Глава IV
Король Генрих VIII и посланник Шапюис
— Ну-с, о чем вы хотели поговорить со мной? — спросил Генрих VIII вошедшего посланника.
— Я хотел, разумеется, прежде всего выразить вашему величеству чувство моего глубочайшего уважения, — отвечал Шапюис, подходя к королю со всем высокомерием истинного испанца. Его своеобразный национальный наряд из дорогого бархата с причудливыми вышивками ослеплял своей роскошью.
— Я не в силах смотреть без отвращения на эту пестроту! — проворчал король. — Каждый раз, когда я вижу перед собой испанца, мне приходит на ум, что я вижу дьявола! Я старался убедить Екатерину одеваться проще, но она продолжала следовать своей глупой национальной моде.
— Вы, по-видимому, чувствуете себя не совсем хорошо? — спросил Шапюис.
— Да, у меня немного болит голова… — отвечал сонно и нехотя король. — Но это пустяки, — поспешил он добавить, встревожившись при мысли, что его могут счесть больным. — Я устал от охоты, я пять часов провел в седле, а это, как хотите, довольно утомительно!
— Я желал от души застать ваше величество в полном здравии и в хорошем настроении духа, так как спешил явиться к вам с весьма радостной вестью…
— Какая же это весть? — спросил быстро король.
— Император Карл Пятый одержал новую блестящую победу: он взял штурмом Гулетту! Тунис сдался ему, Барбарусса бежал, и десять тысяч христианских семейств, попавших в неволю, получили свободу!
— Как? Он вступил в Тунис и овладел Гулеттой? — вскричал Генрих VIII, вскочив с кушетки.
— Да, император сделал это, — отвечал посланник, скрывая радость под маской адской невозмутимости.
— Ну, поздравляю вас, — сказал холодно Генрих, делая над собой громадное усилие, чтобы подавить досаду, вызванную известием об этом славном подвиге, и глубокую зависть к славе императора Карла. — Вы знаете, вероятно, подробности этих важных событий?
— К сожалению, нет. Мне известны пока только главные факты… Позвольте изложить их вашему величеству. Когда флот наш выступил из порта Калиори, командование им было поручено Антонио Дориа, а сухопутные силы возглавил маркиз дю Гваста…
— Я все это знаю, рассказывайте дальше! — перебил король нетерпеливо.
Посланник помолчал и продолжал все тем же невозмутимым тоном:
— Несмотря на упорное сопротивление турок, запершихся в форте, и почти беспрерывное нападение мавров на лагерь осаждающих, Гулетту взяли штурмом. В ней нашли триста пушек.
— Триста пушек? — воскликнул изумленный король.
— Испанцы овладели неприятельским флотом, и им досталось ровно восемнадцать кораблей. Узнав об этом громадном поражении, Барбарусса решил выступить из Туниса и дать нам бой. Когда стало очевидно, что испанцы побеждают, он решил вернуться и запереться в городе, но местные жители, спасавшиеся беспорядочным бегством, преградили ему дорогу, а христиане, пользуясь благоприятным случаем освободить себя от неволи и плена, успели в это время овладеть цитаделью. Барбарусса понял полную безвыходность своего положения и бежал в город Бонну.
— Да, нельзя отрицать, что смелость и находчивость христианских невольников оказали испанцам громадную услугу! — сказал с улыбкой Генрих, обрадованный случаем бросить тень на славу императора Карла.
— Все дело заключалось в успехе при Гулетте! — возразил посол. — Тунис слишком обширен, укрепления его недостаточно прочны, а его население состоит из людей разных национальностей. У Барбаруссы не было возможности выдержать осаду!
— Ну а на что рассчитывает мавританский султан, который шел все время за испанской армией с протянутой рукой? — спросил Генрих VIII с презрением.
— Мавританский султан никоим образом не унижался! — отвечал Шапюис. — Император отнесся к нему с уважением и вернул потерянный престол.
Король расхохотался, но это был принужденный смех.
— Как! Вы возвели на трон Мулей-Гассана? — воскликнул он насмешливо. — Вы заставили драться сицилийцев и немцев ради магометанина? В результате оказывается, что император Карл, руководствуясь желанием вернуть на престол этого неизвестного и ничтожного мавра, созвал под свои знамена весь цвет благородного испанского дворянства, что он ради него обратился к сокровищнице папы, призвал на помощь флот Генуэзской республики и самого известного из его адмиралов и предложил участвовать в предстоящем походе даже мальтийским рыцарям! Я начинаю думать, что ваши сообщения не более как шутка, но, право, эта шутка не остроумна!
Шапюис был оскорблен до глубины души.
— Император Карл Пятый, — отвечал он надменно, — позволяет себе смеяться и шутить только при своих победоносных войсках, это знает весь свет!..
— И я узнаю это, когда французский король завладеет Миланом! — заметил колко Генрих.
Он взглянул на посланника и сделал ему знак, что время аудиенции подошло к концу и что ему остается лишь выразить благодарность, откланяться и уйти!
Посланник понял знак, но он еще не высказал всего того, что хотел сообщить королю.
— Вы, кажется, желаете, чтобы я немедленно ушел, — произнес он почтительно, — а потому позвольте просить ваше величество определить мне час, в который я бы мог, не беспокоя вас, явиться к вам по делу, которое касается в одинаковой степени и чести и спокойствия моего повелителя.
«Я знал, что мне придется испить эту горькую чашу!» — подумал с досадой король, но счел более удобным для себя дослушать до конца сообщение посланника, а не назначать ему вторую аудиенцию.
— Говорите! Я слушаю! — произнес он отрывисто.
— Повинуясь желанию моего повелителя, я должен против воли просить ваше величество улучшить положение королевы Екатерины…
— Вы опять называете ее королевским титулом! — крикнул гневно король и ударил с размаху кулаком по подушке.
— Искренне сожалею, что слова мои вызвали у вас раздражение, но мой долг заставляет меня повторить еще раз, что вы, ваше величество, поступаете с ней несправедливо, — сказал твердо Шапюис, не обратив, по-видимому, никакого внимания на гнев короля. — Августейшая дочь Фердинанда Испанского и супруги его Изабеллы Кастильской и тетка Карла Пятого не должна жить в изгнании и почти в нищете. Она просит, как милостыни, у вашего величества позволения увидеть единственную дочь, но вы не обращаете никакого внимания на ее мольбы, и скорбь сведет ее в могилу!
Шапюис остановился в ожидании ответа, но король продолжал капризничать, дуться и молчать. Зная его упорство, посланник продолжал тем же бесстрастным тоном:
— Зачем ваше величество отказывает этой августейшей принцессе в желаемом свидании, которое вдобавок не сопряжено ни с какими неудобствами!
— Ни с какими неудобствами! — воскликнул Генрих. — Вам, мессир Шапюис, очень легко сказать: «Это не сопряжено ни с какими неудобствами!» Вам неизвестен характер этих дам, а я знаю наклонности и матери и дочери… Пусть Екатерина даст торжественную клятву называться не иначе, как принцессой Галльской, и, если она хочет склонить меня на уступки, пусть она не подписывается так, как она подписывается сейчас в своих письмах ко мне.
— Вы должны извинить ее, ваше величество, и принять во внимание, что особе с такими возвышенными чувствами трудно свыкнуться с мыслью, что она перестала быть законной женой и заняла двусмысленное положение в свете: эта мысль оскорбительна для ее самолюбия!
— Пусть! Это не убедит меня исполнить ее просьбу! — сказал с сердцем король. — Пусть она уезжает скорее в Аранжую! Южный климат полезен для больных!
Посол был возмущен бессердечием английского монарха.
— Хоть юг и полезен для подобных больных, — отвечал он с надменно-презрительной улыбкой, — но вашему величеству, вероятно, известно, что принцесса не в силах совершить путешествие: ее дни сочтены, и если вы не знаете, что королева при смерти, то я считаю долгом доложить вам об этом прискорбном обстоятельстве и прошу вместе с тем у вашего величества позволения отправиться немедленно в Кимблтон. У вас нет, разумеется, ни малейшего повода отказать мне в этой просьбе?
— Конечно, — отвечал апатично король. — Поезжайте в Кимблтон навестить Екатерину, и когда вернетесь, расскажете мне, как она поживает.
Он быстро отвернулся к стене, и испанский посланник вышел тотчас из комнаты.
