II.
На утро после этой туманной ночи Чилькот проснулся около девяти часов, как-раз в тот момент, когда его слуга Ольсоп прошел на кончиках пальцев через комнату и поставил поднос с утренним чаем на столике у постели.
Несколько минут Чилькот продолжал еще лежать с закрытыми глазами. Сознание необходимости открыть их с утра, — твердо зная, что именно он увидит, когда откроет их, — давило ему веки нестерпимой тяжестью. Тяжелая спущенные портьеры, плотно закрытые ставни, большая комната с пышной обстановкой и строгим сочетанием красок, все странное на-строение туманной лондонской зимы и, главным образом, молчаливая, почтительная и почтенная фигура Ольсопа — все это внушало ему полный ужас. Он пролежал еще с минуту, не подавая виду, что проснулся; он видел, как осторожно ступал Ольсоп. Потом пришло неизбежное:
— Девять часов, сэр!
Он открыл глаза, что-то пробормотал и опять опустил глаза.
Слуга подошел к окну, медленно раздвинул драпри и раскрыл наполовину ставни.
— Надеюсь, сэр, что вы сегодня лучше спали, — мягко сказал он.
Чилькот натянул одеяло на голову, чтобы защититься от дневного света, хотя и очень бледного в туманное зимнее утро.
— Да, лучше, — ответил он. — В первый раз меня не душили кошмары. — Он вздрогнул, вспоминая о прежних ночах. — Да не говорите вы лучше об этом, не напоминайте мне! Терпеть не могу, когда говорят все об одном и том же!
Он сказал это очень неприветливо. У него часто проявлялась детская раздражительность в разговоре о самых безразличных мелочах.
Ольсоп безмолвно выслушал его раздраженный ответ. Он прошел через всю комнату и сложил в порядке платье своего господина. Это опять послужило для Чилькота предлогом, чтобы рассердиться.
— Да это черт знает что такое! — воскликнул он. — Надоело мне это вечное повторение одного и того же. Я уже ясно представляю себе, как вы в день моих похорон аккуратно приготовите мой саван. Бросьте все это и приходите через полчаса!
Ольсоп пристально поглядел на лицо Чилькота, почти исчезавшее в большой кровати. Потом он отложил сюртук, который держал в руках, и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он еще раз обернулся.
— Прикажете подать завтрак сюда, сэр, или сойдете вниз?
Чилькот натянул одеяло плотнее на плечи.
— Где угодно… нигде! — крикнул он. — Мне все равно.
Ольсоп тихо удалялся.
Когда Чилькот остался наедине, он сел в постели и поставил поднос с чаем на колени. Ему, очевидно, было трудно до боли сделать это движение. Он вынул платочек из-под подушки и вытер пот с лица; потом он поднял руку и, держа ее против света, стал разглядывать. Рука имела вялый вид и слегка дрожала. Он нервным движением поставил поднос на стол и соскочил с кровати. Быстро пройдя через комнату, он остановился у шкапа в стене и открыл дверцу. Оглянувшись вокруг себя, он протянул руку в глубину одной из полок. То, что он искал, было, очевидно, не трудно найти; он сейчас же отдернул руку, пошел от шкапа к столику подле камина и поставил на него пузырек с маленькими белыми лепешками. На столе стоял графин с виски, сифон и кувшин с водой. Он налил в стакан воды, прибавил немного виски, откупорил пузырек, боязливо оглянулся на дверь и потом с нервной торопливостью опустил нужное число лепешек в стакан.
Пока лекарство растворялось, он оперся одной рукой об стол и стал глядеть на пол, очевидно стараясь преодолеть свое нетерпение. Едва лепешки растворились, как он уже схватил стакан и опустошил его одним глотком. После того он снова спрятал пузырек в шкап и с легкой дрожью слова скользнул в постель.
Когда Ольсоп вернулся, Чилькот сидел, опершись на подушки; чашка с чаем стояла пустая на столике, и он держал во рту папироску. Раздражительность его исчезла. Он уже не так нервно двигался, глаза его блестели и бледное лицо имело более здоровый вид.
— Да, да, Ольсоп, — сказал он, — бывают разные минуты в человеческой жизни… Не все делается, как хочешь.
Ольсоп не стал поддерживать этот разговор и только сказал:
— Я приказал подать завтрак в маленькой столовой, сэр.
* * *
Чилькот завтракал в десять часов. Аппетит его был всегда очень слабый, а по утрам он совсем ничего не мог есть. Он положил немного рыбы себе на тарелку, но не дотронулся до неё. Потом он выпил две чашки чая, отодвинул стул, закурил свежую папироску и взял утреннюю газету. Он дважды развернул ее, дважды перевернул листы. Нерешимость сосредоточиться на определенной мысли парализовала его. Действие лепешек морфия сказывалось в большей твердости руки и взгляда, в укрепившейся власти над обостренной чувствительностью; но результаты были очень незначительны и непродолжительны. То время — шесть лет тому назад, — когда лепешки ободряли его ум, усиливали ясность понимания, укрепляли равновесие мыслей и действий, — это время отошло в прошлое. С ним случилось то же, что было, по его словам, с Лексингтоном: и в его жизни раб превратился в господина.
Когда он опять сделал усилие, чтобы, наконец, возбудить в себе интерес к газете, открылась дверь и вошел его секретарь.
— С добрым утром, — сказан он. — Простите, что я явился так рано.
Это был молодой человек лет двадцати-трех, с непринужденными манерами и очень живыми глазами. Его почтительность и предупредительность — он относился к Чилькоту, как к человеку, уже достигнувшему того, к чему он только стремился, — забавляла обыкновенно Чилькота, но иногда и тяготила его.
— Здравствуйте, Блессингтон, — сказал он. — Что опять произошло?
Он, по привычке, вздохнул и закрыл лицо рукой, ограждаясь от солнечного луча, который нежданно проник через туманный воздух.
Молодой человек усмехнулся.
— Дело идет о контрактах по рубке леса, — сказал он. — Вы обещали мне заняться этим делом. Ведь вы уже целую неделю медлите, а Крэк и Бернадж слезно молят дать ответ. — Он подошел в столу и положил бумаги, которые принес, на столик подле Чилькота. — Я очень жалею, что должен вас побеспокоить, — прибавил он. — Надеюсь только, что нервы у вас сегодня в порядке.
Чилькот перебирал бумаги. Когда Блессингтон заговорил о нервах, он поглядел на него с подозрением, но невинное лицо секретаря успокоило его.
— Нет, — сказал он, — мне лучше. Я вчера вечером успокоил нервы бромом. Я ведь знал, что туман свалит меня с ног, если я не приму мер предосторожности.
— Я очень рад, что вам лучше, хотя все-таки лучше бы не брать брома. К нему можно привыкнуть, и это опасно. Что касается того дела в Варке, то хорошо бы заняться им теперь, если вы ничего против этого не имеете.
Чилькот провел рукой по бумагам.
— Выходили вы вчера на улицу, Блессингтон? — спросил он.
— Нет, я ужинал с знакомыми в «Савой-отеле», и мы пропустили час тумана. К тому же, кажется, он был очень густой в отдельных местах.
— Да, кажется.
Блессингтон поправил свой изящный галстук. Он быль очень учтив, но у него было сильно развито чувство долга.
— Простите, м-р Чилькот, — сказал он. — Нельзя ли поговорить о контракте. Мне неприятно надоедать, но…
— Ах, да, контракт. — Чилькот взглянул на него, думая о другом. — Кстати, не видали ли вы вчера мою жену? Что она делала вчера вечером?
— Я пил чай днем у м-сс Чилькот. Она говорила мне, что будет к обеду у леди Сабинет, и что до того должна сделать еще несколько визитов. — Он покосился на бумаги и на неподвижную руку Чилькота.
Чилькот засмеялся.
— Ева, однако, очень любит светскую жизнь, — сказал он. — Я бы не мог обедать у Сабинетов, если бы даже эта дало мне пост премьера. У них ужасный мэтр д'отель, какое-то фамильное наследие. Он неимоверно толст и громко сопит. Когда я в последний раз у них завтракал, меня преследовало потом во сне воспоминание о нем.
Блессингтон весело усмехнулся.
— Мисс Чилькот не боится дурных снов, — возразив, он. — Но если вы мне позволите заметить вам…
Чилькот забарабанил пальцами об стол.
— Да, Ева не боится дурных снов, — сказал он. — В этом пункте мы с ней не сходимся.
Блессингтон старался скрыть свое нетерпение. Он несколько минут стоял неподвижно и глядел на свои сапоги с остроконечными носками.
— Простите, м-р Чилькот, я все-таки позволю себе напомнить вам…
Чилькот поднял голову недовольным движением.
— Черт возьми, Блессингтон! — воскликнул он. — Не ужели меня никогда не оставят в покое? Неужели я не могу сесть за стол без того, чтобы мне не подсовывали какую-нибудь работу? Вечно работать!.. За последние шесть лет я ни о чем другом не слышу, как о работе. Уверяю вас, бывали минуты… — Он вдруг вскочил и подошел к окну. — Бывают минуты, когда я готов был бы послать все в черту!
Блессингтон испугался его горячности и осторожно подошел к нему.
— Но ведь не вашу политическую карьеру?
Чилькот колебался с минуту, борясь против желания, которое уже месяцами наполняло его. Ему хотелось высказаться, но вопросительное, недоверчивое выражение на лице Блессингтона леденило его, и он опять погрузился в молчание.
— Ну, конечно… я не про это, — пробормотал он. — Молодые люди слишком торопятся делать заключения, Блессингтон…
— Простите. О том, чтобы вы отказались от вашего политического положения, я и не думал. Помилуйте, все бы эти Рикшо, Вэли, Крешемы, весь промышленный Варк вас бы со свету сжил, если бы оказалось нечто подобное, — в особенности теперь, в виду слухов о Персии. Кстати, как по-вашему, есть что-нибудь фактическое в этой хоросанской истории? «Saint Georges Gazette» писала вчера в довольно резких выражениях.
Чилькот подошел снова к столу. Лицо его было еще совсем бледное от пережитого волнения, и пальцы взволнованно забарабанили по развернутой газете.
— Я не видел «Saint Georges», — поспешно ответил он. — Лэкли сейчас становится на дыбы, когда речь заходит о России. Но придется ли нам выступить — это вопрос другой. А что это, почему вы заговорили о Крэке и Бернадже? Вы что-то сказали о договоре, кажется?
— Об этом вам не стоит беспокоиться. — Блессингтон заметил дрожание в углах рта и нервную резкость в голосе. — Крэка и Бернаджа я могу урезонить. Если они получат ответ в четверг, то этого совершенно достаточно. — Он начал снова собирать бумаги.
Чилькот удержал его.
— Подождите минутку, — сказал он. — Подождите, я сейчас просмотрю. Мне всегда становится лучше, когда я делаю какое-нибудь дело. Пойдемте в кабинет.
Он прошел через комнату торопливыми шагами. У дверей он остановился.
— Пройдите вперед, Блессиигтон, — сказал он. — А я последую за вами через десять минут. Я хочу сначала просмотреть газету.
Блессингтон поглядел на него с недоверием.
— Ведь вы не забудете, не правда ли?
— Нет, конечно, не забуду.
Блессингтон, видимо, все еще сомневался, но все-таки вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь. Как только Чилькот остался один, он медленно вернулся в столу, сел и пододвинул стол. Глаза его устремились на белую скатерть — утренняя газета лежала нетронутая. Проходило время. Вошел слуга и убрал завтрак со стола. Чилькот слегка двинулся, но затем продолжал сидеть в том же положении. Когда слуга кончил свою работу, он поправил огонь в камине и вышел из комнаты. Чилькот продолжал неподвижно сидеть.
Понемногу ему становилось не по себе; он поднялся и перешел к камину. Часы, стоявшие на камине, как бы глядели ему прямо в лицо. Он посмотрел на циферблат, вздрогнул и вынул карманные часы. Стрелки на тех и других часах показывали двенадцать. Он нервно наклонился над столом и позвонил. Появился слуга.
— М-р Блессингтон в кабинете? — спросил Чилькот.
— Пять минут тому назад он еще там был.
Чилькот облегченно вздохнул.
— Хорошо. Так пойдите скажите ему, что я ушел, что мне нужно было выйти — по важному делу. Поняли?
— Понимаю. Слушаюсь, сэр.
Не дожидаясь ответа слуги, Чилькот прошел мимо него и вышел из комнаты.
