Рыбарь
1
Хлебных снопов уже нет, а летний их запах остался. В рубленом овине темно. Сизорин выбрался в предовинье, приоткрыл дверь. По большому крестьянскому двору проходят люди: к избе, к конюшне, к сараям. В свете луны взблескивает металл винтовок. Голоса незнакомы.
— А живо драпанули! — сказал один.
Другой:
— В Безенчуке настигнем! Пешкодралом, да не спамши, не оторвутся.
Сизорин понял: батальон Народной Армии КОМУЧа, где он числился рядовым, спешно покинул деревню. Впопыхах его забыли. Изнурённый походом, несколькими сутками без сна, он непробудно заснул в овине. И вот в деревне красные…
«Господи, вызволи…»
Двор опустел, красные набились в избу. Можно бы выскользнуть, но возле конюшни топчется часовой: нет-нет мелькнёт огонёк самокрутки. Сизорин молит о спасении Христа, Богородицу, всех Святых. Повернул внутрь овина: не удастся ли вылезти через крышу? Вдруг с земляного наката над колосником:
— Тссс, земляк! Я — свой!
Всё как отнялось, винтовку не удержал: приклад больно ударил по ступне.
— Не двигайсь! — приказав, кто-то бесшумно соскочил вниз, вырвал винтовку: — Отстал?
— А ты кто? — прошептал Сизорин.
Незнакомец сказал, что пробирается из мест, занятых большевиками, чтобы вступить в Народную Армию. Чуть-чуть её солдат не застал в деревне. Вошёл — а тут в неё красные въезжают. Укрылся в овине.
— Они путников вроде меня, призывных лет — мигом в распыл! — сообщил человек. — Тем более на мне — хромовые сапоги.
Крепко сжимает руку парня выше локтя:
— А ты дрыхнуть охоч! Я на тебя наткнулся, подле посидел, на накат залез — знай свистишь в обе дырки.
— Крыша соломенная. Разобрать, чай, можно? — бормочет Сизорин.
А толку? Попадут на соседний двор, а там тоже часовой. Лучше уж напрямки мимо избы. Но сперва михрютку украсть!
Сизорину впечаталось в ум неизвестное выражение — «михрютку украсть», — отнесённое, как он догадался, к часовому.
— При мне наган, а нужен твой винт! — человек поглаживает винтовку.
— И… чего?..
— Сними шапку, крестись! Будем надеяться.
* * *
Незнакомец отступил в темноту, и там вдруг страшно завыла собака. Сизорин оторопев присел на корточки. Невероятно тоскливый, душераздирающий вой, точно кто-то трогает сердце когтистой ледяной лапой.
— Цыц! Зар-рраза! — крикнул часовой от конюшни.
Вой сменился лаем, взвился вновь. Красноармеец приближается матерясь. Сизорин, скорчившись, смотрит в чуть приотворённую дверь.
— Пшла-аа!! — рявкнул часовой, затопал ногами.
Тишина. Он высморкался на землю, сплюнул, повернулся. Не отошёл пяти шагов, как вой с бесконечно горестной, мертвящей силой стал ввинчиваться в уши. Приоткрылась дверь избы.
— Стрели ты её! Спать нельзя!
— Она в овине! — огрызнулся часовой. — Я туда заходить не могу — пост покидать. Пусть ротный скажет.
Вой не утихал. Минуты через две из избы крикнули:
— Ротный сказал — пальни!
Часовой шагнул к овину, щёлкнул затвор. Сизорин, отпрянув от входа, упал навзничь. Стегнул выстрел, в лицо отлетела щепка, отбитая пулей от косяка. Короткое, смертельно-унылое завывание — вспышка, грохнуло; овин наполнился пороховой гарью.
Сизорин ощутил на лице хваткие пальцы.
— Задело, што ль?
— Не-е… — парень приподнялся, сел.
Незнакомец прошептал в ухо:
— Теперь они или выскочат, или решат: второй выстрел тоже по собаке…
Сизорину в дверную щель смутно видно лежащее на земле тело часового. Стянул шапку, стал молить о чуде Святого Серафима Саровского… Обрекающе стукнет, распахнувшись, избяная дверь, хищно резнут голоса, клацнут затворы…
Спутник неслышно скользнул из овина. Одолевая страх, сгибаясь до земли, Сизорин заспешил следом, сторожко, с вытаращенными глазами, на носках обежал лежащего. Его рука согнута в локте, будто бы прикрывая голову. Приторно-вяжуще, позывая на рвоту, пахнет кровью.
На всех лошадей места в конюшне не хватило, несколько привязаны снаружи. Покрытые потниками, опускают морды в кормушку, хрумкают сено.
— М-ммм… — дрожливо и больно от нетерпения замычал Сизорин, видя, что его товарищ вкладывает коню удила. Бежать, сломя голову бежать!
— Дурак! Пешие не уйдём, лесов нет, — полоснул яростный шёпот.
Минуты ползли терзающе, точно их, как верёвку, протаскивали сквозь сердце. Человек обронил как-то буднично:
— Без седла сможешь? — и вдруг прошипел: — Винт подбери!
Парень схватил винтовку убитого. Через миг дверь избы заскрипела. Луна задёрнута облаками, оживающий порывами ветер будто сгущает сырую студёную мглу. В темноте обозначилась фигура на крыльце. Оба присели за лошадью. Журчит струя, троекратно разносится протяжный громкий звук. Фигура удовлетворённо крякнула, нырнула в избу.
— Это ротный был, — сказал незнакомец, когда они шагом, чтобы не услышали в избе, проехали двор, огород и оказались на выгоне.
— Почём знаешь?
— Любой другой усёк бы: чегой-то часовой на его пердёж шуткой не отозвался? А ротный знает: с ним шутить не посмеют.
Сизорин, восхищённый новым приятелем, спросил, кто ж эдак называет: «михрютка»? «винт»? Тот ответил: воры.
— Так ты… не вор ли?
— Переверни шестёрку кверх ногами! — загадочно, совсем сбив с толку солдата, сказал спутник.
2
Днём добрались до своих. Белые грузились в эшелоны — было приказано до подхода противника отбыть на Самару. Ротный командир, наспех выслушав Сизорина, бросил его товарищу:
— Езжай! Там разберёмся.
Уселись в теплушке на солому среди однополчан Сизорина. Его спутник — неказисто-худощёкий, в телогрейке, в заношенном пиджачишке, в кроличьей шапке — выглядит примелькавшимся мужиком, каких миллионы: разве что разжился, по случаю, хромовыми сапогами.
Себя он назвал:
— Ромеев, Володя.
Он уже знает, что Сизорин работал на пороховом заводе в Иващенково подносчиком материалов, в Народную Армию вступил потому, что красные расстреляли отца — старого мастера: подбивал-де к забастовке…
Вскоре после Октябрьского переворота большевики «посадили на голод» весь заводской посёлок Иващенково. Рабочим было предписано трудиться по двенадцать часов в сутки — за полтора фунта хлеба. Этого и одному — чтоб чуть живу быть, а семье? Собралась сходка — тысячи голодных, замученных: «Бастовать надо, товарищи!» А по товарищам, по безоружной толпе — товарищи комиссары из пулемётов…
Когда летом восемнадцатого провозгласилась в Сызрани белая власть, рабочие Иващенкова «косяком пошли» в армию КОМУЧа. Причём сорокапятилетних оказалось не меньше, чем юнцов вроде Сизорина.
В который раз взахлёб он рассказывает однополчанам, как удалось спастись благодаря редкостным хитроумию и изворотливости Ромеева.
Искоса поглядывая на него, доброволец Шикунов, вчерашний конторщик порохового завода, спросил:
— Так ли было?
— Совершенно обычно! — последовал ответ. — Дело-то в сыске известное. Когда ворьё хочет обчистить склад, завсегда манят михрютку «на лайку». Тут первое что? Чтоб он стрельнул и чтоб те, кто в домах, знали — стреляет он. Тогда сади в него! Подумают — это он по приблудной собаке. Перевернутся на другой бок и задрыхнут.
Ромеев со значительностью указал на Сизорина:
— А без него не вышло б! — вынул из-под телогрейки револьвер. — Пульни я из этого нагана: любой баран отличит, что это не винт михрютки. А у малого оказался винт!
— Вы по прошлому-то… из сыскного будете? — интересовался Шикунов.
— Именно — и притом, в политическом разрезе! — уточнил со смешком, как бы балагуря, таинственный человек.
* * *
Двери теплушки широко раздвинуты — проплывают кленовые лески с розово-жёлтой листвой, то и дело открываются луговины, где ещё вовсю зеленеет высокая густая трава. Ромеев, обняв руками поднятые к подбородку худые колени, следит за мелькающими видами с чутким, радостным интересом.
Шикунов хотел было снова задать ему какой-то вопрос, но перебил Быбин — степенный многодетный рабочий:
— Нету, выходит, сил у начальства? Теперь что ж — отдаём за здорово живёшь Иващенково? Хорошо — мои убрались к родне в деревню. Но дом-то остался… Вот вы, — обратился Быбин к Ромееву, — много, должно быть, шли через расположение красных. Жгут они дома у тех, кто с белыми ушёл?
В ответ раздалось:
— Я этим больно-то не любопытствовал, но видел — горят дома!
И человек закончил вдруг странно-приподнято:
— Оттого Расея — избяная, что искони ей гореть охота!
— Охота гореть? — переспросил сумрачно-медлительный, испитого вида Лушин, огородник из-под посёлка Батраки, и нахмурился.
Загадочный человек меж тем достал из-за пазухи потёртый кожаный бумажник, бережно извлёк из него небольшую цветную репродукцию — по-видимому, из журнала. На ней — красивый замок с башней, возведённый на холме подле реки.
В первый момент Ромеев смотрел на картинку, печально улыбаясь, но вот выражение сделалось надсадно-страдальческим, на ресницах заблестела слеза.
— И чего б мне не жить там?! — вдруг проговорил отрывисто, двинул нижней челюстью, точно разжёвывая что-то неимоверно жёсткое, причиняющее боль. — Но не-е-ет…
Лушин, важно-насупленный, усатый, притиснулся к Шикунову, прошептал ему в ухо:
— Придурошный или придуривается.
3
Утро 6 октября 1918. Состав стоит на запасном пути станции Самара. Солнечно, почти по-летнему тепло. Станция запружена добровольцами Народной Армии. Красные подступают к городу с запада, с юга, угрожая и ударом с севера. Белые начинают отход на Оренбург и на Уфу.
Гомон, суета, гудки паровозов. На перроне бабы торгуют варёной картошкой, воблой, малосольными огурцами, арбузами и другой нехитрой снедью. По двое проходят молодцы в тёмно-серых суконных френчах. Это вчерашние приказчики, лотошники, мукомолы, молотобойцы, ломовые извозчики. Сегодня они — в эсеровской дружине штаба государственной охраны. Наблюдают за порядком, главное же: выискивают предполагаемых «переодетых комиссаров», ведущих большевицкую пропаганду. Дружинники вооружены однозарядными винтовками «Гра». Франция, где они были сняты с вооружения треть века назад и загромождали склады, сбыла их России как союзнице в войне с Германией.
Ромеев побрился, расчесал на пробор длинные сальные волосы. Пройдя через вокзал на площадь, направился к дому начальника железной дороги, теперь занятому военной контрразведкой. Хмурый дружинник с двумя гранатами на поясе, держа тяжёлую винтовку на плече, будто дубину, заступил путь, нарочито лениво (для фасону) процедил:
— Куда прёшь, как на буфет?
— Важное дело! К начальнику контрразведки.
Дружинник поставил ружьё у ноги, знаком велел Ромееву приподнять полы пиджака, похлопал по карманам штанов.
— Следуй! — двинулся сбоку от пришельца, положив левую руку ему на плечо, правой держа «Гра».
* * *
Начальника военной контрразведки Онуфриева на месте не было, и гостя привели в кабинет поручика Панкеева. До германской войны Панкеев служил секретарём суда в Пензе и, хотя потом воевал в пехоте, в армии КОМУЧа сумел устроиться в контрразведку — на передовую его больше не тянуло.
Он сидит за массивным дорогим письменным столом, взирает на стоящего мужика. Тот заговорил неожиданно грамотно, с вкрадчивыми нотками:
— С девятьсот второго, с марта месяца, и до четырнадцатого года — если угодно, извольте проверить — служил, понимаете-с, секретным агентом… Москва, Петербург… Имел восемь награждений! Одно — за подписью его высокопревосходительства господина министра… — назвал фамилию сановника, в уважительной скромности понизив голос до шёпота.
— Действительно? — поручик пренебрежительно хмыкнул, скрывая заинтересованность. — Да вы сядьте. — Кивнул на венский стул.
Гость, со значением помолчав и даже как будто собираясь кашлянуть, но не кашлянув, сел.
«Нос картофелиной, — отмечал Панкеев, — выраженные надбровные дуги. Зауряднейшая деревенская физиономия… если бы не проницательные глаза».
Сказал скучно, как бы удостоверяя само собой разумеющееся:
— Желаете служить в контрразведке. Подтвердить награждения не можете…
— Увы-с! — пришелец рассказал, как после Октябрьского переворота скрывался от большевиков, с какими мытарствами добрался до белых.
— Но меня вполне могут тут знать, — поведал он с доверительной многозначительностью: — Вы, господин поручик, не правый эсер будете?
— В партиях не состоял и не состою! — сухо заявил Панкеев, спохватился и покраснел: он, офицер контрразведки, отвечает на вопросы какого-то субъекта. Огрубляя голос, со злостью на себя и на пришельца, спросил:
— Фамилия ваша или как там, чёрт, псевдоним?
Человек с достоинством произнёс:
— Исконная моя фамилия — фон Риббек!
Поручик воззрился на него в изумлении.
Помимо агентурного опыта, невозмутимо говорил гость, у него есть знания из книг о деле разведки и контрразведки: красные от его работы понесут страшный, невосполнимый для них урон.
— Да только, господин поручик, имеется загвоздочка: почему и спросил, не эсер ли вы… Эсеры, которые теперь у вас верховодят, могут мне за прошлое… вполне верёвку. Ведь против них работал-с. Возьмите меня служить, им не открывая. Для пользы ж дела!
Стараясь не выказать замешательства, Панкеев осторожно сказал:
— С моей стороны возражений нет. Вернётся начальник, я с ним переговорю о вас. А пока примите совет: вступайте в полк, в котором оказались. Когда вас вызовем, будет лучше, если явитесь уже солдатом.
И он написал записку командиру полка, рекомендуя принять добровольца на довольствие.
4
Ромеев в гимнастёрке из желтовато-зелёной бязи, опоясанный ремнём, лежал в теплушке на соломе. Под головой — скатка шинели. Ещё он получил медный котелок, русскую пятизарядную винтовку и два брезентовых подсумка с тридцатью патронами в каждом.
Добровольцы прогуливались вдоль состава или сидели на траве, что росла меж запасных путей, грелись на осеннем солнце. Другие отправились на привокзальную площадь.
В теплушку заглянул Лушин:
— Слышь? Ты, случаем, не хворый? А то вон амбулатория…
— Не нуждаюсь! — прорычал Ромеев.
Подошедший Шикунов благожелательно заметил:
— А на воздухе-то привольно… Вышли бы.
Лушин добавил, что на перроне из-под полы торгуют самогонкой. Ребята пошли: сейчас принесут «баночку».
Преданно сидя возле своего спасителя, Сизорин просяще потянул:
— Выходи, а? Дядя Володя… — Ему было неловко назвать сорокалетнего человека просто Володей.
Тот порывисто встал, выпрыгнул из теплушки.
— Ну ш-што они там мудрят?! Мне же работать надо, работать, работать!
Добровольцы переглянулись. Ромеев заговорил со злым возбуждением: да, он может с ними в пехоте быть, пожалуйста. Но большевицкие шпики — они ж кругом! Скольких он мог бы зацапать: с его опытом, с его «тонкостью». Для того и пробирался к белым, чтобы в контрразведке служить!
Лушин, не любящий тех, кто пренебрегает возможностью выпить, услышав к тому же, по его мнению, глупость, изобразил человека, который не позволяет себе насмешки, но удивлён безмерно:
— Чего они тут делают, шпики? Бомбу в вагон кинут? Не слышно было такого.
— А если они агитировают, — наставительно и, как всегда, приветливо произнёс Шикунов, — то дружина их берёт и в момент — за пакгаузы. Готово! На рассвете расстреляли двоих. Я ходил поглядеть: лежат.
Ромеев вскинулся в страстном негодовании:
— Кокнули невиновных, вполне могу сказать! Видал я дружинников этих. Ни в коей степени они подлинных лазутчиков не раскусят. А что те здесь делают — скажу…
В Самаре скопились основные силы КОМУЧа, недавно передавшего власть Уфимской Директории. Отсюда эшелоны отходят по двум направлениям: на юго-восток, к Оренбургу, и на восток, к Уфе. Задача большевицкой разведки: узнать, куда больше войск отправляют? Если, скажем, на Уфу, то красные свои главные силы бросят на Оренбург, где белые слабее. Разобьют, а затем навалятся и на уфимскую группировку.
Ещё очень важно, до какой станции следуют эшелоны. Если до Кротовки — до неё три часа езды, — то узел обороны будет там. Чтобы её взять, красным придётся подготовиться, подтянуть новые войска. Если же эшелоны идут до Бугуруслана, то на расстоянии в двести верст до него серьёзной обороны белые не готовят. И, значит, большевики станут наступать ускоренно, не снимая частей с других участков.
— Вы через неделю-две, к примеру, вступите в бой. Будете драться — храбрей некуда. Но судьба боя уже сегодня решается, здесь! — Ромеев показал на составы, занявшие все пути, на толпящихся военных и разношёрстный люд.
Быбин закреплял пуговицу на запасной нижней рубахе. Откусывая нитку, степенно заметил:
— Неуж в нашей контрразведке про то не знают?
— Оно, конечно, как не знать, раз они — офицеры… — нервно поморщился Ромеев. — Но надо ещё лазутчика выследить! Кто на это годен — более меня?
5
Посетитель заинтриговал Панкеева. Вспомнилось, что недавно к ним в контрразведку обращался за вспомоществованием внушительного облика старик по фамилии Винноцветов — в прошлом один из высших чинов политического сыска. Бежав из Москвы от большевиков, он прозябал в Самаре в плохонькой гостинице рядом с вокзалом. Поручик послал за ним…
Винноцветов, огромный обрюзгший, лет шестидесяти пяти господин с седыми «английскими» полубаками, грузно, сдерживая кряхтенье, опустился в кресло.
— Фон Риббек, говорите? — в приятной задумчивости улыбнулся, вспоминая, потирая оживлённо белые руки с отечными пальцами. — Это, знаете, хо-хо-хо, фигура! — и вкусно причмокнул, как гурман, толкующий об изысканном блюде. — Разгром эсеровской партии в девятьсот шестом-седьмом — какую он здесь сыграл роль! Его заслугу трудно преувеличить. Талант бесподобнейший!
— И… — Панкеев подавлял нетерпение, но любопытство прорвалось: — он что же… в самом деле — «фон»?
Винноцветов одышливо захохотал, на морщинистом лице проступили налитые кровью прожилки.
— Барон, а? Не правда ли, курьёзно, кхе-кхе?.. — поперхав, перевёл дух. — Было доподлинно известно лишь, что его мать взаправду носила фамилию Риббек. В Москве, на Стромынке, держала дом терпимости — из дорогих. И имела авантюрную, романическую интригу со взломщиком — несомненно, русских кровей. Сия пара произвела на свет нашего с вами знакомого.
— Числился он Ромеевым — уж и не знаю, откуда взялась эта фамилия, — рассказывал Винноцветов. — Одна из кличек была — «Володя». Поскольку он обожал разглагольствовать о своём «благородно-германском» происхождении, ему у нас дали, по созвучию с Риббеком, и кличку «Рыбак». Но, по его мнению, слово «Рыбак» чересчур походит на «Риббек» и своим прозаическим смыслом, г-хм, оскорбляет «родовое имя». Характер-с! Настоял, чтобы «Рыбака» заменили на «Рыбаря».
— Экий формалист! — рассмеялся Панкеев, захваченный историей.
Рассказ продолжился:
— В одну зимнюю ночь — не без помощи, надо думать, конкурентов — дом госпожи, г-хм, с вашего позволения, «фон Риббек» запылал. Дама самоотверженно боролась с пожаром, простудилась, слегла и вскоре приказала долго жить.
— Володе (если его в то время звали Володей), — оговорился рассказчик, — было лет двенадцать, он пребывал в приличном пансионе. Его родитель, как оказалось, не чуждый мыслям о сыне, забрал его оттуда, стал держать при себе, а на время наиболее многотрудных передряг пристраивал у каких-то знакомых. И довелось отроку, после латыни, после уроков всемирной истории, получать уроки уголовного дна…
— Однажды его отца смертельно изранили свои же уголовники, — сообщил престарелый господин. — Володя, уже юноша, выслушал, по его словам, от умирающего родителя заповедь. Это нечто романтически-революционное — не знаю уж, в чьём духе: Гюго или Леонида Андреева. «Сынок, — молвил коснеющими устами отец, — твоя мать погибла от рук тех, кто занимался одним с ней делом, и то же самое относится ко мне. Потому бесстрашно и беспощадно, до последнего издыхания, мсти всем преступникам! Просись на службу в сыск!»
Рассказчик чуть кашлянул и улыбнулся.
— Так наш друг стал агентом московского сыска. Позже упросил «поставить» его «на политических» — тут его дарования и развернулись…
— Упоминал о восьми награждениях, — вставил Панкеев.
— Не врёт! — подтвердил Винноцветов. — А сверзился он из-за гордости. Я получил новое назначение, а на моё место заступило лицо со связями, но знаний и способностей недостаточных. И, как водится, первую же свою ошибку прикрыло тем, что спихнуло вину на нижестоящих, в том числе, на Рыбаря. На него наложили взыскание, но виновный начальник позаботился, чтобы обиженный агент получил двойное месячное жалованье. Проглоти пилюлю с сахаром и будь доволен! Такое было всегда и всегда будет.
Отставной чин поиграл пухлыми пальцами.
— Но наш друг горд, как истинный, кха-кха, барон Вольдемар фон Риббек. Подал на высочайшее имя челобитную с описанием просчётов начальства, не забыл указать на собственные заслуги, да ещё и предложил рекомендации… Разумеется, вылетел с треском.
Винноцветов закончил рассказ размышлением:
— Поменялось многое… и, тем не менее: простят ли его эсеры? Партийные амбиции, к несчастью, продолжают торжествовать. Весьма будет жаль, коли повесят. Донельзя глупейший конец для столь замечательного лица.
6
Добровольцы сидели на траве, рядком вдоль вагона, ели из котелков кашу. Обед. До каши выпили самогонки. Лушин захмелел, лицо стало одновременно и бестолковым, и озабоченным. То и дело вперял взгляд в Ромеева. Наконец сказал:
— Я давеча с ротным со… собеседовал. Его вызывали в штаб полка. Насчёт… этого… тебя.
Ромеев перестал есть, в ожидании молчал, не глядя на говорившего. Тот рассудительно поделился:
— Я думал: упредить, нет? — показал ложкой на Сизорина: — Вот он — безотцовщина. Ты его от смерти увёл! Я со… сострадаю. А то б не упреждал.
— И что ротному в штабе сказали? — спросил Шикунов.
— Нехорошее, — Лушин увидел в ложке с кашей кусочек варёного сала и с удовольствием отправил в рот. — Заарестовать могут его, — кивнул на Ромеева.
Еда заканчивалась в молчании. Сизорин сидел сбоку от своего спасителя, посматривал на него страдальчески, точно на умирающего в мучениях раненого, прижимал локоть к его локтю.
Шикунов, упорно называвший Володю на «вы», обратился к нему:
— Вы бы разъяснили нам…
В ответ раздалось:
— Чо долго суп разливать? Дела старые. Но сейчас всё по-другому! Как мне ещё молиться, чтоб дали поработать, а уж после считались?
Было решено послать в штаб Быбина. Ему там доверяют: расскажут…
Ромеев лег навзничь прямо на тропинке меж запасных путей. Чтобы его не тревожили, Сизорин встал подле. Солдаты из других вагонов обходили лежащего, не придираясь, не задавая вопросов; понимали: без причины никто эдак не ляжет. А причина сама разъяснится.
Вернулся замкнуто-напряжённый Быбин, не спеша полез в теплушку. Остальные последовали за ним. Быбин, никому не отвечая, дождался Ромеева и как бы выговорил ему:
— В прежнее время ты каких-то эсеров под казнь подвёл? Ожидают самого Роговского. Он под Самарой, с проверкой. Начальник высокий. Прибудет, ему скажут, и он, надо понимать, велит тебя накрыть. Ротный поведёт в штаб: вроде б, чтоб ты рассказал, как вы с Сизориным от красных ушли. А в штабе будут наготове…
Добровольцы дружественно теснились вокруг Володи. Чувствовали: с ними не ловчит. За сутки, что он провёл среди них, ощутили: не корысть заставляет его так переживать. А что чья-то смерть на нём — теперь такое не в диковинку.
— Делов тобой, кажись, наделано, — снисходительно упрекнул его Быбин. — Но ты это прекратил — взялся красных убивать. Нам польза. Вот и начальник штаба говорит: нашли, когда мстить. Не нравится ему это. И правильно.
Кругом взволновались: а то нет?! Человек сам пришёл, сам открылся — и нате!..
Шикунов предложил Володе:
— Вам бы скрыться…
Это подхватили.
— Печалуюсь я… — Ромеев произнёс слово «печалуюсь» с таким горьким, болезненным выражением, с каким мужик говорит об утрате коня. — Об одном-едином печалуюсь: шпионам полная воля и возможность!
Выдохнул жарко:
— Желаете, докажу? Всё равно ж на месте сидите.
7
Пойти с Володей решилось человек семь-восемь. Он оправил гимнастёрку, прихватил винтовку — солдат, каких масса вокруг.
На станции Самара — шесть платформ, откуда то и дело отходят составы с войсками. Около часа Ромеев и его команда ходили в толчее по платформам. Кое-кому это наскучило, с Володей остались четверо. Его шёпот заставил их замереть:
— Определённо! — отчётливо и непонятно прошептал он, указал взглядом на высокую миловидную барышню в шляпке с вуалью, в перчатках. Она спрашивала офицера, какой полк погрузился в эшелон, куда следует. Ей нужно — объяснила — разыскать прапорщика Черноярова.
Молодой офицер любезен. Хорошенькой незнакомке так приятно угодить! Мадмуазель не знает, в каком полку служит прапорщик Чернояров?
— Ах… я не разбираюсь… кажется, в Шестом…
Офицер улыбается: разумеется, мадмуазель и должна быть беспомощной в подобных вопросах.
— Шестой Сызранский сегодня уже отправлен в оренбургском направлении.
О, как жаль! Барышня расстроена. Прощается. Пошла.
Ромеев «отпустил» её шагов на пятнадцать, неторопливо двинулся следом; спутники — за ним. Она, обронил негромко, уже им попадалась: на второй платформе и на четвёртой.
— Правильно, — подтвердил Быбин, — припоминаю.
Лушин с недоверчивостью возразил:
— Барышень тут немало.
— Ну, я-то не спутаю! — обрезал его Ромеев. Доказывал вполголоса: — Зачем ей: что за часть? куда? Офицерики рады потоковать: тетер-рева! И не вдарит в башку: не знаешь, в каком полку служит, чего ж спрашивать — какой полк грузится да куда едет? Мокрогубые! По виду, по обхожденью, она — ихняя. Каждый представляет свою: эдак, мол, и его бы искала. С того языком чешут.
— В дружину сдать бы… — заметил Шикунов.
Володя оборвал:
— Погодь! Я взялся доказать — и я вам докажу безупречно! Не её одну подсёк. Ещё «лапоть» один тыкался…
Послал Сизорина приглядывать за барышней, с остальными поднырнул под стоящие поезда. Вышли на третью платформу, потолкались.
— Вот он! — бросил Ромеев. — Подходим неприметно, порознь.
* * *
Пожилой бородатый мужичонка в лаптях, с набитой кошёлкой, маячил перед составом, на который погрузили 48-линейные гаубицы и упряжных лошадей. Подойдя к субтильному курносому юнкеру не старше восемнадцати, спросил:
— Господин, это будет не Пятый ли полк?
— Нет.
— Сынок у меня в Пятом Сызранском. По своей охоте пошёл! А я на работах был в Мелекессе, не привелось и проститься. А добрые люди скажи: в Самаре ещё Пятый-то. Привёз, чего старуха собрала…
— Пятый Сызранский полк — во Второй дивизии, — сухо сообщил юнкер.
— А это какая?
— Другая.
— На Уфу едете? Я чего спрашиваю-то. Охота, чтоб сынку выпало — на Уфу. Там места больно хлебные. И коровьим маслом заелись. Вам, стало быть, туда? Счастье, коли так…
Юнкер важно прервал:
— Вы рискуете жизнью! — ему впервые выпал случай «сделать внушение». — Вы — в расположении Действующей Армии, здесь нельзя вести расспросы! Приехали к сыну, а ни его не увидите, ни домой не вернётесь. Вас могут р-р-расстрелять на месте!
— Спаси, Святители… — мужичонка низко поклонился; крестясь, засеменил прочь.
Ромеев послал Шикунова следить за ним. Пояснил: для «полного букета» надо еще «мальца» посмотреть — давеча приметил. Должен где-то здесь крутиться.
«Мальца» нашли на шестой платформе. По виду — уличный пацан лет четырнадцати. Переминаясь с ноги на ногу, разговаривал с добровольцем, на котором военная форма висела мешком. Лет около тридцати, с интеллигентным лицом, в пенсне — по-видимому, учитель. Парнишка спрашивал его, указывая на эшелон с пехотой:
— Дяденька, это на Уфу? Я батю ищу! Сказывали — его на Уфу. Какой полк-то? Мой батя в Сызранском…
Доброволец вежливо ответил: полк — Седьмой Хвалынский, следует в сторону Оренбурга.
— Не до Павловки? Сказывали, там биться насмерть будут. За батю боязно. Мать хворая лежит, какой день не встаёт…
На плечо мальчишки легла рука Ромеева.
— Здорово, Митрий!
— Ванька я, — зорко вгляделся в незнакомого военного.
— Отец, говоришь, следует на Уфу? А сам боишься, что его убьют под Павловкой. Направления-то разные.
У паренька в руке — бумажный свёрточек. Протянул:
— Крестик серебряный на гайтане. С иконкой! Святой Михаил Архангел! Мать наказала отца найти — передать…
— Идём к отцу! Ждёт, говорю! — Ромеев взял пацана за запястье. Сообщил добровольцу: — Украл крестик только что. У контуженого взял обманом.
Солдат в пенсне остался стоять — с выражением растерянного недоверия.
Мальчишка пронзительно вскричал:
— Люди добрые! Караул!! — тут же смолк от жгучей боли в руке.
— Сломаю грабельку! — раздалось над ухом.
Быстро шли сквозь толпу.
— Воришка это! Воришка! — внушительно охлаждал Быбин тех, кто порывался вступиться. Ромеев велел ему отвести «шкета» к багажному помещению вокзала, ждать там. Лушина послал найти Шикунова: вдвоём они должны взять «лаптя», тоже доставить к багажному.
— Я туда же бабёнку приведу! — шепнул Володя, побежал.
* * *
От багажного вели троих. Хорошо одетая барышня возмущалась:
— Позовите офицера! Это — своеволие пьяных!
Мужичонка в лаптях молился вслух. Паренёк помалкивал. Спутники Ромеева с винтовками наперевес окружали группку, сам он шёл впереди с наганом в руке, покрикивал:
— В сторонку! Контрразведка!
Из вокзала запасным ходом вышли на мощёную площадку. От неё начинались тянувшиеся вдоль железнодорожного пути пакгаузы, сколоченные из пропитанных креозотом балок, обращённые дверьми к поездам. Позади пакгаузов неширокой полосой протянулся замусоренный пустырь. Железная решётка отгораживала его от палисадника и городских строений. На пустыре никогда не высыхали зловонные лужи, попадались трупы кошек, собак. Небольшая его часть посыпана песком. На нём темнеют круги запёкшейся крови. Одни чернее: кровь уже гниёт. Другие — свежие.
— Двоих нонешних убрали, — сказал Шикунов, и все пришедшие посмотрели на стену пакгауза, густо испещрённую отверстиями: множество пуль глубоко ушло в толстые твёрдые балки.
— Опомнитесь! Образумьтесь! — страстно убеждала барышня, сжимая кулаки в перчатках, вздымая их перед лицом. — Мой отец — большой начальник, глава земской управы! Вас неминуемо накажут, неминуемо…
«Лапоть» заорал неожиданно зычно:
— Православные, покличьте начальство! — он обращался к зрителям, что скапливались за оградой в палисаднике. К расстрелам привыкали, публика уже не валила — собиралась неспешно.
— У меня сын в Народной Армии, сын свою кровь льёт! — мужичонка бросил кошёлку наземь, крестясь, упал на колени: — А эти меня убивают…
Ромеев подмигнул Быбину, Шикунову, рявкнул на барышню и мужика:
— Тихо, вы! С вами разберёмся. Но этого… — рванулся к парнишке, — мы сей момент… шпиона!
— Ничем не виновный я! Сжа-альтесь!
— Говоришь, крестик на гайтане… а?! Мать наказала отцу передать… а?! А чего ж сама, когда его провожала, не навесила ему гайтан?
— Отец в прошлом годе ушёл от нас, — плача кричал мальчишка, — мать хворая лежит…
— Год, как ушёл, а откуда ж ты знаешь, в какой он полк поступил?
— От людей! Мы про него всё зна-ам…
— На слезу бьёшь! — рычал Ромеев. — Мать хворая лежит, отец вас бросил… она его всё одно жалеет, гайтан передаёт… Определённо — на слезу! Под этим видом выманиваешь о войсках, шпионишь. — Потащил визжащего к стенке.
— Дяденька, не на-адо! А-аай, не на-адо!!
— Умр-р-ри-и! — Володя прицелился из нагана.
— Стой, скажу! дай сказать… — мальчишка протянул руки, — вон она, — показал на барышню, — Антонина Алексевна: её слушаюсь! А этот — вишь, оделся! А то был в пинжаке, в сапогах…
Ромеев опустил револьвер, левую руку положил «мальцу» на голову.
— Не ври мне только. Где встречаетесь?
— На Шихобаловской, в прачечной у китайца. Линьтя — его зовут. Дразнят: дядя Лентяй. А велено его звать: Леонтьев. Она — главнее. Меж собой её зовут: товарищ Антон. А этот — он недавно прибыл. Его зовут Староста.
* * *
Быбин и Шикунов, переглянувшись, потрясённо молчали, держа винтовки так, точно вот-вот на них нападут. Они доверяли Ромееву, но что задержали троих не зря — в это верили не до конца.
И вдруг — эти слова «шкета»…
— Ложь! Мерзкая ложь! — остервенело кричала барышня: в голосе звенела сталь.
«Лапоть» завывал:
— Оговорил, беда-аа…
Лушин пихнул его прикладом в живот, левой рукой толкнул так, что мужичонка, отлетев, упал набок.
Ромеев спросил мальчишку:
— Разведку собранную они как отсылают? Не с голубями?
— С голубями! Пацан, постарше меня, с отцом занимаются. Отца по-чудному зовут — Алебастрыч. На Садовой, у Земской больницы живут.
— Срочно надо в контрразведку, — с затаённым — от ошеломления — дыханием, со странно-умилённым видом выговорил Шикунов. — Это целое подполье работает…
Задержанных повели. Женщина, охрипнув, со слезами ненависти выкрикивала:
— Вы неминуемо заплатите! За меня есть кому вступиться…
8
Как только вошли в кабинет Панкеева, барышня бросилась к нему, заламывая руки:
— Господин офицер! Мой отец — председатель земской управы!.. в Новоузенске… расстрелян красными! Мы с мамой спаслись в Самару, я ищу моего жениха — прапорщика Черноярова, он в Народной Армии с первого дня…
Привлекательная внешность незнакомки, её слова о папе, её слезы заставили Панкеева предупредительно вскочить, усадить мадмуазель в кресло. Он налил ей из графина воды, стал со строгостью слушать Ромеева, Быбина, Шикунова… Он понимал — разведчики могут изощрённо маскироваться, и, тем не менее, то, что эта барышня — большевицкая разведчица, в первые минуты представлялось неправдоподобным.
Да и вообще невероятно: человек, пусть в прошлом и даровитый агент сыска, едва оказался на станции, как тут же сразу поймал трёх лазутчиков.
Вероятнее было, что сметливый, ловкий тип на этот раз прибегнул к трюку, чтобы отличиться и застраховать себя от мести эсеров: вбил солдатам-пентюхам, что эти трое — шпионы.
Панкеев неприязненно бросил Володе:
— Нам о вас уже всё известно! Человек вы, кажется, неглупый. Но, — засмеялся издевательски, — не там ищете дурее себя. Не там!
— Господин поручик, не об нём разговор! — вмешался Быбин. — Вы этих проверьте.
Барышня, обежав огромный письменный стол, за которым сидел офицер, пригнулась за его спиной, будто на неё вот-вот набросятся и растерзают, — зарыдала, захлёбываясь:
— Я ни в чём не виновна! Мне к… генералу! Я обращусь… Папа расстрелян красной сволочью…
Напирал на поручика и «лапоть», выкладывая из кошёлки на стол каравай хлеба, шмат жёлтого сала, глаженые портянки:
— Извольте проверьте! Сын у меня доброволец! Сыну привёз… со всей душой против красных, а меня виноватят…
— Ладно! — раздражённо остановил Панкеев.
Шикунов, доброжелательно улыбаясь, негромко, но настойчиво высказал:
— Пареньку бы сделать допрос.
Мальчишка, бледный, заплаканный, стоял напротив стола, впивался взглядом в лица барышни, Ромеева, офицера.
— Напугали тебя? — спросил Панкеев.
— Мало что не убили, — вставил мужик.
Панкеев с начальственной благосклонностью уведомил подростка:
— Бояться не надо. Если ни в чём не замешан, тебя не накажут.
— Конечно, не замешан, господин офицер! — вскричала барышня, глядя в глаза пареньку.
Поручик счёл необходимым прикрикнуть:
— Пра-ашу не вмешиваться! — и обратился к мальчишке: — Повтори всё, что ты давеча рассказал.
Тот протянул серебряный крестик и образок на плетёном шнурке.
— Мать наказала гайтан отцу передать… Сказывали, отец в Сызранском полку…
— О знакомстве с этими двумя людьми повтори! — потребовал офицер. — Что ты рассказывал о месте встречи, о китайце?
Мальчишка заревел:
— У-уу! Не убивайте… со страху вра-ал…
Кто-то из солдат фыркнул:
— Ну-ну…
— Со страху так не врут! С именами, с кличками: и всё — в один момент! — заявил в упрямой убеждённости Быбин. — Не-ет. Вы его без них допросите. И агентов с ним пошлите к китайцу, к голубятникам.
— Учить меня не надо! — перебил Панкеев, понимая с обидой, что не мог бы придумать ничего умнее предложенного солдатом.
Опять кричала барышня: о расстрелянном красными отце, о том, что пожалуется генералу. «Лапоть» упорно толковал о сыне, который «по своей охоте против красных пошёл». Шикунов, Лушин поддерживали Быбина. Сизорин пытался что-то сказать в защиту «дяди Володи». А тот — весь подобравшийся, с потным лицом — стоял недвижно, следил за офицером, как невооружённый человек, встретив в лесу волка, следит за ним: кинется или зарысит своей дорогой?
Панкеев, чей взгляд на дело изменился, приказал всем выйти в коридор, оставив Ромеева. Поручику весьма не понравилось, как барышня смотрела в глаза мальчишке, крича, что он ни в чём не замешан: словно внушала. Не верилось, что тот со страху выдумал про китайца, голубей, сочинил клички. Замечание Быбина на этот счет было неопровержимо. Подозрительным казался и мужичонка в лаптях: чересчур складно, прямо-таки заученно, твердил о сыне — и чересчур смело.
Этими тремя следовало заняться.
Но… всё меняла личность Ромеева. Что если начальствующие эсеры набросятся на него, своего давнего ненавистного врага? А трое… разумеется, невиновны! — раз их обвиняет Ромеев.
Поручик сказал ему доверительно:
— Каждую минуту ожидаем Роговского. К пакгаузам сведут вас! Понимаете? Или повесят, на водокачке.
У Володи сузились зрачки:
— У вас одни эсеры верховодят? А офицеры? Неуж не вникнут, что я — нужный, не отстоят меня?! Я ж к вам с этой надёжей пробирался…
— Здесь, в городе, власть у эсеров, — в словах Панкеева прозвучало сожаление. В душе он был кадетом, эсеров не любил, считая их утопистами, притом, кровожадными. — Тебе надо на фронт, в боевую часть, — перешёл он на «ты», — к Каппелю, под Нурлат. Каппель тебя не выдаст. Немедля и отправляйся.
Сказав это, удивился себе: чувствовал странную симпатию к Рыбарю. Тот горячо зашептал:
— Мне уйти — пустяк! Хоп — и нету меня! А шпионам — воля? Вы ж сами поняли их. Я вижу!
— Пойми ты меня! — так же возбуждённо заговорил Панкеев. — Арестую — а их выпустят. У меня будут большие неприятности, почему не тебя, а их схватил.
Ромеев вдруг выбросил левую руку и стал зачем-то тыкать себя в грудь указательным и средним пальцами:
— Глядите вот, господин поручик! Глядите! Не для себя ж я вас умоляю — в работу их взять! Вся организация ихняя будет у вас в руках. Для кого я стараюсь?! Какая мне-то прибыль?!
Офицер решил:
— Сделаем так: отведёте их к воинскому начальнику. Это за площадью. Расскажете ему всё, что и мне. Только про меня не упоминайте. Может, он их задержит. Пришлёт ко мне посыльного — а я начальству доложу о них так, чтобы ты не фигурировал. Больше ничего не могу. И давай уматывай отсюда!
* * *
Когда вышли на привокзальную площадь, Ромеев обронил:
— Сперва в ту сторону, к нужникам!
Барышня продолжала громко возмущаться, не желая идти. Володя, с револьвером в руке, встал к ней вплотную, приблизив окостеневшее в бешенстве лицо к её лицу:
— Идите!
Она отскочила и пошла. Около дощатых выбеленных известью уборных Ромеев остановил задержанных, кивнул на нужники:
— Кому не надо — не неволим, — мигнул Быбину, Шикунову. — А мы заглянем.
Вошли в уборную, оставив с арестованными Лушина и Сизорина. Володя передал разговор с Панкеевым, с мрачной сосредоточенностью сказал:
— Воинский начальник их отпустит. Бабёнка борзая — как начнёт вопить, что в контрразведке они были и там их не задержали…
Быбин вгляделся в Ромеева:
— Ну, что надумал-то?
— Да! Именно так и нужно сделать! — непонятно, с решимостью отрубил тот. — Учёные люди обозначают: лакмусова бумажка. Иначе сказать: выйдет то, против чего и рогатый не попрёт!
Убеждал спутников сделать по его, не расспрашивая: позже объяснит. Они, обменявшись взглядами, согласились.
Задержанных провели к поездам, двинулись вдоль пакгаузов: на этот раз мимо их дверей, обращённых к железнодорожному полотну. Шли узкой полосой: слева — двери, справа — рельсы, по которым проплывают паровозы, с оглушительным шипением вымётывая пар, тяжело погромыхивают составы.
Володя заглядывал в отделения пакгауза, откуда уже вывезли грузы, позвал:
— Сюда!
Здесь пол толстым слоем покрывали опилки: очевидно, раньше тут хранилось что-то, содержавшееся в стеклянной таре.
Ромеев вдруг принялся заталкивать арестованных в помещение, как-то по-дурацки ухмыляясь и норовя кольнуть штыком:
— Посидите, отдохнёте! Пущай вас другие отсель заберут. А мы своё исполнили.
Нам по вагонам пора — уходит эшелон.
— Дуб-бина! — вырвалось у барышни.
Заперев дверь наружным засовом, Володя отвёл друзей на десяток шагов.
— Погодите — как интересно станцуется! Тогда против никто, ни в коей мере и степени, не попрёт…
Спутники не понимали. Он веско пообещал:
— Увидите!.. А покамесь, ребята, мне надо улепетнуть. Не то…
Из облака паровозного пара возникли дружинники с ружьями «Гра». Один, сегодня уже встречавшийся с Володей, упёр ствол массивной винтовки ему в живот.
— Заискались тебя. Следуй за нами!
9
В кабинете начальника военной контрразведки Онуфриева густо пахло воском. Хотя с часу на час ожидалась эвакуация, привычные к делу служители, много лет наводившие чистоту в здании, натёрли паркетные полы до блеска.
Приземистый, с жирным загривком Онуфриев беспокойно прохаживался позади письменного стола, чутко поглядывая на господина, что сидел на кожаном диване у стены. Господин был приятной наружности, с твёрдой линией рта. Одет во френч и галифе защитного цвета, обут в щегольские шевровые сапоги; нога закинута на ногу. Это Евгений Роговский — министр государственной охраны КОМУЧа: антибольшевицкого правительства, сформированного эсерами в Самаре.
Из приёмной донеслись шаги, три дружинника — двое по бокам, один сзади — ввели Володю. Лицо Роговского — пожалуй, излишне подвижное для человека власти — выразило ужас. С выпукло-суровым трагизмом прозвучало:
— Я узнаю его! — министр указал взглядом на пространство перед собой: — Поставьте его здесь!
Опытный боевик и конспиратор в прошлом, человек внутренне довольно холодный, Роговский имел склонность к актёрству.
Когда дружинники исполнили его приказание, он, продолжая сидеть на диване, аффектированно разъярился, вскинув подбородок и «прожигая» задержанного взглядом:
— Какую теперь носите личину? Клявлин Кузьма Никанорович, из крестьян, — отчеканил, демонстрируя памятливость на легенду, с которой когда-то предстал перед ним агент. — По наущению сельских богатеев, был подожжён ваш амбар — мать погибла на пожаре. Вскоре мироеды свели в могилу и отца. Вы, обездоленный сирота, мыкали горе, пока вам не открылся смысл слов: «В борьбе обретёшь ты право своё!»
И тогда вы пришли к нам, к эсерам. Просились в Боевую Организацию. Вас приняли как брата…
Я отчётливо помню январь девятьсот пятого, нашу встречу в Вырице. Я проговорил с вами всю ночь. Вы представлялись мне одним из лучших в группе Новоженина — в самой опытной, в самой сильной из наших групп!
Вы выдали её… Вы провалили москвичей, киевлян…
— Казанских товарищей добавьте, — со странной улыбкой сказал Ромеев. — И то будет не всё. Ржшепицкого с пятью боевиками в Воронеже взяли — тоже благодаря мне. А склад пироксилина в Таганроге, в самую решающую для вас минуту, полиция открыла — моя заслуга-с!
Роговский задержал дыхание:
— Подозрение тогда пало на Струмилина…
— Как же-с. От меня оно и пошло. Я «улики» дал. Проглядели тогда, Евгений Францевич? — спокойно говорил бывший агент, стоя с заведёнными назад руками.
— Над Струмилиным был исполнен наш приговор… — вырвалось у поражённого Роговского.
Задержанный насмешливо, свысока бросил:
— А кто вам велел хапать наживку? Взялась щука карасей глотать, умей и леску увидать.
— Вы что себе позволяете? — вмешался Онуфриев. Он с ушлой цепкостью следил за встречей, выбирая момент, чтобы выгодно показать себя перед эсеровским руководством.
В германскую войну полковник Онуфриев был в тылу, командовал гарнизоном крепости в Туркестане. Октябрьский переворот лишил службы, лишил жалования, на которое жили он с женой и четверо детей. Выступление чехословаков против красных в конце мая 1918 застало полковника в Самаре. Ему посчастливилось получить место начальника наспех созданной белыми контрразведки. Новой службой он не «горел». Главное: обеспечить семью. Все его старания направлялись на то, чтобы не вызвать недовольства вышестоящих лиц, не потерять должность.
* * *
— Потрудитесь держать себя в рамках! — адресуясь к Ромееву, рассерженным гулким басом крикнул полковник; сытое, с увесистыми брылями лицо набрякло гневом, распекать он умел.
Роговский был в бешенстве и в растерянности от того, что сказал ему бывший агент сыска, и взглянул на полковника с благодарностью. Тот своим вмешательством помог ему не сорваться на проклятия, отчего в выигрыше оказался бы Ромеев. Министр подавил позыв вскочить с дивана и с пафосом обратился к Онуфриеву:
— Вы наблюдаете, Василий Ильич, одно из порождений мерзостного дна расейской жизни. То, что может показаться смелостью, — всего лишь безудержное нахальство естественного, так сказать, органического хама. Его дерзость — только привычная роль, не играть которую он не может, потому что ничего другого у него попросту нет. Под этой личиной прячется существо, готовое за мзду вылизать чужой плевок! Алчность его такова, что порой заглушает в нём инстинкт самосохранения. Я уверен, он сейчас не думает о том, что его ждёт казнь. Он озабочен тем, как бы набить себе цену и продать нам подороже свои агентурные возможности.
Роговский смерил Володю взглядом, о каких говорят: полон высокомерной злобы и отвращения.
— Он уверен, что в силу кровавой, пока неудачной для нас войны мы не разрешим себе отказаться от его услуг, не позволим роскоши расплатиться с ним…
— Вероятно, — Евгений Францевич, некрасиво скашивая рот, усмехнулся, — теперь он уже понимает свой роковой просчёт… Сейчас вы увидите, — адресовался к Онуфриеву, — преображение подлеца. Слёзы искреннейшего раскаянья, мольбы…
Володя прервал:
— Не дождаться! — его голос стал въедливо-скрипучим: — Никому не дождаться, чтобы Ромеев фон Риббек, — выговорил чётко, с нажимом, — перед кем-то склонялся!
Дружинники схватили его за руки, он, не вырываясь, смотрел то на полковника, то на сидящего на диване.
— Моей матери, чтоб прожить, пришлось публичный дом содержать… Отец мой — убойца сиречь убийца! Но мой род — не со дна-ааа! — протянул «а» экзальтированно, точно в религиозном воодушевлении. — Род мой — издалё-о-ока!
Он пытался запустить руку во внутренний карман пиджака, дружинники не давали. Наконец один, поймав кивок Роговского, полез сам Володе за пазуху, достал бумажник, раскрыл — на пол полетела журнальная картинка с видом живописного замка. Парень, подняв её, подал министру.
— Вот в таком поместье родительском, в Германии, моя мать родилась… — с надрывом проговорил Ромеев, он так и тянулся к картинке. — Козни боковой родни — не теперь про них разъяснять — довели до того, что мать не получила наследства, отправлена была в Россию и, ради куска хлеба, должна была прибегнуть к нечистому промыслу…
Человек тряхнул головой.
— Погибла она по правде-истине оттого, что спасала от пожара — но не амбар, а дом!
— Про отца поясню также… — раздельно произнёс он. — Мой отец Андрей Сидорович, приёмный сын чиновника Ромеева, несмотря на добро и ласку приютивших людей, стал грабителем. Как тому должно было быть, в одну из ночей от своих же воров получил смертельные раны ножом…
— При таких жизненных оборотах, милостивый Евгений Францевич, — всеми силами старался не сорваться на крик Володя, — вы знаете, не мог я не жить в полной и доскональной обиде — но на кого-с? Будь я привычный вам расейский обиженный человечек, то взаправду пришёл бы к эсерам с мстительной жаждой — подрубать столпы отринувшего общества, убивать министров, губернаторов…
Тем более, вы знаете, можно было б не в метальщики бомб, а в сигнальщики пристроиться и вполне уцелеть после акта, и в радостях потом себе не отказать: партия-то была при деньгах несчитанных…
— Но я, — надменно произнёс Ромеев, — человек прирождённо не привычный!
10
Роговский едко улыбался. Он как бы «угощал» Онуфриева «фон Риббеком». Полковник стоял у стола сбоку, то почтительно взглядывая на министра, то — уничтожающе — на речистого арестанта.
— Я не к царю, не к обществу, — говорил тот, произнося слова «царь» и «общество» с неописуемым пренебрежением, — я к Создателю обратил мои вопросы обиды! Ты меня, спросил я Создателя, — наказал?
— И какой же вы услышали ответ? — ядовито зацепил Евгений Францевич.
— Я услышал — не буду сейчас всего поминать, — но через мои же мысли услышал: если я такой, какой я есть — с умом, с ловкостью, с богатыми чувствами, — и это всё понимаю — то уже по тому видно, что никак я Создателем не обижен, а щедро оделён. И спасибо Ему должен сказать!
Володя понизил голос до шёпота:
— Это моё спасибо Ему я повторять не устаю…
Вскинув голову, заговорил с прорывающейся страстью:
— Почему послан я родиться в России — мыкать горе, терпеть от злобы и от низости? Не позволь Создатель соделаться козням против моей матери, рос бы я в богатом поместье германским барином. Хлебал бы суп из ягнёнка позолоченной ложкой…
— Супы из ягнёнка, господин фон Риббек, — с издёвкой перебил Роговский, — не числятся среди любимых блюд германских дворян!
Ромеев густо покраснел, нос, формой напоминавший картофелину, покрылся каплями пота. Роговский злорадно любовался сконфуженностью врага, один из дружинников издал горловой смешок.
— Ну… чего бы ни ел я, — потупившись, выдохнул Володя, — а рос бы в процветании…
Уверенность к нему тут же возвратилась:
— И какой был бы от моего процветания интерес для Творца? Гораздо интереснее Ему и важнее, чтобы я существовал в России, так как нет во Вселенной другой страны, какая была б Ему интересна, как важна и интересна Ему Россия!
Конец ознакомительного фрагмента.
