Гармошка
Мы с Серёгой живём в соседних подъездах и дружим с детства, с песочницы. И теперь мы ходим в одни и те же школы: музыкальную и общеобразовательную. Только Серёгу отдали учиться в обе школы на целый год раньше меня, потому что он на полгода старше. Меня направили учиться на гармони, а Серёжа начал учиться играть на баяне[1]. Серёгу не спрашивали, а у нас был целый семейный совет.
И было это так.
Мама и бабушка очень хотели, чтобы я обучался музыке. Мама хотела, чтобы я учился играть на кларнете, а бабушка — на гармони. Победила бабушка. Она сказала, что о гармони у неё самые лучшие воспоминания, а о кларнете — ни одного. Но победила она маму хитрыми вопросами.
— Ты под кларнет какие песни поёшь? Ни-ка-ких! Нет, ты подумай, — наседала бабушка, — кому нужен кларнетист? Только оркестру[2]. А хороший гармонист нужен всем.
— Ну, хотя бы аккордеон, — не сдавалась мама. — Париж, Елисейские поля, Шарль Азнавур…
Мама мечтательно посмотрела в потолок.
— «Смуглянка», «Землянка», «Барыня», — твёрдым голосом сказала бабушка. — Ты мужика хочешь вырастить или кого? В нашей семье все мужчины на гармони играли.
— Ну и что, — возразила мама. — Кларнет, это сама элегантность. Костюм гусара, Париж…
И пока мама мечтала о Париже, бабушка резко повернулась ко мне и спросила:
— Ты будешь хорошим гармонистом?
От неожиданности я ляпнул:
— Да!
— Вот видишь, дитё само хочет, — завершила спор бабушка.
Судьба моя была решена. Зацепило меня, что у нас все играть умели. А я что, хуже?
А на следующий день я увидел на тумбочке пару гантелей, а рядом улыбающуюся бабушку:
— Что, Санёк, гантели приметил? Это тебе мышцы качать. Гармошка-то весит.
И мы поехали покупать гармонь.
При виде бабушки продавец гармошек заулыбался, приветственно закивал головой и радостно спросил:
— Что, Матвевна, нового гармониста ведёшь?
— А то! Александром зовут! — С гордостью произнесла бабушка, кивнув в ответ. — Подбери-ка нам, Петрович, гармошечку полегче.
— Эх, были у меня Шуйские гармошечки, да сразу раскупили. Впрочем, есть ещё одна уменьшенная, двадцать три на двенадцать[3], Вышневолоцкой фабрики, — сказал продавец и достал с полки гармошку цвета смородинового варенья. — У неё бархатистый звук, послушай.
И продавец заиграл «Катюшу».
— Нравится? — спросил он.
Я молчал и смотрел на полки позади продавца, на которых красовались разноцветные гармошки, и кнопочек у них было побольше.
— Гармошка — инструмент глубокий. И грусть навеет, и развеселит, и на думы наведёт, — пояснил продавец.
— Бабушка, а на каких гармошках у нас в семье играли? — спросил я.
— Дед твой играл на тульской хромке, — серьёзно ответила бабушка и почему-то стала смотреть себе под ноги.
— А что, малец дело говорит, учиться — так на новенькой. Посмотри-ка, — продавец достал гармошку вишнёвого цвета, накинул ремень на плечо и запел всем известную частушку:
Вот она и заиграла
Двадцать пять на двадцать пять.
Вот она и загуляла,
Наша молодость опять!
— Видишь, тут справа и слева по двадцать пять кнопок, — стал пояснять продавец, а потом спросил: — Ты ведь в музыкальную школу пойдёшь?
Я закивал.
— Эта гармошка тебе в самый раз, она в до мажоре, с любым инструментом дуэтом сыграть сможешь, — гордо сказал продавец и нежно подбросил гармошку на руках. — А то, что она весит, — так ты со временем сильнее станешь, да и здоровее. Гармошка-то — инструмент лечебный.
— Чем гармошка хороша? — продолжал продавец. — Взял её — и сразу заиграл. Она всегда в хорошем настроении, то есть её не надо настраивать, — и он засмеялся своей шутке. — Это струны у скрипки, балалайки, гитары надо постоянно настраивать, а гармошка — настоящий боец, её один раз мастер настроит, и она всю свою жизнь строй держит. Ты только её не мочи и возле печки не ставь.
Я слушал и всё кивал и кивал головой. Гармошка мне очень понравилась — звонкая, а звук нежный. Я с надеждой посмотрел на бабушку и, видимо, в моём взгляде было что-то такое, что она улыбнулась мне ласково и сказала:
— Берём!
