Глава 1. Наследие Великого мая (1977–1979)
Весной 1977 года в автономном революционном движении наметился переломный момент. Боевые группы, поставившие вопрос о революционном контрнасилии после «Мая 68», начали организационное сближение. Они действовали на импульсе баррикад, оккупации заводов и низовой борьбы. Они создавали сети самообороны и направляли народное недовольство и иллегализм (отрицание буржуазной законности) в политическое русло. Они сражались против боссов, государства, милитаризма, ядерной энергетики, сегрегации, империализма. Против диктатуры в демократической маске, против всех диктатур. Фактически, эти сети сформировали то, к чему призывала Пролетарская левая (ПЛ), — «основу вооруженного народного сопротивления диктатуре».
Это привело к естественному сближению боевиков ПЛ и членов НРП[5]. Некоторые пришли из вооруженных групп, таких как BI, другие — из базовых и квартальных комитетов. Формирование NAPAP[6] было первым этапом этого сближения. Это была организация товарищей, которые отказались от сложения оружия и «возвращения домой», гибельного для французских маоистов.
Альянс весны 1977 года вышел за рамки кружковщины. Он поднялся над идеологическими расколами и объединил на почве подпольной автономной борьбы маоизм с течениями, возникшими после мая 68-го (я говорю про пеструю мозаику анархистских, анархо-коммунистических и ультралевых коллективов, подпольных или нет). Эти движения сотрудничали и прежде — например, во время Гражданской войны в Испании и в ходе движения солидарности с каталонской революционной организацией MIL[7]. Именно в этом контексте в 1974 году появилась GARI[8].
Эти автономные коллективы были многочисленными, прекрасно ориентировались в местной политической ситуации и были готовы к решительной борьбе. С 1974 по 1977 год они провели ряд операций под различными аббревиатурами, проводили местные, национальные и международные кампании. Например, экспедиции в знак солидарности с политзэками Гари; осуждение пяти казней баскских революционеров и активистов ФРАП[9] в Испании в сентябре 1975 года; выступление против атомной энергетики[10] (нападения группы Майнхоф-Пуиг-Антич на электростанцию Фессенхайм, квартиру генерального директора EDF[11] или руководство EDF) или урановых шахт и заводов (группа Копо); протест против беспредела в тюрьмах (нападение на Министерство юстиции от имени «Les Damnés de la Terre»[12] и нападение на профсоюз FO[13] от имени «Noyaux armés des prisonniers»[14]); нападение, разрушившее дом Ива Мурузи, тогдашнего ведущего теленовостей на TF1 в час дня, и т. д.
После «Красного мая» 1968 года власти старательно переписывают историю, чтобы убедить вас, что вооруженное сопротивление бесполезно, а конфликт не имеет классовой природы. Власти врут, что революционеры слабы и ничего не решают, а между тем, согласно данным Министерства юстиции, в период с 1974 по 1981 год леворадикалами было совершено более трех тысяч нападений, из них сто с применением огнестрельного оружия, в результате которых погибло более пятидесяти человек.
Ностальгирующие пособники системы вечно пытаются свести революционный антагонизм тех лет к порокам парижского левого движения и его студенческих лидеров. Они вынуждены отрицать реальность, чтобы навязать недовольной молодежи роль «приемлемого» травоядного протестующего, а в качестве «выразителя» бунтарского поколения показать стадо стариков за семьдесят, которым выгодна эта фальсификация.
Итак, первые дискуссии по сближению революционеров объединили участников вооруженной борьбы из разных стран. Среди нас были борцы против диктатуры Франко и Салазара, другие приехали из Италии или прошли через Палестину и Ливан, третьи сражались в Латинской Америке. Как и в бедняцких кварталах, на конвейерах и фабриках, на наших встречах торжествовал интернационализм.
Жоэль Оброн тренируется
Со времен Великого мая, автономное движение выражало политическую волю нового пролетариата индустриальных стран. Повсюду, от Берлина до Рима, от Барселоны до Лондона, рабочие порвали с традиционным союзом партии и профсоюза, который успешно встроился в действующий строй и стал карикатурной пародией на революционную борьбу. Автономные рабочие распространили новые формы борьбы на заводах и в кварталах и обобщили их. Сотни столкновений показали рост влияния комитетов действия и низовых комитетов как основных политических единиц организации борющихся масс. Во Франции это была борьба рабочих Рено, эпопея LIP[15], борьба рабочих-иммигрантов на заводах Пеньяройя и Шоссон или против частных или государственных «торговцев сном», таких как Sonacotra. Была борьба женщин, гомосексуалов, крестьянских и виноградарских комитетов. Борьба перекинулась и на тюрьмы. В Испании была забастовка Гарри-Уокера, организаторы которой сотрудничали с автономными группами сопротивления диктатуре, затем «ассамблеизм» в первые месяцы постфранковского переходного периода.
Автономное движение было не только рупором радикальных несистемных и новых левых», автономное движение было внепрофсоюзным. Это был импульс, возникший из жизни, из практики. Движение было историческим ответом пролетариев на предательство профсоюзных боссов, которые успешно вписались в «передовую демократию» империалистических центров. Всем тем, кто мыслил терминами революции и выступал за радикальный разрыв социально-экономических отношений диктатуры капитала, стало ясно, что лидеры профсоюзов такие коренные изменения реализовывать не будут. Эти лидеры сотрудничают с действующим режимом и замыкаются на электоральной практике. Профсоюзы перестали быть органами солидарности, работающими на образование и эмансипацию рабочих, теперь они участвовали в деспотической иерархической системе и стали элементом манипулируемой демократии.
Теперь борьба против ревизионистских бюрократий вышла на первый план на антикапиталистическом и антиимпериалистическом фронте. Эта борьба легла в основу нового типа организации, который соответствовали изменившимся производственным и политическим отношениям во второй половине 20-го века.
Внепрофсоюзный автономизм отражал фундаментальные изменения тактики борьбы. Капитал больше не ограничивался подчинением того, что ему «принадлежит»: отныне все слои общества должны были вносить свой вклад в производство, в вымогательство прибавочной стоимости. Хотя фабрика оставалась сердцем эксплуатации, во всех ситуациях повседневной жизни господствовал товарный фетишизм — диктатура товара. В квартале, на улице, в образовании и досуге, в информации и культуре, в отношениях между полами — везде пролетарий подвергался эксплуатации и угнетению. Везде приходилось восставать. Вот почему автономия была не локальным и системным бунтом, а историческим ответом на радикальный и глобальный импульс пролетарской борьбы.
До переломного момента (весна 1977 года)
В начале 1977 года меня держали в отделении для политзаключенных тюрьмы «Ла Санте». Я находился там с декабря 1974 года по предписанию Суда государственной безопасности в связи с акциями GARI. После смерти Франко испанское государство начало освобождать заключенных революционеров, но французская судебная система медлила со снятием обвинений с антифранкистов.
В то время все политические заключенные сидели в уединенной зоне первого отделения — но нам все же удалось встретиться с некоторыми особо охраняемыми заключенными (DPS), такими как Месрин и Виллоке Х. У нас был отдельный режим — двери камер открывались на несколько часов, и мы могли поговорить в комнате для собраний.
Я познакомился со заключенными разных убеждений, например, с бретонскими националистами и корсиканскими сепаратистами вроде Эдмона Симеони. Я нашел товарищей из числа революционных левых: маоистов (например, того, кто пытался поджечь президентскую галерею накануне 14 июля 1974 года), боевиков из антимилитаристского движения, солдатских комитетов и тех, кого посадили за участие в запрещенных движениях (например, PCMLF[16]). Именно в этом районе я провел несколько месяцев с Андре Оливье. Он пытался восстановить автономное движение из независимых групп, возникших на основе опыта ГП, но был арестован в ходе судебного процесса по делу солдатских комитетов.
Первые акции (1970–1974)
Около двадцати активистов Гари были заключены в тюрьму, но к 1976 году за решеткой оставались только Мишель Камиллери, Марио Инес Торрес и я. Хотя нам было по 22–24 года, мы уже были «старыми знакомыми» для полиции и верными товарищами друг другу. Мы познакомились в школьных комитетах после Красного Мая и вместе участвовали в своих первых демонстрациях, вместе атаковали классового врага.
Мы с Марио провели юность в одном районе Тулузы, между проспектом Минимов и улицей Негреней. Но по-настоящему мы познакомились в местном отделении старого CNT, за Bourse du Travail, где мы тусовались между двумя демонстрациями.
В начале 1970 года мы создали автономную либертарную группу «Vive la commune 1871». Мы жили общиной в павильоне. Большинство из нас были сыновьями «рохос», то есть беженцев с войны в Испании или послевоенного периода борьбы с партизанами Франко. Вместе со своими отцами мы были костяком революционного движения в Тулузе с 1940-х годов. По выходным на углах улиц распространялись подрывные газеты на кастильском языке, и очень часто профсоюзные листовки были написаны на двух языках. А 19 июля, годовщина революционного контрвосстания 1936 года, стала нашим главным боевым праздником.
В Тулузе GP не существовало, как и движения ML в целом. Хоть какой-то силой были только троцкисты. Наша группа участвовала во всех кампаниях и демонстрациях региональных революционных левых. В повседневной практике мы не чурались насилия, били полицейских днём и занимались саботажем по ночам. Для этого мы обзавелись оружием: патронами 7.65 калибра и несколькими пистолетами.
Конец ознакомительного фрагмента.
