Глава 7
Утром снова вошла в кабинет капитана. Тот от возмущения покраснел и гневно спросил:
— Ну?
Я принялась объяснять суть.
— Уж извините, перепутали. Самоубийцу на самом деле звали Людмила Шабанова, Нина Сундукян жива.
— Как это жива? — изумился следователь. — Вы тело видели? Опознали?
— Да сестра ошиблась, — каялась я, — погибшая страшно похожа на Сундукян. Тоже смуглая, волосы черные, глаза карие, потом учтите стресс… Лиана нервничала и не разглядела как следует.
— Бред, — возмутился капитан, — первый раз с подобным сталкиваюсь. Глупость несусветная и безответственность. С чего вы решили, что умершая Сундукян? Кто это придумал?
Я начала бестолково излагать факты. Капитан замахал руками:
— Дамочка, вы из коттеджного поселка Ложкино?
— Да.
— Ясно. Не работаете небось, делать целыми днями нечего. Так вы собачку заведите, пуделя. А нам не мешайте. Теперь целое дело назад возвращать, труп оформлять…
— А его нет, — сообщила я.
— Куда подевался?
— Кремировали вчера.
— По документам Сундукян?
Я безнадежно кивнула. Капитан раскрыл рот, но удержался все же от крепких выражений, только прошипел:
— Давайте все координаты: адреса, телефоны.
— Чьи? Свои?
— И свои тоже, — лютовал следователь. — Ну заварила кашу!
— Меня накажут?
Капитан тяжело вздохнул и вытащил сигареты. Отчего-то он перестал меня раздражать. Внезапно стало понятно, что следователь скорей всего незлой человек, просто задерган и измучен до крайности, да еще карьера явно не удалась: лет ему не так уж и мало, а сидит в районном отделении с мелкими звездочками на погонах.
Я, похоже, тоже непонятным образом начала ему нравиться, потому что милиционер неожиданно улыбнулся:
— Ну артистка, зла не хватает. Когда узнали-то, что Сундукян жива?
— На поминках.
Следователь ухмыльнулся:
— Устроили цирк. Теперь родственники в суд на вас подадут, слупят все деньги за похороны, да еще моральный ущерб припишут, кругленькая сумма получится.
— Давайте проверим Шабанову, — попросила я.
— Дама… — завелся мент.
— Меня зовут Даша.
Следователь закурил новую сигарету.
— И отчество напомните.
— Ивановна.
— Так вот, Дарья Ивановна…
— А к вам как обращаться? — не утерпела я.
— Николай Васильевич. Так вот, многоуважаемая Дарья Ивановна, идите домой спокойно, компетентные органы во всем разберутся.
Я выползла на станционную площадь с гудящей головой. Естественно, никто ни в чем разбираться не станет, у них теперь благодаря моим стараниям даже трупа нет. В принципе я могла заставить этого капитана работать. Полковник Дегтярев, довольно крупный милицейский начальник — мой давний друг. Сколько раз помогал он нам в самых разных обстоятельствах! И, честно говоря, при любых жизненных неприятностях я привыкла тут же звонить ему. Но Александр Михайлович как назло взял отпуск и уехал. Мы отправили его к Наташке в Париж, и он сейчас, наверное, ходит по Лувру или Сен-Дени, любуясь картинами и скульптурами. А я стою посредине грязной площади и решаю сложный вопрос: если самоубийца и впрямь Людмила Шабанова, то где ее дочка? Кто такой Николай? И за что она убила неизвестного Леонида?
Робкое солнце пробилось сквозь тучи. Его лучи осветили ряд ларьков с нехитрым водочно-пивным ассортиментом. Между торговыми точками, прямо в грязном снегу мирно спал местный бомж Костя. Я хорошо знала этого оборванного мужика. Сколько ему лет — загадка. По виду около шестидесяти, но на самом деле может быть и тридцать. Синее распухшее лицо, всегда подбитый глаз и вечная грязь на лице затрудняют возможность определения возраста. Он постоянно отирается возле павильонов в надежде на подачку. В отличие от множества других бомжей Костя никогда не ворует и пытается работать. Подметает площадь, сгребает снег, протирает стекла, мне он частенько подносит тяжелую сумку с бутылками минеральной воды. Одна беда — получив в руки хоть какую-нибудь наличность, Костик моментально покупает «огненную воду» и напивается. Вот и сегодня, видно, уже успел где-то подзаработать, потому что блаженно дрыхнет, подсунув под голову яркую дорожную сумку.
Я подошла поближе. Всклокоченная вонючая шевелюра бомжа покоилась на ярких картинах. Тут и там нарисованы веселые личики Микки-Мауса, Гуффи и Минни-Маус. Дурацкая сумка из Диснейленда! Именно с ней уезжала из Дома творчества лже-Сундукян.
Наклонившись, я потрясла Костю за плечо.
— Эй, проснись!
Бомж разлепил веки и попытался сфокусировать взгляд. Но это не получалось, зрачок уплывал куда-то вбок. Вздохнув, я купила бутылку пива и сунула Косте в руки:
— Возьми.
«Балтика» оказала волшебное действие. Тело пьяницы село, руки моментально перестали трястись, и он почти трезвым голосом поинтересовался:
— Что делать надо?
— Скажи, — попросила я, стараясь не вдыхать исходящие от него ароматы немытого тела, мочи и перегара, — где сумочку взял?
Костя уставился на яркую кожу и яростно зачесал в затылке.
— Эту?.. Нашел.
— Прямо так и нашел?
— Ага, иду себе, а она на дороге валяется.
— Где?
Бомж опять призадумался, потом начал описывать рукой замысловатые кренделя.
— Ну там, возле леса, аккурат у поворота на шоссе, в канавке. Думал, чего хорошее лежит, а там только шмотки кое-какие да пудра с помадой.
— Покажи вещи.
— А на фига они мне. Ленке отдал, пусть носит.
Ленка — абсолютно высохшая от пьянства баба — нашлась у будки стрелочника.
— Вещи? — хитро переспросила она. — Ничего не видала, врет Костя. Чего ты вяжешься, твои, что ли?
Я достала из бумажника сто рублей и повертела перед ее носом.
— Хочешь?
Ленка уставилась на огромную, по ее понятиям, сумму, шумно сглотнула и спросила:
— Делать-то чего?
— Покажи вещи, которые дал Костя. Да не бойся, не заберу, только посмотрю и верну.
Ленка огорченно шмыгнула носом.
— Продала, там штуки такие были… мне ни к чему.
— Кому?
Пьянчужка посмотрела в сторону каскада блочных домов.
— А шут их знает! Встала у станции, бабы с электрички пошли, мигом расхватали. Вот сумочку такую маленькую, с помадой, Любке подарила, продавщице из винного, она завсегда со мной ласковая.
Пришлось идти в горку, к павильончику с вывеской «Богатырь». Вообще спиртное на станции продается повсюду. Но местные алкоголики предпочитают «Богатырь». Его хозяин резко увеличил свои доходы, начав торговать водкой в розлив. Причем продавцы безбожно разбавляют «брынцаловку», справедливо полагая, что пьяницы не слишком разбираются в качестве напитков. Люба — добрая баба и изредка наливает кое-кому бесплатно из жалости, за что и получила косметичку.
Услыхав про подарок, Люба покраснела:
— Ваша косметика, да?
— Уж извините, — изобразила я смущение, — будьте любезны, покажите.
Люба вытащила из-под прилавка красивую замшевую сумочку и пояснила:
— Ленка в долг водку брала, а денег все не несет. Ну я и отобрала у нее, так сказать, в залог…
Густо подведенные глаза продавщицы бегали из стороны в сторону. Небось частенько забирает у пьянчужек краденое, но меня абсолютно не волнуют ее моральные устои. Руки сами потянулись к замшевому мешочку, а губы произнесли:
— Ну надо же, нашлась! Потеряла, когда сигареты покупала, а Ленка, наверное, подобрала.
— Что с них взять, пропащие люди, — резюмировала Люба, с жалостью глядя на уплывающую из ее рук косметичку.
Я оставила ей сто рублей и, подпрыгивая от нетерпения, побежала к «Вольво».
Шабанова не жалела на себя денег. Внутри торбочки лежала только элитная косметика, я тоже пользуюсь подобной. Губная помада, тон, тушь для ресниц, румяна — все вызывающе ярких тонов, на грани вульгарности. Хотя на женщине-брюнетке это должно смотреться неплохо. Но самая ценная находка оказалась именно здесь. В сумочке обнаружился небольшой кармашек, а в нем связка ключей с кожаным брелоком.
Я вытащила мобильник и позвонила Нине Сундукян.
— Адрес Шабановой, пожалуйста, скажите.
— Березовский проезд, 18, квартира семьдесят. А зачем это вам?
Но я уже хлопнула крышечкой телефона и завела мотор. Отлично знаю этот проезд, там проживает одна из моих бывших свекровей.
На колечке болталось четыре ключа и пластмассовая палочка. Сообразив, что при помощи последней можно открыть домофон, я ткнула ею в отверстие и вошла в подъезд. Чисто, светло и откуда-то доносятся звуки радио.
Дверь в квартиру, явно железная, обитая кожей светло-песочного цвета, выглядела дорого и элегантно. Ключи беззвучно провернулись в замках, и я вступила в небольшую, но безупречно отделанную прихожую. Встроенные шкафы сияли зеркальными дверями, пол затянут ковролином. Две небольшие комнаты просто сверкали. Мебель, натертая воском, полы покрыты лаком, занавески невероятно чистые. В кухне все мелочи ярко-красного цвета, и от этого она выглядит празднично.
Я принялась рассматривать внутренности шкафов. На полках полным-полно дорогой, красивой одежды. Одних шерстяных пуловеров больше дюжины. Ну, конечно, хорошо зарабатывала и баловала себя любимую. Вот только не похоже, что она была сумасшедшей. Обстановка без слов рассказывала о хозяйке: аккуратная, слегка зануда. Вон как ровно стоят чашки в буфете, все ручками в одну сторону, да и в ванной — два полотенца висят просто по линеечке и шампуни вытянулись по росту. У нас дома все бутылки вечно остаются открытыми…
В спальне, на маленьком столике, возле удобной просторной кровати, в дорогой серебряной рамке стояла фотография. Я схватила снимок. Да, это она. Только на фото черные глаза смотрят ласково, полные, сочные губы растянуты в улыбке и все лицо мягкое, беззащитное, а не злое и ожесточенное. Красивой, полуобнаженной рукой Людмила обнимает за плечики худенькую темноволосую девочку, одетую в яркий костюмчик. По виду ей, тоже радостно улыбающейся, года два, не больше. Я повертела в руках глянцевую бумажку — с оборотной стороны ничего, только дата: 1999 год. Значит, дочка все же есть, только где она?
В квартире ничто не говорит о присутствии ребенка: нет игрушек, книжек и детских вещей. Ни кроватки, ни коляски, ни велосипедика… Значит, в предсмертной записке чистая правда. Где-то живет некая Верочка, и в случае кончины Людмилы она умрет от голода.
Я закурила «Голуаз». Шабанова уехала из Дома творчества раньше срока. Значит, ее родственники думают, что Мила отдыхает себе в Ложкине, и совершенно не волнуются, тревожиться начнут, когда та не вернется в Москву в положенное время.
Я открыла секретер в «стенке» и нашла там коробку с документами. Расчетные книжки за свет, газ и квартиру, несколько оплаченных телефонных счетов, пара каких-то чеков. Здесь же паспорт, диплом об окончании Третьего медицинского института, удостоверение. Я открыла синюю книжечку.
Шабанова Людмила Георгиевна, занимаемая должность — стоматолог и таинственные буквы ОООЗТП. Все, никаких документов ребенка: ни метрики, ни медицинской карты. Скорей всего девочка живет в другом месте, только где?
Внезапно мне стало холодно и неуютно, в открытую форточку начал задувать ледяной ветер. Я выбросила на улицу окурок, пошла было к двери, но потом вернулась, взяла со столика фотографию, а из секретера один из междугородных счетов.
Следователь Николай Васильевич при моем появлении только безнадежно вздохнул. Я выложила на стол ключи, фотографию и счет. Капитан выслушал меня и попытался вразумить в последний раз:
— Ну зачем вам это? Дело у меня закрыто. Самоубийца опознана как Сундукян Нина Вагановна, тело кремировано, все, конец.
— Ничего себе, — возмутилась я, — разве не рассказывала я вам утром про Шабанову? Смотрите, вот он, ребенок, без мамы остался.
— Дела нет, — твердил свое следователь.
— Так заведите.
— На каком основании?
Я подумала секунду и выпалила:
— По факту перепутывания тела и похорон другой личности.
Нет, все-таки стены милиции давят на психику. Сама стала изъясняться нечеловеческим языком.
Николай Васильевич посинел и четко отрезал:
— Вот принесут заявление, тогда и открою дело.
— Так я прямо сейчас и напишу, — обрадовалась я.
— Ну уж нет, — возразил капитан, — бумагу приму либо от самой Сундукян, либо от родственников Шабановой. А вас прошу ко мне больше не ходить.
— Ладно, — покладисто сказала я, — сделайте только одно доброе дело напоследок.
— Какое?
— Узнайте, кому принадлежит телефон, по которому звонила Людмила, и что за предприятие такое ОООЗТП.
Неожиданно следователь охотно согласился.
— Договорились, но только в обмен на услугу.
— Какую?
— Я сообщу вам требуемое, а вы больше никогда ко мне не придете, идет?
«В конце концов можно побеспокоить и начальника отделения», — подумала я и легко согласилась.
По дороге домой позвонила Нине.
— Когда вы соберетесь в милицию заявлять, что живы, позвоните, я вас отвезу.
— А я никуда не поеду, — заявила Нина, зевая.
От удивления я чуть было не вылетела в кювет и, съехав на обочину, спросила:
— Как же так?
— Да просто, — пояснила Нина. — Представляете волокиту воскрешения из мертвых? Справок заставят собрать чемодан. Отнесла сегодня заявление в паспортный стол, что якобы сумочку украли, а там документы. Через две недели новый получу, и все дела.
У меня на мгновение пропал голос.
— Но ведь Шабанову кремировали под вашим именем.
— Ну и что? — заявила поэтесса. — Ей теперь все равно.
— Значит, на нише прикрепят табличку «Сундукян Нина Вагановна»?
— На могильной плите можно написать любое имя. Кстати, никто не собирается забирать урну из крематория. Ее там год подержат, а потом захоронят как невостребованный прах за госсчет.
У меня сильно застучало в висках, очевидно, от подобных заявлений кровь бросилась в голову.
— Послушайте, — попробовала я воззвать к человеколюбию, — сами говорили, будто Людмила ваша подруга. У нее осталась дочка. Начнут искать Милу, никому и в голову не придет, что тело уже кремировано под другим именем. Нельзя так, следует навести порядок.
Нина ухмыльнулась:
— Ну, подруга — это сильно сказано, просто хорошая знакомая. Ни про какую дочку я и слыхом не слыхивала, а родственников у нее никаких нет, искать некому. Ей уже без разницы, все равно сожгли, а мне волокита и головная боль.
Я злобно ткнула пальцем в красную кнопку. Жалобно пискнув, «Эрикссон» отключился. Нет, какова! Интересненько, как она думает получить новый паспорт, коли числится покойницей? Рассчитывает на нерасторопность наших соответствующих служб? Надеется, что информация о ее «смерти» еще не достигла паспортного стола? Что ж, такое возможно. Получит другой документ и преспокойно станет жить дальше. И абсолютно никого не волнует судьба маленькой девочки, потерявшей мать. Я вытащила снимок и еще раз посмотрела на веселые, счастливые лица. Потом завела мотор и поехала домой. Обязательно найду тебя, Верочка!
