест на нём.

— Ты сильную молитву читал! И прямо над ним. А я держал его, Постника! Я крепко держал! Со всей силы держал!

— Кого?

— Да-да, очень сильную! И получилось же! Чудо! А? Чудо!

— Юродивый, какое ещё чудо?

— Молчи, про это нельзя.

— Так что это было?

— С третьей молитвы! Я же по-русски тебе говорю — беси искушали его. Постник — пацан ещё молодой, вот и поплыл! А мы молитвы читали над ним. Поэт, ты спас его, спас! Поэт, слышишь меня? Это всё ты! Ты же свою Благодать передал! С крестом и молитвой Честнаго креста. И беси, как червяки от чеснока, повылезали и разбежались! Разом прогнали бесов! А-ха-ха-ха! Вот ты и устал.

Мэри достала чистую рубашку Поэту.

— Милый, ты устал.

— Мэри, налей мне ещё, вообще не берёт.

Мэри достала ещё маслины, кинула их в стакан, водку налила и подала в руки Поэта. Она провела ладонью по его волосам, повернулась и спросила Юродивого:

— Э-э-э-бесы?

— Бесы.

— А вы это о чём, мистер Юродивый?

— Матушка, вам, чистой, лучше про это не знать — про жадность, и деньги, и колбасу, про искушения бесами, о предательстве, вранье и обмане. Всё это про жизнь; и душевная грязь никак не касается, матушка, вас. А хорошо свечки горят! Красиво бесов гонять! Страшно на это смотреть, но мне понравилось.

— Юродивый, ты лучше молчи! Молчи, и всё! Никому ничего не говори, лучше молчи.

Но Юродивому хотелось поговорить и обсудить ужасающее событие, его всего распирало от этой жуткой истории. А Мэри отпила вино из бокала и сказала:

— А такое я по работе своей каждый день вижу и слышу. Так, Юродивый, это беси были, что на картинах художников? А-ха-ха!

— Да, матушка, вся жадность и искушения в человеках от бесов! А ты, Поэт, что молчишь?

— По-разному бывает — то любовь побеждает, то жадность от бесов, а мы поле битвы. И куда мы повернём, зависит от нас, только от нас. Нечего пенять на других.

— Правильно, золотые слова. А то он нас обвинил! Постник сам их впустил. Страшно, как бился под бесами, жутко смотреть!

— Да уж, Юродивый, страху было полно.

— А как он полз обратно в храм? Жуть! И жалко мне стало его, беднягу.

— Кто полз? О ком вы?

Поэт ответил:

— Обо всех нас говорим, о грешных и раскаявшихся, что к Господу Богу обратно ползут.

— Так что же вы видели? Что вы молчите?

Но Юродивый перекрестился и сказал:

— Ей, Господи, не введи в искушение нас и избавь от лукавого в нас. Я Тебя очень-очень, Боже, прошу!

— Аминь, — поддержали хором Поэт и красавица Мэри.

А Поэт сказал:

— Во как бывает! У тебя свои планы, у Бога на тебя свои планы, и у бесов свои на тебя, а ты, как хочешь, так и вертись. Что-то устал я, прилягу.

— Я, милый, выключу большой свет, пусть свечи горят.

Мэри ласково провела ладонью по упрямым волосам Поэта, наклонилась к нему и с нежностью, на которую способна только любящая и любимая женщина, поцеловала его. Посмотрела на спящего с гордостью и восхищением, как на Бога или прекрасного Ангела, и прошептала ему:

— Только ты… Я только твоя. Ты мой Великий Гэтсби. Обожаю, люблю тебя… Или я ещё сплю?

В это время Юродивый брызгал святой водой на всё вокруг в кабинете:

— Во Иордане крещающуся Тебе, Господи, троическое явися Тебе поклонение… Э-э, что? Какой Гэтсби?

Мэри не могла налюбоваться любимым, но услышала вопрос, обернулась и ответила:

— Великий… Так признайтесь, что же вы видели? Юродивый, миленький, умоляю, расскажите же мне!

— Не могу вам сказать — слово дал! Честное слово дал — молчать об этом. И вы молчите!

— О чём же молчать?

— Истину вам говорю — самое страшное! Я мёртвых видел по жизни, и много, но тут… страху! Нечисть, и страх! Я крепкий мужик, но тут, признаюсь как на духу — чуть не обосрался от ужаса.

— О Господи!

— А Поэт их, нечистей и вурдалаков, молитвой прогнал! Да, святую молитву кричал и крестом изгонял! Свят, свят! (Святой водой окроплял всё вокруг.) Как червей тысячу выгнал! Из человека! Это было страшно!

— О, мамма мия! Скажите, что это неправда!

— Вот истинный крест! И пусть меня разорвало на части, если наврал! Вах!

— Ой! Страшно! Я вам верю.

— Правда. Это правда. Вот истинный крест!

— А чем всё закончилось?

— Постник снова нам брат. Вы лучше идите к себе, Матушка, идите, идите отсюда. А я вот тут на полу в кабинете посплю. Не беспокойтесь, и помолюсь за него при свечах. У меня сильная молитва есть для него, уверяю — завтра будет в порядке, как этот, м-м-м, Эверест. Нет, Казбек. Точно — Казбек! Мой брат Поэт — золотой человек. Спи братка, таких надо беречь.

Юродивый окропил всё вокруг и, крепко держа в руке храмовый крест, опустился на колени, открыл молитвенник при свечах, начал молитвы читать и креститься: «Спаси нас, Господь, своей Благодатью…»

Глава 13

Свершилось! Ангелы!

Рано утром к Поэту приехали незваные гости — художники. Среди них был и Молодой Художник. С великой просьбой они поведали, что роспись дальнего храма никак не идёт — уже руки опустили и роспись остановили, Божья помощь нужна.

— Постник, твой друг, что послушание в храме проходит, сказал, чтобы мы к тебе обратились, Поэт. Он говорит и божится крестом, что ты всё можешь, что ты видишь Ангелов и Благодать, даже бесов прогоняешь. Он верит сильно в тебя!

— Ты это о чём?

— Выручай, Поэт — осыпается купол у храма!

— Ещё Постник сказал, что ты и Юродивый его не однажды спасали.

— Братья, я устал, вчера очень устал и напился с устатку. Я ещё в себя не пришёл. Мне бы три дня отдохнуть от вас всех, горемычных!

— Поэт, выручай!

— Все фрески осыпались!

— Баста, хватит! Чего вы рвёте меня на части? Я никуда не поеду! Езжайте обратно, домой. Езжайте!

— Поэт! Ты постой, не серчай — надо, родной.

— Выручай!

— Христом Богом всем миром просим!

— Выслушай нас и буди, Поэт, с нами на исповеди и на Литургии святой.

— Поехали завтра в храм наш, вместе покаемся, и ты помолишься с нами! Не сегодня, а завтра поехали.

— Выручай! Фрески сыплются с купола храма, и роспись никак не идёт!

А Молодой Художник вдруг упал на колени:

— Христом Богом просим тебя! Помолимся вместе на молебне? Батюшка ждёт!

И все загалдели: «Просим!» Поэт выслушал их, обернулся, посмотрел на Юродивого, тот кивнул. Поэт взглянул на Мэри:

— А ты что думаешь? Мэри?

— Странно всё это: и фрески сыплются с купола храма, и роспись, молитвы.

И добавила шёпотом:

— Чудно и загадочно, как в средневековье. Очень интересно.

— Поедешь?

— С тобою? Всегда!

Художники уехали. А Поэт ночью долго молился.

Утром на ранней литургии все причащались и получили благословение. А затем долго ехали по областной дороге на микроавтобусе. Юродивый весело пел красивые песни Кавказа. По пути сделали большой крюк через монастырь — заехали за другом Постником. Постник, притихший и скромный, держал икону и кадило в руках, а в ногах — вёдра с краской для храма. Юродивый сказал:

— Вот вижу — теперь ты настоящий Постник, монах и послушник с кадилом, с иконой в руках!

— Попом ему быть. А зачем тебе икона и кадило? Слышишь, Постник?

— Икона эта, Поэт, должна сильно помочь, а кадило это очень счастливое, чудодейственное, настоящая «бесопрогоняйка» целительная, это я у Настоятеля выпросил.

И тихо добавил:

— Поэт, я с этим храмом весь год в послушании, и там всё не так. От Москвы далеко, 300 километров; я штукатурю и крашу, замучался, но штукатурка долго сохнет и опять местами осыпалась. Отчаялись мы.

Юродивый ответил за Поэта:

— Это всё беси были в тебе.

— Может быть. Отопление там плохое, роспись не идёт. Художники фрески смывали аж со всего купола! Спонсоры недовольны, и деньги кончаются. А спонсоры требуют на Пасху первую службу! Вот так! Помоги, брат, помолись с художниками на литургии — ты можешь, я знаю тебя, Поэт. Очень надо.

И Поэт спросил:

— Постник, епитимию на тебя наложили?

— Да, Настоятель по великой милости приказал мне выучить весь Псалтырь, и петь псалмы каждый день от корки до корки, и каяться.

— За деньги и колбасу?

Постник кивнул:

— Теперь учу и пою.

— Весь псалтырь каждый день?

— Да-да, во славу Богу.

— Значит, ругал тебя Настоятель?

— Очень ругал.

— А ты?

— Что я? Оправдывался, лепетал, что чуть не помер без колбасы, от поста и тяжкой работы в храме; а Настоятель сказал мне, что лучше бы я помер — был бы мучеником. Но по великой милости всё же простил меня, и я очень рад, добрый у нас Настоятель. И сказал ещё, что не выйдет из меня монаха, выгнать хочет, не верит в меня… А вам, братья Поэт и Юродивый, огромное спасибо! Помогли вы, братья, и от бесов спасли! Стоял на краю.

— И до каких пор тебе псалмы петь?

— Пока Благодать ко мне не придёт, вот так. А как придёт Благодать — значит, Господь простил меня, грешного, и зачёл мои покаяния, так сказал Настоятель. Я-то боялся — отлучит от Евхаристии, но нет, принял отец Настоятель мои покаяния и не стал строго судить перед братьями меня, послушника Постника. А я-то уж долго на коленях стоял, со слезами каялся… Я теперь решительно настроен на Благодать.

— Вот теперь узнаю брата Постника, истинного кандидата в монахи.

— Да уж, вырвали вы из бесов меня!

— А может, тебе в семинарию на священника пойти учиться? Ну какой монах из тебя?

— Жениться тебе надо на доброй девушке!

— Да я бы…

Но тут на дороге вдруг как бабахнет! Колесо лопнуло у микроавтобуса, и долго не могли его снять, запаску поставить. Поэт с Юродивым, засучив рукава, яростно откручивали болты, но болты прикипели. И ругался матом Поэт, и психовал он, в грязном снегу меняя колесо на обочине. В итоге все перепачкались и устали. Настроение у Поэта было отвратительное, он злился на себя, что поехал, снова не выспался, да ещё и Мэри с собою позвал. Юродивый успокаивал друга, говорил: «Всё будет хорошо. И ты должен, Поэт, храм помочь возродить! Кто, если не ты? Поможем художникам…»

Но Поэт был очень угрюм и держался за бок:

— Что же так сердце болит?

Мэри тревожно спросила:

— Может, вернёмся?

Поэт огрызнулся:

— Нет уж, поехали!

И всю дорогу Постник тихо пел псалмы, друзья молчали и думали, а Мэри спала. Из-за задержки опаздывали на службу. Постник позвонил, предупредил и попросил Чашу со святыми дарами оставить для них в алтаре.

Несколько часов езды — и подъехали к большому каменному храму (опоздали намного, и служба закончилась):

— Вот он! Вот этот храм я штукатурю и помогаю художникам его реставрировать. О, Господи, помоги всем нам, грешникам!

Художники шумно встретили приезжих, обняли всех и сразу повели в храм. Внутри штукатурка уже просохла, и росписи купола начали заново, иконостас прикрыт плёнкой, печка топится, но внизу холодно — всё тепло вверх уходит, в роспись.

Художники, качая головами, показали на росписи и развели руками:

— Не идёт роспись купола, и люди давно устали. А купол тута особенный — хоть третий раз всё заново штукатурь и переписывай. Он постоянно осыпается. А денег больше нет, и не будет. К светлой Пасхе надо дописать все фрески на куполе и иконы на стенах. До Пасхи надо всё успеть! Обязательно!

Поэт увидел это и совсем расстроился:

— Вижу, хреново… А что Батюшка сказал?

Постник положил икону на аналой, обернулся и сказал:

— И Батюшка, и Благочинный молиться призывали — молите Бога на помощь. А у Батюшки, акромя этого, ещё два прихода в разных деревнях, и разрывается Батюшка. Предлагал мне ему помогать — выучиться и взять этот храм, стать молодым Иереем, Батюшкой.

Поэт продолжил:

— Нам лучше с Батюшкой молиться. Всем миром молебен стоять, где он, Батюшка ваш?

— Срочно уехал — праведник умирает в дальней деревне, поехал соборовать и там заночует, будет нескоро.

— А как же без него?

Художники разом загалдели:

— Да мы уже сами и звали Благодать, и Богу молились, и постились. Вот стоим, а роспись никак не идёт. Вона — смотри!

— И фрески на куполе счищали, и вновь грунтовали весь купол. Постник сам грунтовал денно и нощно, он подтвердит.

— Да, Поэт, никак свод не идёт, очень сложный здесь купол, Бог не даёт.

— А я вам чем теперь помогу?

— Вот он, Постник, сказал — тебя Ангелы любят. (Все разом смотрели на Поэта.) Ты должен помочь.

— Помолись Господу вместе с нами, Поэт, очень прошу — помолись.

— Все просим! Помолись с нами!

— Вы, друзья, не понимаете, о чём просите — я не умею просто молиться.

Вперёд вышел молодой талантливый художник и сказал Поэту и Юродивому:

— Пожалуйста, послушай, Поэт! Я в храме на куполе хочу написать потрясающий библейский сюжет. И, может быть, лучшее в своей жизни не нарисую! Я, поверь, у вечности, у красоты божьей заложник, я всю душу здесь свою положу, весь талант, иначе никак не могу — помоги, пожалуйста, ради Христа! Ради росписи этого храма только и живу! Это мой первый храм. Это мой храм! Нельзя, чтобы пропало!

— Первый? Что, молодой, хотел взять талантом одним? Нет, брат, без Бога здесь не получится. И просто «помолиться» здесь не пройдёт.

— Поэт, да я… Только помоги нам! Я же, Поэт, эскизы тебе покажу, дай мне искру, зажги во мне истинный крест — и я всю Благодать во фрески передам. Обещаю! С любовью! Любовь — это удивление, тихий восторг. И когда я нарисую фрески, все люди почувствуют любовь Господа Бога. Обещаю, ей-богу! Упроси только Господа — на тебя вся надежда!

А все художники подхватили, запричитали:

— На тебя последняя надежда. Или по монастырям придётся нам пойти, старцев просить. Всем миром просим — помолись с нами молебен, и, может, Бог нам поможет.

Поэт глянул на себя, грязного, на свои руки, запачканные от колеса, на ведра с красками. Он был раздражённый, уставший и как-то сомнительно пожал плечами. Но тут Юродивый подошёл и громко сказал:

— Помолись, брат. Это же храм!

И все услышали «брат» и закивали:

— Помогай! Помогай, брат! Брат!

А талантливый Молодой Художник сказал:

— Да, брат, век не забуду! Прошу, помолись за меня и за всех, направь молитвы к Господу Богу. Очень прошу!

Поэт молчал. Тогда Юродивый обнял Поэта и зашептал ему в ухо:

— Братьям поможем.

— Устал я, сил нет никаких. Давай ты начинай, у тебя же быстрее получится, а я, может, подхвачу.

— Ты что? Это тебе Бог многое дал, а не мне, это твой крест! Тебя любит Бог, а не меня. С тебя будет спрос, а не с меня. Давай, брат, давай, начинай!

— Не знаю.

Юродивый возмутился:

— Да Господи! Да что же это? Эй, Постник! Иди сюда! Скажи Поэту, что должен помочь!

Постник подошёл, все трое обнялись и стояли, и Постник сказал:

— Поэт, ты мне как старший брат, послушай меня, что бы я, грешный, ни делал, как бы ни молился и ни жил, и как бы художники ни молились, Господь не принимает наши молитвы! А ты, Поэт, как бы ни жил и что бы ни сделал, Господь твои дары берёт в первую очередь! Не мои, и не его, и не художников, а твои молитвы слышит! Пойми! Господь любит тебя, Поэт, больше нас всех. Больше меня, монаха-послушника, и больше брата Юродивого, и больше Иерея и Настоятеля. Твоими молитвами победиша во мне бесов и искушение диавола; это твоею дерзкой молитвою и силою Святого Креста ты их выгнал из меня, яко червей. Истинно! Истинный крест, угодил ты Богу и Царице Небесной, что Святой Дух с Ангелами посещают тебя и любят тебя и дерзость твою Благодати божественной! Ох, если бы меня, убогого, так же Царица любила, я был бы самым счастливым на этой земле человеком! Помогай, брат Поэт, помогай! Помогай, братка! (Чуть не заплакал.) Да что же мне здесь помирать в покаянии и без Благодати и белого света не видеть? Выручай — храм поднимать, наполнять надо! Умоляю тебя!

— А если у меня не получится? Без Настоятеля как?

И тут Юродивый удивлённо переспросил у Поэта:

— Почему не получится?! Не надо так говорить. Дерзай, брат! Бог любит тебя и только от тебя принимает дерзость! Не знаю, за какие заслуги Бог выбрал тебя, и не моим, а твоим просьбам внимает Господь, терпит только твоё дерзновение и наглость. В тебе, дерзком и грешном Поэте, Он молитвы творит. Это тебе Митрополит звонит, чтобы ты помолился о нём, это тебя Архимандриты и Архиереи просят с ними архиерейскую службу стоять, ибо высоко ценят тебя, а не меня. Есть значит в тебе, брат, и Сила, и Свет.

— А причём тут это? Шансов мало.

— На колени встану!

— Сегодня матом ругался.

— Дерзай! Бог любит тебя. И пока ещё чаша Христа стоит в алтаре!

— Если сердце не выдержит?

И Юродивый зашептал:

— Братка, умрём здесь — умрё-о-ом! А там как Бог скажет. Умрём? Прямо здесь, в храме, помрём!

— Да, в храме-то помереть — то лучшая смерть. Я сегодня причащался с утра.

— Вот! Вот, брат, — зашептал монах Постник. — Мы все причащались! Все поддержим тебя.

— В храме упокоиться я за счастье считаю.

— Даст Бог! Тогда что же, Поэт — молебен? Помолимся?

— Хорошо! Постник, начинай кадить ладаном, бесов гони, а ты, Юродивый, когда я буду молиться, пой так, чтобы всю душу вынул.

— Ей-богу!

— А если помру — дайте Мэри закрыть глаза мои и свечу затушить. Пообещай — это важно, чтобы только она.

— Обещаю, брат, только она. (И перекрестился Юродивый.) Вот! Истинный крест!

Постник принёс кадило, кадил храм по кругу и молился с земными поклонами. Поэт с Юродивым ещё постояли, обнявшись, вдвоём, голова к голове, поговорили шёпотом, а потом Поэт кивнул и посмотрел вверх, на купол. Юродивый отпустил его из своих крепких объятий. Молодой художник подошёл и тихо напомнил Поэту:

— Мы причащались сегодня. Когда молиться начнём?

Но Поэт всё смотрел на купол:

— Помолиться, значит? С вами? Дары Господу принести? (И посмотрел в глаза Молодому Художнику.) Все сегодня на литургии исповедовались и причащались?

— Все.

— И как?

— А никак!

— Всё мне с вами понятно — грешные! Все вы грешные здесь!

Молодой Художник возразил:

— Но я вот исповедовался, мне-то отпустили грехи.

— А ты кто такой? Без грехов? Святой, говоришь?! Иди отсюда! (И с искажённым лицом оттолкнул художника так сильно, что тот аж отлетел и на пол упал.) Не знаю тебя! Врали, лгуны!

Поэт угрюмо посмотрел на художников. Но упавший сказал обиженно:

— А вы не боитесь — толкая нас?

— «Господь не любит боязливых!» Митрополит это сказал. И я не боюсь! А вы все здесь фарисеи и трусы! Нет с вами Ангелов! Нет!

— Так Бог не даёт Благодати.

Поэт оглянулся на Молодого Художника, а потом строго посмотрел на всех остальных художников, которых любил. И они поняли — всё серьёзно.

И спросил их Поэт:

— Ах, это вам Бог не даёт? Плохо дело! А причина в вас! Значит, не про все грехи вы, грешные, Иерею рассказали! Значит, все вы, бесовские души, соврали ему — солгали, покаяние в цирк превратили! А Батюшка вам поверил и от имени Бога простил, и причастил святыми дарами, а вы все нагло обманули его. Формально, без молитвы и покаяния, ко всему подошли. Это не Бог, а вы сами, с грехами тяжкими, не видите Ангелов, а бесы воруют у вас Благодать. Христос что вам сказал? Бодрствуйте! А вы что делали, клистирные размалёвщики? Ленились и спали здесь целый год! Обманом все дары взяли, а не раскаялись! Фарисеи, лгуны, какая вам здесь Благодать? Какая здесь роспись? Не будет с обманом ни фресок, ни Благодати Божественной! Ничего вам не будет! Смотрите на небо — из-за ваших грехов осыпался купол! Из-за вас, сукины дети! Ненавижу вас! Ненавижу! На халяву хотите получить Благодать! И денег захотели заработать? И всех обманули!

— Просим тебя, брат! Умоляем тебя — помогай.

— Прости нас, брат Поэт!

— А Господа Бога вы не обманете — всё из-за ваших грехов! (Поэт показывал вверх на купол.) Осыпался купол! Из-за вас, сукины дети!

— Помоги нам, грешным! Ради Христа!

— Ради Бога Христа, просим, Поэт.

Поэт пошёл по ряду художников и мастеров и каждому в глаза сурово смотрел:

— Ты! Ты! (Каждого толкал в грудь.) И ты! Зачем на причащение ходили? Рот свой поганый и грешный открыть? Или с молитвой Ангелов и со святыми дарами Духа принять? А? Чтобы теперь все! Полное покаяние! Все до единого — посмотрели в души свои до самого дна, опустились в ад, увидели грехи свои тяжкие и покаялись искренне! До седьмого круга опустились и раскаялись, грешные. Иначе я вас не знаю, не вижу!.. Если Литургия была и Иерей вас причащал святыми дарами, то Святой Дух рядом ещё! Рядом, там, в алтаре, а вы его не пускаете! Всем до одного раскаяться, и умолять, и просить Его, чтобы Господь Бог подал Благодать.

Молодой Художник снова попросил:

— Поэт, помогай нам покаяться и Бога просить. Помогай, на колени стану перед тобой.

— Помоги, брат! Раскаемся!

— Да! Раскаемся все!

— Помоги! Нам нужна Благодать!

Поэт помолчал, снова взялся за левый бок:

— Что-то слева болит… Ладно, понял я вас. Кайтесь же, грешные души, Благодать в грязи не валяется! И запомните — Благодать неистощимая из Чаши Христа и в чистых душах, и на небесах! Избавьтесь от грязи греховной вместе со мной, я тоже грешный. И пока ещё живы Ангелы с вами, что за вами стоят с причащения, умолять надо Отца Господа Бога и звать Утешителя. Звать, умолять Утешителя! Чтобы взлететь, надо, братья, очиститься от тяжести грязи, грехов и всем сердцем просить Господа Бога. Слышите? Последний раз живём на земле! И больше не будет вам жизни.

— Да-да! Раскаемся, брат!

— Да, в последний раз живём!

— Хорошо. Плёнку с иконостаса снимайте, открывайте иконы.

Поэт позвал старосту и сторожа:

— Здесь, в храме, посередине ковёр постелите, перед аналоем с иконой я на коленях буду молиться. А вы, художники, сзади встанете рядом со мной. Молебен! Молимся всем миром со мной.

— Встанем все как один.

— Вспоминайте грехи. Чтобы все умерли! Все грехи от рождения! Обожгитесь раскаянием, братья. Полное покаяние, полное! Прогоните бесов, вырвите из сердца грехи! Сей Божий день, братья, маленькая последняя жизнь, и сегодняшний день проживите как последний, и чтобы запомнить счастливым его навсегда! С Господом, с Богом! Вы причащались!

И тут Юродивый загудел:

— С Господом! Что есть истина, братья? Истина — это Христос! Христос Путь на небо нам указал — через Него! А Дух Святой обратно к нам от Отца Господа Бога придёт! Раскаемся, призовём и помолимся вместе, братья, Господу Иисусу Христу и Владыке Отцу!

Вспоминайте и кайтесь в грехах, Христос завещал! Будем молить и звать Утешителя все, как один! Все вместе!

— Все позовём!

Юродивый продолжал:

— Вы причащались на Литургии, а значит, Святой Дух соединил хлеб и вино с Телом и Кровью Христовой, осталось только за вами — соединиться с Духом Святым и в небо подняться! Не знаю, братья, что будет сегодня, ой, не знаю, только запомните — это надо испытать; и у того, кто пройдёт и увидит Ангелов, жизнь прежней не будет. Нет-нет! (Юродивый гудел, и потрясал кулаком, и им угрожал.) Все раскаемся и умрём перед Господом. Все?

— Раскаемся или умрём!

— И будьте, как я, нищие души! Призовём Дух Святый и наполним святым блаженством нищие души свои. Ей же, ей! И чтобы все покаялись и поняли — нищие души жаждут блаженства! И жаждут Святой Благода-а-а-а-ти божественной! Свят! Свят Саваоф! Свят! Свят, Истина ты! Свят, Свят Святой Дух и мой Господин…

Юродивый крестился и громко призывал художников к покаянию, а потом сказал:

— Нельзя без благословения! Молодой?

— Что?

— Есть у тебя телефон отца-настоятеля — надо благословение получить на совместное покаяние в храме?

— А отец как уехал, отключён его телефон — соборует праведника. Что же нам делать?

— Архимандриту звони!

— Не отвечает его телефон. А других телефонов у нас нет. А хотя есть — телефон Митрополита. Но звонить я не буду.

Поэт воскликнул:

— Значит, звоним ему! Диктуйте номер.

— А вы что, не боитесь звонить Митрополиту? Я вот его сильно боюсь! Очень он строгий у нас!

— Если я у Бога просил, то после Бога не зазорно и у Митрополита просить. Диктуй телефон!

Поэт звонил Митрополиту, представился и просил благословение на покаянную молитву всем миром художников в недорасписанном храме. Все молчали, затаив дыхание. Поэт поговорил и ещё попросил Митрополита помолиться за ны, а затем замолчал и смотрел в небо, слушал его.

Поэта тихо спросили:

— Ну как?

Всепреосвященный дал своё благословение на покаянную молитву.

— Ох!

— А что сказал-то ещё?

— Помолится с нами на расстоянии.

Народ выдохнул в изумлении и радостно добавил:

— Ох! Хорошо-о-о-то!

— Под защитой его!

А Поэт звонил ещё кому-то и священникам и очень просил их на расстоянии помолиться с ним и художниками за прощенье грехов. Затем отдал телефон, обернулся и позвал:

— Постник? Где Постник?

— Здесь я. (Постник подошёл с кадилом в руках.)

— Пока мы с Юродивым пойдём омоемся, ты, брат, с кадилом счастливым каждение тщательно делай и с девушками в храме начинай петь негромко, храм намаливай, брат, и Всевышнему пой. Я не знаю, что будет сегодня, но куда Бог меня поведёт, туда и пойдём.

— А что петь нам, Поэт?

— Пой, что душа пожелает твоя, намаливайте, славьте Господа Бога и Царицу Небесную всею душою. Вспомни, как, бывало, мы с Иереем молились.

— Я и псалмы буду петь.

— Пой псалмы, пока не начнём.

Подошли староста и сторож:

— Ковёр постелили, свечи принесли, что дальше-то?

Поэт показал им свои грязные руки, которыми менял колесо.

— Ведите нас двоих, грязных, в баню, омоемся.

— А может, просто вы все руки помоете? Вон там у нас туалет тёплый, раковина.

— Нет, перед смертью надо омыться.

— Ну и шутки у вас!

— А мне не до шуток. В баню веди!

В бане Поэт и Юродивый отмылись от пота и грязи дорожной, немного посидели в парной, окатились водой, а затем Поэт на чистое тело надел свой Крест и жетон с Богородицей, надел штаны, белую рубаху с крестами, ботинки и шапку. От него валил пар. Вдвоём с Юродивым в чистом пошли в храм прямо по улице (по морозу). Монах с женщинами и художники вышли встречать их. Поэт перед дверями в храм поклонился всему миру и серьёзно сказал:

— Простите, православные!

Постник ответил:

— Бог нас простит.

— Все сегодня были на Литургии?

— Все! — хором ответили художники.

— Все причащались святыми Дарами?

— Все!

И сказал всем Поэт:

— Слушайте, грешные. Как много в вас говна в животах, от которого вы каждый день избавляетесь, так и грехов в вашей жизни полно, и надо от них избавляться! Перед лицом Господа искренне покаяться всем, грязь не утаивая! Слышно меня? Так слушайте, грешные! Вон там, в алтаре, на святом престоле стоит священная чаша Христа с телом и кровью Христовой. И Ангелы с Литургии пребывают ещё с ней в алтаре, но Благодать к вам никак не идёт, потому что грехи ваши, грязные и тяжкие, и обманы ваши её не пускают! Все, кто причащался, всем миром обратно идём на молебен — каяться перед Господом Богом и просить Благодать! Сейчас войдём в божий храм, и что будет дальше — знает только Господь. Как на молебне, все встали за мной и истово молимся, каемся, грешные, и смотрим в сердце своё, ибо в вас уже есть кровь и тело Христа, и Чаша Христа стоит на алтаре, и Ангелы там же! Каемся все, чтобы Бог нас простил и послал Благодать. В самое сердце зовём Утешителя! Зовём, пока не почувствуете Ангелов Благодати Отца Вседержителя. Все поняли, все?! (Художники и женщины дружно кивнули.) Митрополит с нами, за нас, грешных, молится! А теперь (тишина полная) на Голгофу идём умирать.

Поэт упал на колени перед дверями:

— Господи! Ты любишь меня! Прости же меня, дерзкого, прости меня, блудного, я же, грешный, окаянный, вернулся к Тебе. К Твоим ногам припадаю и обнимаю Тебя — открой двери мне. Открой!

Открылись двери. Поэт встал и крикнул:

— Кидай, братья, шапки на паперть! Ей, Господи! Ей, мы идём к Тебе каяться! И Тебе поклоняемся. (Первым кинул шапку, и перекрестился, и поклонился ещё раз божьему храму.) С Богом, пошли! Я иду Умирать!

Все вошли в храм. Три молодые девушки и Мэри встали в боковом нефе, а мужчины впереди, в центральном нефе, встали полукругом, все сосредоточенно перекрестились. Ладан курился, свечи горели. Монах махнул рукой и начал дирижировать. Все по команде его запели молитву:

— Царю небесный, Утешителю, душе истины, иже везде сый и вся исполняя, все поклоняемый, Сокровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны, и избави ны от всякой скверны греховной, и спаси, Блаже, души на-а-аши.

И все хором протяжно подхватили:

— Аминь!

Монах, Поэт и Юродивый запели вместе молитву:

— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Хором повторяли художники:

— Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

— Пресвятая Богородица, спаси нас!

— Пресвятая Богородица, спаси нас!

— Архангел Гавриил, моли Богу о нас!

— Архангел Гавриил, моли Богу о нас!

— Все святые, молите Богу о нас!

— Все святые, молите Богу о нас!

— Слава Отцу, и Сыну, и Свято-ому Духу-у-у!

Юродивый взял в каждую руку связку горящих свечей по 33 штуки и запел своим чистым красивым голосом:

— Склоняясь головой к земле, о Всеславный Бог, ради обновления нашего, Ты построил сей храм и наполнил святынями своими, чтобы совершалось служение всех и поклонение ипостаси Троицы Твоей, и открыл миру по Благодати своей неизреченную тайную силу. К подножию ног Твоих повергаемся мы, Господи Боже, но мы согрешили и совершили зло пред Тобою и перед собою. Умоляем, Господи, не вмени нам грехов, обрати сердца наши к Тебе, и сокровенный Свет да заживёт в нас, умоляем Тебя — ниспошли помощь нам с высочайших твоих небес Царя Утешителя! Царя Утешителя!

Юродивый замолчал и поклонился алтарю.

Все хором повторили:

— Господи, просим!

Поэт, в одной рубашке и штанах, произнёс:

— Начинаем молебен.

Он перекрестил себя и смело вышел вперёд, опустился на колени посередине Храма на старый ковёр под недорасписанным осыпавшимся куполом и очень тихо, но твёрдо произнёс: «Во имя Господа Отца, и Сына, и Духа святого». Руки кверху вознёс, и вздулись вены на его горле. И взмолился громко Поэт, и сильно каялся, и звал, и умолял Господа Бога, как мог, своими словами:

— Христос, истинный Бог наш, молитвами Пречистыя Своею Матери Царицы Небесной, Святых славных и всеславных Апостолов, молитвами Святых угодников божиих свыше и молитвами моих заступников отца Ярослава, отца Александра, отца Дмитрия, отца Ивана и Сергея, молитвами отцов Настоятелей, Архиереев и Преосвященных Митрополитов Иллариона, Климента и Тихона, молитвами Святейшего Патриарха Кирилла, всё о нас, грешных, молитвами моих тысяч и тысяч Ангелов и Архангелов сомн, молитвами наших матерей на небе и на земле их же молитвами — Пресвятая Троица, спаси этот храм! И помилуй нас, грешных и недостойных этого храма! Если хочешь, очисти грехи наши тяжкие. И не отвержи от нас лица Твоего и Духа Святого не отымай от нас, Господи Боже, это мы виноваты во всём.

Все поддержали:

— Господи, помилуй!

Поэт продолжал:

— Господи Боже, прости Ты нас, грешных, что обманули Тебя и твоего Иерея на исповеди и сокрыли грехи свои тайные. Грешные мы, не вмени нам этих тяжких грехов, а очисти, удали всякое зло из наших душ и сердец. Умоляем и просим — подай руку, Господи, нам, спаси этот храм, дай испить из чаши Христа до конца и зажги в нас божественный Свет! Свет Твоего Маяка. Но не отвернись — умоляем Тебя! Воистину, Сыне Боже Христос, истинный Бог наш, нам завещал — просите, и будет вам. Так просим же мы, Господи, плачем и жаждем — ниспошли Святый Дух Утешителя нам. Я же прошу, умоляю Тебя! Всем дыханием, всем сердцем, всею душою прошу, Господи Иисусе Христе, умоли Отца, покажи Свет и нам поможи! О чём жаждем, о чём мечтаем, о чём просим мы, о Святой Благодати! От Отца исходящий Боже Святый, приди к нам, грешным братьям твоим! Просим — буди с нами, Боже Отец! И ниспошли! Подай, Господи, Свет! Свет, Отче! Просим, умоляем Тебя!

— Подай, Господи, просим!

— Ей! Господи! Иисусе Христе Сыне божий, Отец в Тебе, а Ты в нас, а мы в Тебе! Да будем все совершенно и воедино в Тебе, здесь только братья и сёстры мои, Господи Иисусе Христе, возлюби нас, грешных, и освяти Святой истиной храм, и упроси Отца ниспослать любовь нам, свою истину — Духа Святого Вышнего на братьев моих, на храм твой, Боже, и дело святое. Просим всем миром! Просим! Умоляем всем сердцем, всею душою, всем дыханием, умоляем и просим, Господи Боже!

— Подай, Господи, просим!

— Господи! Господи! Это твой Храм! А мы братья твои, умоляем Тебя, Утешитель! Сокровище Благих, сойди от Отца в окружении Ангелов, яви волю и свою благодать. Приди — умоляем Тебя… Каждый храм на земле — то Фавор для нас, грешных людей. Преобрази, освяти! Эхма, Господи Боже, это твой, Господи, Храм. Ты посмотри — какой он красивый! Это наш с тобой Храм, Господи Иисусе Христе! Владыко Отец, в двери сострадания стучуся к Тебе, прошу, подай Утешителя!

— Подай, Господи, просим!

Мэри вздрогнула: «Зябко! И как Поэту не холодно? Неужели здесь, в холодных стенах, может быть Бог?» Постник тоже пал на колени, и все художники сразу за ним опустились на колени в покаянии, почти плакали и всё повторяли: «Подай, Господи!» и «Господи, просим!» А Постник шептал: «Господи Святый, ты нужен нам. Господи Святый, ты нужен нам…» Юродивый один стоял со свечами над всеми и пел протяжно: «Благослови-и-и!»

И вот Юродивый толкнул Постника в рясе:

— Приоткрой святые врата алтаря! Яви нам на престоле Чашу Христа — за нас, за всех, за наши грехи искупление! И Книгу неси на аналой. Ты же алтарник!

Постник сходил, приоткрыл святые врата, а вернулся с Книгой, поцеловал почтительно и положил Книгу на аналой, рядом с иконой. А через полуоткрытые царские двери все увидели огромную новую красивую икону Христа в алтаре и Чашу Христа, на жертвенном престоле стоящую.

Поэт, стоя впереди на коленях, ладонями закрыл глаза свои, и слёзы текли по его щекам. И уже со слезами, с закрытыми ладонями глазами он, охрипший, молился — молился так, что гудел пустой храм, словно колокол, а он «язык колокола» — истово звал и молил Господа Бога:

— Боже мой! Боже! Ещё приносим Тебе покаяние, да, грешны мы, Господи, снова и снова, что обманули Тебя. Обманули на исповеди и не раскаялись полностью. Во спасение нас, предстоящих на коленях перед Тобою, умоляем — прости и помилуй нас, и открой двери Твои сострадания нам. Боже мой! Боже! Всё, чем владеем, таланты и души, мысли и сердце — всё тебе отдаём, Иисусе Христе! Без Тебя, Без Твоей любви и без Благодати Духа Святого никак нам нельзя жить и творить, и не сможем Твой храм расписать! Ей же Господи! Ей! Услыша нас, грешных! Здесь только братья художники и сёстры мои, и все мы Твои. Господи Иисусе Христе и Святой Дух утешитель — вы две руки Бога Отца, умоляю — возьми наши грешные души к себе Своими руками. Возьми, обними нас, Господи, и приложи Духом Твоим Святым Утешителем! Отвори же нам двери, плачу, умоляю Тебя! Господи Боже, Отец нас привёл в этот храм, а значит, мы все Твои, и мы во Христе! Ангелы! Молю вас, Ангелы божии, молю, Святая Богородица, молю Иоанна Крестителя слезами и молитвами всех матерей — умолите Отца и Сына Христа! Ей, ей, Свят, Свят Господь Саваоф, небо и земля под Твоими ногами, открой же нам Путь и дорогу к Тебе! Ниспошли Духа Царя Небесного на сей храм и на братьев моих и твоих! Отче, Именем Твоего ради — умоляю Тебя! Прошу и молю, дай жить нам, грешным! Дай же! Дай и церкви Твоей, Господи, дай! Подай, Господи, со слезами умоляю Тебя! Всеми силами, всеми костями заклинаю, молю — подай Утешителя нам!

Поэт был уже не от мира сего, видно было, что он всею душой стоял на молитвенной связи с Господом, с верхним миром и был явно не здесь. Молитвой связал небо и землю! В этот момент все почувствовали — стёрлись границы реальности. В храме видели только Поэта, его дерзость и энергию свыше и его Ангелов. Всё наэлектризовалось вокруг до предела! Поэт с невероятной силой призывал, молил и хрипел, и был, безусловно, на одной волне с Богом, крестился, разговаривал с Ним, снова и снова просил, хрипел, умолял:

— Свят, Свят, Святой Дух Господин, молю, умоляю Тебя — спаси этот храм! Господи Боже… Да Господи же! Да забирай мою дерзкую жизнь! Но оживи мёртвые камни храма собою. Оживи, Святой Утешитель, и яви Ангелов Духа! Молю, умоляю Тебя, забери мою грешную жизнь! Не щади меня, дерзкого! Не щади меня, недостойного, Господи! Но умоляю — услыши меня! Воистину, те, кто достоин, узрят Тебя, Господи! В двери сострадания стучусь я! Господи Боже, ответь же мне — любишь ли Ты меня? Любишь ли? Верю, что любишь! Я здесь! Где Ты мне назначил и приказал! И я пришёл к Тебе, Бог! Душа моя исстрадалась, откройся же мне, Господи! (И сильней закричал!) Господи, да любишь ли Ты меня? Ответь? Не щади меня, Господи! Не щади — всё забери-и-и! Мою жизнь! Я всё Тебе отдаю! И душу свою! Всё отдаю! А любишь ли Ты меня?!

Вдруг петли в дверях иконостаса треснули и приоткрылись, всё поплыло перед лицом, и Поэт — бах, на пол мёртво упал!

Бездыханный!

Все вскрикнули! И в страхе застыли в абсолютной тишине. Остолбенели от ужаса!

Умер же! Умер Поэт! Лежит бездыханный.

И тут вдруг ниоткуда почудилось воркование голубя! И послышались все голоса мира! И поднялся необычный ветер! И по кругу, по храму с голосами прошёл! Из темноты, с самого верха, из купола на Поэта полился ясный луч. Свет-свечение! Ярко-зелёный свет из линзы купола вниз — на Поэта! И все увидели Свет!

Свет? О, Господи?! Что этот Свет?! Бог услышал его? Поэт умер и душу отдал за этот Свет? Купол храма молитвой пробил? Из самых небес? Что это? Свет? Свет! Что это за Чудо?!

Зелёный Свет растворился постепенно и медленно, а абсолютная тишина продолжалась, и понемногу замолкли голоса мира, и невидимый голубь перестал ворковать. Но в этот момент все свечи вспыхнули ярче! И царские врата сами раскрылись ещё больше и распахнулись от ветра! Иконостас засиял ярче, ещё ярче! И сильней подул ветер! И всё вокруг осветилось невиданным Светом!

И тут двое, Юродивый и Постник, явно увидели, а все другие только душою почувствовали Чудо! И эти двое засвидетельствовали — из святых врат перед иконостасом, словно солнце, восшёл Святой Дух, ярче яркого солнца в окружении Ангелов. И се — Ясное Небо опустилось на храм! И Дух Святый вышел из святых врат, воссияв, и, дойдя до Поэта, вознёсся медленно вверх, в самый центр купола, в окружении тысячи блистательных Серафимов и Ангелов.

И Поэт задышал!

Юродивый же с широко распахнутыми глазами очнулся от потрясения, открыл в изумлении рот, указал на свет, засвидетельствовал Чудо и закричал:

— А-а-а-Ангелы! Ангелы! А-а-а-а, чудо! Все смотрите, смотрите наверх! На купол! Святой Дух и Ангелы! Ангелы идут! А-а-а, Боже мой, Боже!

И руками с горящими свечами на купол вверх указал. И разом всех обдало волною святой энергетики свыше. И все, закрыв ладонями вдох, душою почувствовали объятие Ангелов божиих! Оторопели! И поняли — молитвами, криками и всею душою Поэт им лестницу в небо построил, раздвинул купол, и ясное Небо упало на храм! А двое свидетелей — Юродивый и Постник — видели это, как яркое солнце, Святой Дух в окружении тысячи Ангелов прошёл над Поэтом и направился вверх! Волна Благодати по Храму вошла! И увидели все, как божий Свет оживил раба божьего, человека Алексея божьего. И как Поэт шумно вздохнул и задышал, жадно воздух глотая.

Чудо Божье свершилось — Поэт умер, но от Духа Святого ожил и задышал! Юродивый со свечами, вытаращив глаза, рухнул в слезах на колени, весь затрясся и громко, как сумасшедший, захрипел на весь храм:

— А-а-а! А-а-а! Ангелы! Ангелы Святого Духа! Он с нами! Свят! Свят! (И обернулся ко всем.) С нами Бог! С нами! (И далее зачем-то на весь храм протяжно, как на причастии.) Тело Христово-о-о прими-и-и-те! Источника бессмертного вкуси-и-ите! (Слёзы радости текли по щекам.)

Замёрзшую Мэри бросило в жар. Она видела это, как Поэт упал (и сердце её замерло в страхе), и как царские двери открылись, а во всём храме воздух сгустился и дрогнул, и волны Благодати покатились по храму. И ожил её любимый Поэт! Ярче, ещё ярче вдруг вспыхнули свечи все в храме! А волны тепла и радости вошли в её тело и объяли всю душу её, и всех рядом стоящих.

Юродивый кричал: «Святый Дух с Ангелами в купол храма вошёл! Ангелы! Ангелы!» И наверх указал! Мэри стало жарко, и она заплакала от счастья. А волны благодатного счастья и радости опустились на храм!

Постник в шоке шептал:

— Идут Ангелы! Идут!

Мэри потрясена. Она оглянулась и увидела, что все художники разом выдохнули и тоже крестились, улыбались и плакали. А Постник протягивал вверх ладони. Как и Юродивый, он видел Ангелов! Двое свидетелей! И все вокруг истово разом молились, крестились — некоторые на коленях в слезах, а кто-то в шоке застыл в радостном изумлении, плакал и не мог говорить.

И все в смятении видели, как ожил Поэт! С большим трудом, шатаясь, держась за аналой, он поднялся с пола, устало положил голову на икону и книгу, и тихо в слезах прохрипел:

— Любишь меня. (Поэт с трудом отошёл в сторону и сел у стены.)

На освободившееся место Поэта бросился Постник монах — вперёд к аналою, упал на колени под куполом перед иконой, вверх руки поднял и со слезами закричал на весь храм, на всю русскую землю:

— Свершилось!

Глава 14

Дети Господа Бога

Руки тряслись у Постника от восторга и шока, и слёзы радости безудержно текли по щекам и капали вниз, свечи горели, а он, в шоке, плача, тихо всё сам себе повторял:

— Свершилось… Свет! Свет! Ангелы с небес… Свершилось! Простил Он нас всех. Слава Тебе, Господи, слава! (Постник рыдал.) И меня простил… Меня, самого грешного.

Мэри, и девушки, и все вокруг плакали от счастья. Мэри хотелось прыгать, как девочке, со свечами, бегать по храму, кричать от радости и хлопать в ладоши. Душу её переполняла волна блаженства и поднимала наверх! Она размахивала руками со свечами, а свечи не тухли! Поэт тихо, в полуобморочном состоянии, прошептал: «Слава тебе». А у Юродивого все руки были закапаны воском от свеч. Он низко кланялся, поцеловал пол храма, затем встал, крепко обхватил обожжёнными руками Поэта и повёл его, полуживого, из храма на мороз — подышать. Поэт был как в тумане. На воле он взглянул вверх: «Господь помиловал!» и упал от бессилия. Но Юродивый вовремя поддержал друга и прошептал:

— Святой и Ангелы с нами!

В храме царила великая радость. Все как один художники опустились на колени на ковёр рядом с монахом. Они ощущали огромное счастье в душе, и все осознавали истину — Дух Святой посетил их храм!

Постник проникновенно в слезах запел акафист:

— Слава Тебе! Показавшему нам Свет.

Слава Тебе! Возлюбившему нас любовью глубокой, неизмеримой, Божественной.

Слава Тебе! Осеняющему нас Светом, сонмами Ангелов и святых.

И не вменил нам грехов…

Все были в изумлении, и по щекам текли слёзы радости. Мэри с трудом держалась за стену — она не хотела уходить из прекрасного недорасписанного каменного храма. Все перецеловались, обнялись; счастье читалось на лицах и художников, и девушек, и молодых женщин. Постник на коленях продолжал петь и тоже светился от счастья. Мэри одновременно ревела, и улыбалась, и, как дура, не могла успокоиться от нахлынувших чувств. Казалось, что даже каменные стены радостно плачут от счастья!

И все ликовали:

— Теперь с Божией помощью дело пойдёт!

— Простил нас Господь.

— Благодать!

— Благодать!

Мэри с улыбкой кивала и не могла произнести ни слова. Юродивый заглянул в двери:

— Братья, выйдите и вдохните морозного воздуха, почувствуйте Благодать и свободу в душе. И всем родным Благодать понесём! (И улыбнулся.)

Все в радостном потрясении от случившегося выходили из храма. Молодого Художника пришлось с трудом поднимать с колен (сам он встать не мог) и вывести его в слезах под руки на улицу. В храме остался только Постник-монах.

На воле ещё несколько секунд все в шоке не могли говорить. Потом людей охватили восторг и радость, и они всё ещё шёпотом, будто боясь спугнуть Благодать, делились:

— Неужели я это видел? О Господи, Благода-а-ать!

— Смотрите — снег пошёл!

— Благодать! Я завсегда это чувствую.

— Постойте! Дайте и я скажу. Я! — затараторил Молодой Художник. — Я в Иерусалиме был! В прошлом годе на Пасху летал, да, я видел Благодатный огнь в Храме Гроба Господня, и я Благодать ощутил. А тут так же, о Господи! Всё то же самое, как в Храме Господнем, только божественный луч пошёл сверху вниз! Бам! И в нашем храме меня разрывает всего изнутри! Аж, вжа-а-ах! И сердце бах! Ба-бах! И свечи жарче и ярче! О Господи! И это так же — Allegro con fuoco, воистину, Боже, я Благодать ощутил, как в храме гроба Господня в Иерусалиме! Точь-в-точь сегодня так же почувствовал я! О Боже, я видел свет — столб света под куполом вниз на Поэта! Ох, я сразу понял — божественный Свет, и он же и в меня вошёл, Свет! Свет будет на фресках моих! Ах, Господи, я счастлив! А-а-а-а! Как я счастлив! Мама, я храм распишу! Мама, мамочки…

Молодой художник не мог остановиться, сбивчиво говорил и прыгал, и плакал от радости. На душе у всех был праздник — художники радовались, как дети, кидали шапки вверх, обнимались, и все кричали друг другу:

— С нами Бог! С нами!

— Простил Господи нас!

— И даже Митрополит с нами молился! Господи — чудо!

Поэт, бледный и уставший, еле стоял на ногах. Юродивый поддерживал его и шептал:

— Спасибо, брат! Когда ты упал, ты же умер. Я видел — ты умер! А потом… Ты ожил? Живой же!

— Я молился и думал — помру. Встану ль с колен? Волна молитвы всё время со мной, а в конце — на разрыв, и воздуха нет, падаю, теряю сознание! Чую — смерть пришла! Но Ангелы перед глазами стояли… И задышал.

— То Святой Дух с Ангелами спустились с небес на тебя и на небо вошли. Божественный Свет! Оживил тебя Дух! И Храм оживил, и — вах! — Благодать разлилась, поселил Святый Дух Ангелов в Храме! Теперь фрески пойдут. Ах-хорошо-то-о. Всё через твоё спасение произошло! Все мы будто умерли и спаслись, недостойные, вместе с тобой. Этот Дар — божий подарок. Это Ангелы были! Я такого чуда не видел и более не увижу вовек! Мама, папа мои, я видел Ангелов! А-а-а!

— А где Постник?

— Что где? В храме — Ангелов бережёт.

— Слава Богу. Но в следующий раз за наглость Бог накажет меня-а-а, убьёт Он меня-а-а! Навечно убьёт! За самовольство моё, за грехи! Боже мой, прости Ты меня, прости, я больше не буду… За что Ты, Господи, любишь меня? А?

— Угодил ты Ему! Покаянием. Свет сверху лился на тебя, и Ангелы были, а Святой Дух вверх прошёл над тобою.

— Я больше не буду, не буду…

— Не плачь.

— Почему оживил? А? Я не Лазарь! Я хуже во сто крат! А, Юродивый? Брат?

— Братка, не плачь, Божья Матушка за тебя заступилась, Бог помиловал за молитвы Её! И Они любят тебя — не отпустили «домой».

— Не отпустили меня. Зачем-то и правда я нужен Ему?

— Значит, не всё ещё сделал! Ты, Поэт! Поэт на земле!

— А? На земле?

— Не отпустили тебя!

Поэт криво улыбнулся и, потрясённый, в шоке кивнул со слезами, добавил:

— Я не умер? Не отпустили?

— Ты нужен здесь!

— Зачем? А? Страшно подумать мне…

Юродивый успокаивал:

— Ну что ты, Поэт? Ну что ты, братка? Не плачь, радуйся!

И Поэт несколько раз глубоко вздохнул:

— Да, давай радоваться.

Рядом появилась Мэри:

— Поэт? Любимый!

Поэт притянул Мэри к себе. Она закрыла в объятьях глаза и улыбнулась для поцелуя. Поэт посмотрел на её лицо и улыбку:

— Ангел мой…

— Я не надеялась!

— Здесь надо верить, и только верить, мой Ангел… Ангел.

— Это ты Ангел мой! Люблю, люблю! Я обожаю тебя! (Она взяла его лицо в свои руки и бесконечно целовала.)

На Поэта накинули тулуп, и все обнимали его, благодарили, фотографировались с ним, снова обнимали его (и вместе, и по очереди), целовали, кричали от радости. Праздник был у людей! Будто раньше им не хватало кислороду, а теперь дали навалом его — дыши всласть, радуйся и живи. И все, кто был в храме и каялся, молился и пел, были в восторге от Благодати! И светились от счастья!

Когда люди немного отошли от потрясения, Художники весёлой толпой повели дорогих гостей за большой стол. Поэта торжественно несли на руках — он был ещё слишком слаб. Мэри нежно поддерживала голову любимого и, счастливая, постоянно наклонялась и целовала его. Вошли в трапезную, встали у большого стола, помолились перед обедом (суп и пельмени) и закусили. Все были счастливы! Девушки пили кагор, и Мэри выпила с ними. Юродивый был фантастически счастлив, и радостно всех обнимал, и кричал на весь стол, а все ему вторили.

Среди всеобщего ликования Поэт поднялся и сказал:

— Друзья, братья и сёстры! Что видели сегодня — сберегите в сердце своём, идите в храм и отдайте Богу что вы должны; и не говорите об этом неверующим, ибо затопчут; не хвастайтесь, ибо слетятся стервятники и будут клевать; а скажите об этом всем оглашенным, что приобщились к тайне Благодати великой. Иже ещё донесите до верных, чтобы тоже сорадовались, и берегли Благодать, и зажигали души свои с высочайших небес.

А Мэри радостно вскрикнула:

— У меня итальянские мурашки побежали по коже! Смотрите, посмотрите на руку мою! Смотрите же все!

Поэт, довольный, тихо сказал:

— Да, это чистая Благодать, это как золото, высшая проба.

А в ответ ему уже говорили:

— Спасибо, Поэт!

— Спасибо, брат!

— Вы самый… Вы самый!

— Стоп! Ещё раз скажете «самый» — и я в морду дам. На Литургии, на Евхаристии надо Благодать всем получать. Митрополит молился за вас! И я из-за вас чуть не умер! Запомните, братья, вся слава только Ему. А Благодать божия, да, она теперь с вами (и улыбнулся устало), берегите её.

— Да! — пообещали хором.

Все разом воодушевлённо и радостно кричали, и прыгали, как дети, и весело, восторженно говорили с Поэтом, обнимались с ним, фотографировались и хотели с ним выпить. А он вымученно всем улыбался:

— Что-то сердце тихо бьётся.

Мэри тут же забеспокоилась:

— Давление упало? Эй-эй-эй! Пожалуйста, быстрее сварите кофе Поэту! Кофе! Ему срочно нужен кофе, и обязательно с солью и с перцем! Чёрный, горячий!

— Может, валидол?

— Нет-нет, кофе подайте!

Сварили кофе и осторожно, стараясь не расплескать, поднесли драгоценную чашку. Поэт посмотрел на Мэри, и она его поцеловала, а он сказал:

— Радость моя… Обнимают, а я там и словно над обрывом стоял, и на реку смотрел, а меня Ангелы за руки сзади держали, упасть не давали, а Господь Бог будто перед глазами стоит, и я на коленях Его умоляю, в голос прошу. Наверное, ради этих дней и живу. А?

— Ты просто устал, милый… Устал.

— Смертельно устал. А ведь я, как последний трус, всю дорогу переживал, мучился, думал, что не смогу, не получится, и зачем всё это мне. Пробитое колесо и мусор строительный, краски — всё мне мешало… Я иногда думаю — больше не смогу, не выдержу, упаду, разобьюсь! Ан-нет, Бог по молитвам моим даёт силы ещё и Благодать. А теперь хорошо?

— Чего ты боишься? Я же с тобою.

— Ты всегда со мной, — с улыбкой сказал Поэт. — Отними у меня сны о тебе — я умру.

Мэри снова и снова целовала Поэта. Она очень гордилась Поэтом и так любила его, что ей хотелось прямо здесь отдаться ему. Поэт мелкими глотками пил горячий кофе и улыбался, усталый, счастливый. А на столе стоял огромный самовар, и за столом царила всеобщая радость, все одновременно говорили, улыбались, смеялись, обнимались… Среди общего восторга и веселья выдохшийся Поэт тихо произнёс: «Чуток отдохну» и прилёг на колени к Мэри. Она гладила его волосы, а он сразу заснул.

…Постник был ещё совсем молодой парень, и, когда его сменил в молитве Молодой Художник, он, счастливый, вышел из храма, со Сторожем на паперти вздохнул и сказал:

— Потрясающе! Чудо! Свершилось, Благодать разлилась. (Перекрестился несколько раз.) Ох! Я не знаю… Как? Я не знаю, какую дверь Поэт открывает. Но я всей душой почувствовал, дар речи потерял, мог только молиться, упал на колени и только молитву твердил.

— Ох, да-а-а уж! — подтвердил старый Сторож.

— А Поэт ещё жив?

— Я видел — живой, живой он. Художники в трапезную его понесли.

— Я боялся — помрёт. А я говорил ему всю дорогу, что трудно, но надо, а он усталый был и недовольный, невыспавшийся. А когда вошёл в храм, то это был уже не Поэт, а кремень. О-о-о, и он, Блаженный, как упал на колени и в голос звал, просил, умолял. А когда и вовсе на пол упал, я подумал — умер же он! Умер! На небо ушёл… Эх, а теперь радость, счастье, друзья! О Боже, божественное счастье во мне. Господи, я же ради этого жил целый год! С самого входа в монастырь. И дождался! Ах, нереально! Меня трясёт до сих пор. Гляди, Сторож, смотри — руки трясутся от радости! О-о, я это запомню на всю жизнь! Ох, теперь, Сторож, будут красивые фрески на куполе! Будут!

— Пойдуть фрески, пойдуть красивые. Истинный крест!

— С Божией помощью дело пойдёт! Благодать.

— Да-а-а, божественно, Благода-а-а-ть, Благодать. Пойдуть фрески, пойдуть.

Постник в рясе шёл в сопровождении Сторожа, и много, восторженно рассказывал и пересказывал, и не мог остановиться, а Сторож кивал. От храма они пришли к народу, к столу, и тут Постник с удивлением увидел — Поэт спал за столом на коленях у Мэри. И тогда он захлопотал, запричитал и скомандовал всем:

— Осторожно вы! Ради Бога! Несите в машину, он же дитя Бога. Осторожно же!

— Все мы дети Бога.

— Я так не думаю! Осторожно, говорю вам, несите. Через Поэта прошёл божественный ток, это мы были грешные, а теперь святой Дух на нас отражается. Тихонечко вы! Тихо-тихо-тихо, вот так. Несите в машину его. Да осторожно же вы!

Спящего Поэта всем миром бережно несли на руках до микроавтобуса и уложили на задний диван как самое дорогое дитя. Обожание полное! Все хотели непременно нести его и хоть пальцем дотронуться до него. Если бы Поэт не уснул за столом, его растащили бы на сувениры!

Постник продолжил командовать:

— Отойдите же! Осторожно же! Подушку несите. Где подушка? Ну, слава Богу.

Подушку уже подали в руки Мэри. Она нежно и бережно положила голову спящего Поэта на подушку и тихо поцеловала его.

Постник решил быстрее вернуться в свой храм, пусть недорасписанный, холодный, но теперь радостный, хранилище Ангелов и Благодати божественной. Он хотел непременно вернуться в Храм и остаться там подольше, радоваться и молиться, работать и штукатурить. Счастливый, он, конечно, понимал, что был не настоящим монахом, а только послушником, учеником и алтарником, и ему вместе с художниками предстояло ещё долго работать и расписать храм. А на Пасху вместе с Настоятелем и с художниками в присутствии Спонсоров из Москвы надо провести праздничную пасхальную службу. И если раньше он не верил, что так и будет, то сегодня искренне уверовал — да, так и произойдёт! Сам Господь Бог взял храм под свой личный контроль и опеку. Аллилуйя! Постнику не терпелось поскорее вернуться в свой храм. Он уже трижды поклонился спящему Поэту, а потом Юродивому земными поклонами, крепко обнял, поблагодарил их за помощь грешным братьям и, радостный, скорее побежал в храм.

Постник, коротко стриженный, с ещё маленькой кучерявой бородкой, летел по улице без шапки. И вдруг что-то толкнуло его в грудь и остановило! И лёгкая неземная радость вновь охватила Постника, и он удивлённо услышал сладостный звон — колокола ударили на колокольне. И будто из ведра его елеем облили. И заплакал от счастья Постник в рясе, и от великой Благодати шептал:

— Благодать-то какая! Господи Боже мой, я тоже Дитя Бога. Я теперь тоже Дитя Твой. Боже, простил меня, простил! Я видел, ощутил Твою Благодать. О, радость во мне! Ангелы, Ангелы! Расскажешь кому — никто не поверит.

Стоял и не мог ни говорить, ни идти, плакал радостными слезами и беспрестанно крестился монах. Бог простил все грехи его тяжкие, явно послал Благодать! Стоял и улыбался самый счастливый человек на земле. А вокруг — зима белая, снежная, и мороз крепчал, а ему, счастливому, всё было жарко, и отчего-то очень хотелось летать, и непременно высоко-высоко. Так и стоял без шапки, и улыбка от уха до уха. Расстегнулся и счастливо и сладко вздохнул:

— Эхма! Какой радостный день! Ура-а-а!

Воздух вокруг был чистый и сладкий, и оказалось, что для радости, счастья не обязательно ему, Постнику, быть знаменитым артистом или богатым банкиром, быть модным футболистом или купаться в лучах славы популярным певцом. Сегодня он был истинно счастлив в старом неотремонтированном храме, далеко от Москвы. Весь год Постник пребывал в послушании и мечтал, что когда-нибудь божиим словом будет лечить людей, крестить и заблудших спасать, крестом изгонять бесов из грешников, и побеждать бесплотных врагов, молиться за Патриарха, за Президента и воинство, за весь российский народ, и этим он Россию спасёт от набегов и бед, и от разорения. И будет он Воин Света Божественного из армии Христа и будет биться с бесами и прогонять супостатов. А если предстоит умереть, то обязательно как Поэт — за людей и за друзей в геройском поступке! А ещё мечтал Постник, что будет ощущать Благодать — сладкую, как мёд, и лёгкую, словно полёт Ангела, и душа его счастливая тоже будет летать. Но до сего дня или грехи мешали ему, или его маловерие, но Благодать была очень слабенькой. А сегодня впервые он ощутил в полную силу на себе Благодать и любовь Отца Господа Бога к нему, простому монаху послушнику. До слёз радости и до самой глубины юной души эта божественная любовь сейчас сотрясала и грела его. Хотелось пить. Монах рукой зачерпнул снег, в рот положил и стал его есть. И казалось ему, что слаще и вкуснее этого снега он ничего не едал. Постник улыбался во весь рот, а колокола забили звонче, сильнее, и поплыл по всей округе праздничный проелейный святой перезвон. «Благодать! Благодать!» Это поди Сторож храма, звонарь, от Благодати на радостях ударил в колокола «Пасхальное Воскресение». И от счастья Постнику захотелось всех сразу обнять. Он искренно верил, что может летать, и огромная душа его теперь не помещалась вся в нём и радостно кружила над ним:

— Боже мой! Боже!.. Счастье, — шептал монах. — Слава Тебе! Слава Тебе! Много ли надо для счастья? Много, много внутри! Благодать и колокола! Мама, мамочка моя покойная на небесах, слышишь ты, как я счастлив? Я Счастлив! О, Господи Боже! Стоп, стоп! Господи Боже, так вот же — я понял себя, я хочу быть Батюшкой и служить Иереем в этом храме чудесном, в храме моём вместе с Ангелами служить Литургии, Молебны, Вечерни! О, Господи, вот же то, что мне надобно, и Бог всемилостливый специально меня привёл в этот храм! И заставил меня работать и его штукатурить весь год, а сегодня… О, Господи! Конечно же, непременно, я умолю Настоятеля направить меня в семинарию! И я буду Иереем счастливого храма. У меня будет жена, детки и Ангелы! Ах-ха-ха-ха! Мои Ангелы свыше! Ага-а-а!

Со стороны было видно, как радостно размахивал руками, кричал и смеялся юный послушник в рясе, и алые щёки его растянулись в счастливых улыбках. Постник улыбался, а перед ним стоял его храм с Ангелами, снег и мороз — и всё для него, это рай на земле. Сегодня впервые для него пели Ангелы… Пели в грешном земном мире его.

Неожиданно Постник заметил женщину, что сидела на скамейке и плакала. В её трясущихся от личного горя руках была недокуренная сигарета. Постник встал рядом и, улыбаясь, спросил:

— Ты чего плачешь?

— Эх-х-х, парень… Счастья больше не будет. Нет, не-бу-дет. (Затянулась сигаретой.) Впереди только лямку тянуть: и детей, и мужа умирающего и злого. Безнадёга, ничего впереди. Понимаешь? Парень? Ни-че-го. И больно. Обидно мне! Жизни нет, и не будет радости больше, и плакать хочется. Эх! Все мечты, что были, ушли и не сбудутся, нет… нет… Плакать хочется, парень, мне, плакать. Я в стену упёрлась, впереди только… Эх-х-х, парень… (Она курила и плакала.) Тоска-а-а.

— Не плачь же! Пошли со мной, сестра, обещаю — жизнь твоя наладится.

— Ну что ты говоришь, парень? Что ты в жизни понимаешь?

— На колени встану — пошли, дело делать.

— Ты дурак? На какое дело зовёшь?

— Очень важное дело! Будешь свечками торговать, записки о здравии принимать, полы мыть и о здравии мужа молиться. И детей с собою возьмёшь, побегают, с Богом поговорят. Ты просто не представляешь, сестра, как мне сейчас хорошо! Пошли со мной, пошли налаживать жисть твою…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Трудно быть Ангелом. Книга Вторая. Роман-трилогия предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Песня американской певицы Lady Gaga.

2

Авторы: David White / John Madara.

3

Автор-исполнитель, поэт и композитор Christophe Maé.

4

Урождённая Нарци́сса Фло́ренс Фо́стер — американская пианистка и певица (сопрано), одна из самых первых представительниц «маргинальной музыки», ставшая известной благодаря полному отсутствию музыкального слуха, чувства ритма и певческого таланта.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я