Глава II
Екатерина Арагонская
Английской город Кимблтон раскинулся на склоне зеленого холма, от подножия которого тянулась огромная плодородная равнина, испещренная быстрыми и светлыми ручьями. Население этой благословенной местности занималось исключительно обработкой земли да еще овцеводством; красильное искусство доведено было почти до совершенства, и пурпурный цвет одежды местных женщин придавал красоте их еще больше блеска.
Нрав у жителей был мирный, и никакие смуты не нарушали покой в этом укромном уголке. Кимблтон считался едва ли не самым непопулярным и отдаленным городом Старой Англии, и, когда на политической арене происходили события, привлекавшие всеобщий интерес, он принимал в них только пассивное участие.
Живя без смут, крамол, интриг, мирные обыватели понятия не имели не только о дворцовых нравах, но и об особе своего короля. Совершенно довольные своей скромной долей, они считали, что обязаны ему своим благоденствием, и только предписания о взносе податей, вывешиваемые изредка в самых людных местах администрацией, напоминали им о том, что повелитель Англии — король Генрих VIII.
Настал, однако, день, когда в тихом Кимблтоне обнаружились признаки всеобщего смятения; горожане суетливо сновали по улицам, дома гудели от шумных, оживленных толков, и женщины были сильно взволнованы и словно обижены.
— Королева!.. В Кимблтоне? — восклицали одни с состраданием.
— Да, кто бы мог подумать, — говорили другие, — что она, Екатерина, супруга короля и королева Англии, переселится когда-нибудь в Кимблтон?
— Королева? — допытывались изумленные девушки. — Она, верно, красавица!.. Король приедет, верно, тоже скоро в Кимблтон?
— Зачем ему Кимблтон? — возражали с негодованием женщины. — Он развелся со своей законной женой и вступил в брак с другой!.. Но первая была и будет английской королевой, а вторая останется, что там ни говори, просто наложницей!..
— Чего вы расшумелись? — унимали мужчины расходившихся женщин. — Нам ли судить нашего короля?
Негодование женщин усилилось от этих замечаний.
— А почему же и не нам? — возражали они. — Королева останется законной женой, пока она жива, но она так слаба, худа и бледна, что ей не перенести такого испытания!
Но время, примиряющее бедное человечество с любым положением, усмирило и бурю негодования, вызванную в мирном городке приездом королевы; сострадание к ней было, как и прежде, глубоко и сердечно, но оно проявлялось менее эмоционально.
Королева жила в уединенном домике. Она была больна и телом и душой, но никогда не жаловалась. Когда она входила по воскресеньям в церковь, горожане почтительно расступались, и она принимала эту дань уважения с той мягкой благосклонной и обворожительно-приветливой улыбкой, которая, бывало, вызывала восторженные и радостные крики у народа, когда она появлялась на роскошных празднествах, окруженная разодетыми придворными, во всем очаровании красоты и блеске власти. Но счастье переменчиво, и теперь королева Англии одна, без свиты, шла в церковь по извилистым улицам, нередко спотыкаясь о камни жалкой городской мостовой; иногда у нее не хватало сил дойти от домика до церкви.
Прошло уже несколько дней, как никто не встречал Екатерину на улицах, но это не привлекло внимания обывателей. Была в разгаре страда, все уходили в поле еще до восхода солнца и возвращались к ночи, разбитые от усталости; городские события в это время никого не интересовали.
Время близилось к полудню. Огонь в очагах уже давно погас, дети угомонились и спали крепким сном после сытного завтрака, а пожилые женщины, не ходившие в поле, прикрыли все ставни и сели кто за прялку, кто за плетение кружев; улицы опустели, в городе воцарилась тишина, и человек заезжий легко мог счесть его вымершим.
Такая же тишина была в доме, где жила Екатерина. Королева спустилась со второго этажа и медленно шла к выходу. Она была одета в шитое серебром темно-красное платье — богатое, но уже изношенное. Королева несла плетеную корзинку с клубками шерсти различных цветов и вязальными спицами; она шла, опираясь на молодую девушку с чрезвычайно нежным, симпатичным лицом, исполнявшую при ней обязанности служанки.
— Вы сегодня заметно свежее, ваше величество! — промолвила девушка, не отрывая глаз от лица королевы.
— Напротив, — печально возразила Екатерина, — я сегодня слабее, чем была в эти дни, и опираюсь на плечо твое слишком бесцеремонно, так что даже боюсь…
— Нет, — перебила девушка, — опирайтесь сильнее! Я молода, здорова и готова отдать вам половину своих сил и здоровья!
Девушка подняла на королеву прекрасные, голубые как небо глаза, во взгляде этом читалось уважение, нежность, живое сострадание. Видно было, что девушка испытывала к королеве не только почтение, но и была привязана к ней. Отбросив со лба великолепные светло-русые волосы, она быстро открыла дверь небольшой столовой, выходившую в сад; но, когда яркий свет полуденного солнца озарил фигуру королевы и ее исхудалое и бледное лицо, глаза девушки выразили глубокую тревогу.
— Я вижу, что вам хуже! — заметила она. — Я принесу вам кресло, вы будете сидеть, а я стану работать!
— С удовольствием, Элиа, — сказала королева. — Я чувствую сегодня такой упадок сил, что не могу ходить.
Элиа побежала, проворная, как птичка, и принесла глубокое соломенное кресло, захватив при этом и подушку. По губам королевы промелькнула улыбка.
— Ты была бы искусным декоратором, Элиа! — произнесла она.
— Я готова сделаться всем на свете, лишь бы вам было удобно и покойно.
Девушка пододвинула кресло к стене, увитой снизу доверху виноградом, и, заботливо усадив в него больную, села у ее ног на густую траву.
— Посмотрите! — сказала она, указывая на дальний конец сада. — Я посадила там много фиалок: я думала, вы полюбуетесь ими.
— Благодарю тебя, Элиа! Я увижу их завтра, если мне будет лучше!
— Мне обещали прелестный белый розан с алой сердцевиной. Я его посажу под вашим окном; у меня будут к осени семена всех цветов, мне их обещали дать… Очень грустно, что у меня нет средств!.. — проговорила девушка, надув алые губки. — Будь у меня деньги, я бы сумела так украсить этот садик, что вы бы не узнали его!
— И ты полагаешь, что из него вышло бы восьмое чудо света? — спросила королева.
— Нет, — отвечала тихо и задумчиво девушка. — Но он бы стал хорошеньким, уютным уголком. Я вполне сознаю, что все это выглядит жалко после той роскоши, к которой вы привыкли! Мне не раз рассказывали о Гринвичском дворце и его садах…
— Не напоминай мне о прошлом, дитя! — сказала королева. — У меня и без того тяжело на душе! Я так страстно желаю увидеть мою дочь… но мне снова откажут в этом великом счастье. Страшно подумать, Элиа, что я не видела ее уже несколько лет и что на все мои просьбы хоть взглянуть на это дорогое и милое создание нет ответа. Ты упомянула о Гринвичских садах!.. Она бегала в них — беленькая, веселенькая и легкая, как птичка, и садилась потом, как ты, у моих ног; русые кудри спадали ей на плечи, а я гладила с нежностью и гордостью эти чудесные волосы!..
— Так вы любите дочь свою больше всего на свете? — спросила резко Элиа, и даже человек не совсем проницательный подметил бы в тоне ее ревность.
— Люблю ли я ее? Какой странный вопрос! — сказала королева. — Она — моя жизнь, хотя жизнь эта быстро клонится к закату; она — моя надежда, хотя мои надежды опали, как лепестки увядшего цветка!.. Все чувства меняются, Элиа, но только не это; оно крепнет с годами, вмещая в себя и сочувствие, и терпимость, и готовность на всевозможные жертвы. Нет, Всевышний вложил частицу Своей любви в материнскую любовь, и когда наступает торжественный момент расставания с жизнью, отец и мать поднимают с усилием руку, чтобы благословить в последний раз детей.
Королева была не в силах продолжать; ей стало трудно дышать; она плотно прижалась к высокой спинке кресла и закрыла глаза. Но не прошло и минуты, как рыдания Элиа заставили ее изменить позу.
— Что с тобой, дитя? — спросила Екатерина с очевидной тревогой.
— У меня никогда не было матери, — отвечала девушка, — и я почти свыклась с отрадной мыслью, что вы замените ее… Когда вы засыпали, я садилась возле вашей постели и невольно думала: «Это не королева. Она бедна так же, как и я; у нее, как и у меня, нет никого на свете. Если бы она нуждалась в хлебе насущном, я сумела бы добыть его и поделиться с нею, но у нее есть средства на пропитание, и мне остается только любить ее с беспредельной преданностью!» Вы постоянно говорите о дочери, но я ее не знаю, а любить незнакомого человека едва ли возможно. Неужели вы думаете, что, живя в сиротском приюте, я не знала, что обязана вам всем? Я была привязана к вам уже в те далекие времена, когда вы приезжали в приют в белом атласном платье, подбитом горностаем, ослепляя блеском бриллиантов. Вы скрывали от нас, что мы, дети, существуем только благодаря вашим заботам, но это открылось помимо вашей воли. Когда вы потеряли власть в королевстве, нас выгнали на улицу, не заботясь о том, что у нас нет ни крова, ни хлеба насущного; я оказалась счастливее других: мне представился случай добраться до Кимблтона. Когда я пришла к вам в этот маленький домик и вы согласились взять меня в услужение, вы спросили: «Скажи, милая, сколько бы ты желала получать за свой труд?» Я уже готова была сказать вам: «Мне ничего не нужно!», но рассудок подсказывал мне, что вы не захотите принять меня в свой дом на подобных условиях, и я ответила: «Один фунт в месяц». Вы, конечно, не знали, что я испытывала, когда получала от вас это скромное жалованье! Ведь вы могли подумать, что мною руководит корысть, а я, не задумываясь, отдала бы за вас жизнь!
Рыдания мешали девушке говорить.
— Ты совершенно права! — сказала королева, тронутая печалью и преданностью Элиа. — Когда ты явилась с предложением услуг, я действительно подумала, что видела тебя когда-то прежде!.. Зачем ты скрыла это? С той поры все изменилось, я столько пережила и передумала…
— Что вам, естественно, было не до меня! — докончила девушка с горечью.
— Ты упрекаешь меня? Но, насколько помню, я никогда не обидела тебя ни словом, ни поступком.
— Никогда! — воскликнула с воодушевлением девушка. — Но объясните мне, кто была моя мать?
— Я не могу ответить на подобный вопрос: ее имя, дитя мое, известно только Богу… В Лондоне на самых людных улицах часто находили подкинутых младенцев, и… я делала все, что от меня зависело, для этих беспомощных и несчастных созданий. Больше я ничего не могу сказать, Элиа!..
— Так и меня нашли на улице?
Королева хранила молчание.
— Вы не отвечаете, — продолжала все так же пылко девушка, — но вы не отрицаете, что нашли меня на улице, что вы дали мне кров, одежду, пищу и даже позаботились, насколько можно, о моем образовании. Кого же мне считать матерью? Разумеется, вас! Кому я обязана всем? Исключительно вам!
Уступая порыву, Элиа обвила обеими руками стройный стан Екатерины.
— Никто в мире не посмеет разлучить меня с вами! — воскликнула она. — Мне нет дела до вашего королевского звания, я обязана вам настоящим и будущим, я буду вас любить помимо вашей воли, я готова мести улицы и таскать камни, лишь бы вы могли жить спокойно и не испытывать лишений.
Печальная улыбка промелькнула по лицу королевы; притянув к себе девушку, она поцеловала ее в лоб.
— Так скажите же мне, что я имею право считать вас матерью! — настаивала Элиа, держа в руках мелкие коралловые четки, прикрепленные к пряжке кушака королевы. — Дайте честное слово, что с этого дня вы не станете платить мне деньги и что я постоянно буду жить при вас.
— Я даю тебе слово, — сказала королева, — но ведь ты видишь, что судьба против нас: я слабею чуть ли не с каждым днем; на прошлой неделе я могла добраться до места, где, по твоим словам, теперь цветут фиалки, а сегодня я не в силах пройти и двух шагов; пройдет некоторое время, и меня похоронят на Кимблтонском кладбище!
— Нет, вы будете жить! Вам нельзя умирать! — перебила ее встревоженная девушка. — Господь послал мне мать не для того, чтобы взять ее обратно!
— Да, но смерть не разлучит верующих в Господа: она не помешает мне молиться за тебя! И когда я уйду от земных испытаний, ты должна будешь передать моей дочери прощальный привет, и она позаботится о тебе!
— Если вас не станет, — проговорила девушка с невольным содроганием, — я буду странствовать, не ведая утром, где мне придется преклонить голову вечером. Случалось ли вам видеть отставшую собаку? Она рыщет по улицам, отыскивая след своего господина: в первое время она еще не чуждается людей; но дни идут за днями, хозяина нет, и собака становится свирепой и дикой; со мной будет то же, что с бродячей собакой!..
— Я надеюсь, дитя мое, что ничего подобного не случится, — заметила спокойно и строго королева. — Я верю от души, что ты займешь иное положение в жизни, и сделаю все от меня зависящее!
Элиа промолчала. Две слезинки скатились с ее длинных ресниц.
