Глава 9
Домой мы явились через час. Детский садик находится в минуте ходьбы от нашей квартиры, но я и малышка сначала пошли в магазин, где купили детские книги для Романа Борисовича и большой пазл для Кисы, она обожает складывать головоломки.
Едва мы очутились в холле, как из комнаты бодрой рысцой выбежал Роман Борисович с пакетиком в руке.
— Какая большая Киса! — воскликнул он. — Прямо гигант. Она ко мне подойдет?
— Конечно, — удивилась я вопросу. — Киса, это Роман Борисович.
— Кис-кис-кис, — забормотал профессор, открывая маленький пакетик, который держал в руке, — кис-кис-кис. Хочешь конфетку? На!
Профессор положил на ладонь коричневый кругляш и протянул девочке.
Меня удивила манера общения Романа Борисовича с ребенком. Но ученому очень много лет, и, наверное, воспитанием детей в его семье занималась их мать. Некоторые мужчины очень любят своих отпрысков, готовы оплачивать разные покупки для них, визиты педагогов, но проводить время с малышами не хотят. И всегда находят достойный повод, чтобы не идти с ребенком на прогулку, в зоопарк или не остаться с ним наедине дома. Скорей всего, Роман Борисович из числа таких отцов.
— Кис-кис-кис, — твердил профессор, поднося к лицу девочки ладонь, на которой лежали две конфеты. — Ну же… кис-кис-кис…
Киса аккуратно взяла одну штучку, положила в рот и начала жевать.
— У нее пальцы! — изумился Еськин.
— Конечно, — сказала я. — А что должно быть?
— У моих были когти, — пробормотал Роман Борисович, — у Танечки, Катеньки, Розочки… У всех.
Я оторопела. У ученого появлялись на свет мутанты?
— Кис-кис-кис, — снова засюсюкал профессор. — Кто у нас второй конфеткой полакомится?
— Не я, — ответила Киса, — спасибо, больше не хочу.
— Ей не понравилось? — огорчился Роман Борисович. — В магазине сказали, что это самое наивкуснейшее лакомство.
— Гадость, — оценила угощение честная Киса.
— Так нельзя говорить, — остановила я ее, — Роман Борисович тебя от чистого сердца угостил. Поблагодари его как надо.
Киса развела ручонки в стороны, сделала книксен и вежливо сказала:
— Спасибо, Барабан Сосисович, за то, что вы мне от чистого сердца гадость принесли. Я наелась. Больше не хочу. Сейчас меня стошнит.
Я еле-еле удержалась от хохота. Барабан Сосисович! Нине понравится, как Киса переделала имя Романа Борисовича.
А тот вдруг закричал:
— Она разговаривает! Евлампия, Киса умеет произносить человеческие фразы!
За годы дружбы с Ниной я поняла, что ее отец необычный человек. Ну кто из вас может читать на ночь Платона? Да еще вместо того, чтобы мирно заснуть на втором абзаце, бегать по комнате и громко спорить с Эмпедоклом?[1] Кстати, вы знаете, кто он такой? Я — нет. Просто запомнила имя, которое Роман Борисович часто повторяет.
Будучи слишком образованным в области философии, психологии и истории, Еськин одновременно удивительно наивен в быту и совершенно технически безграмотен. Однажды я наблюдала, как профессор подошел к чайнику, несколько секунд смотрел на него, а потом забубнил, явно обращаясь к самому себе:
— Так… Сосредоточься. Сконцентрируйся. Изучи предмет. Сделай вывод. Это не печка для разогрева еды — та висит у холодильника. И не хлебница — оная стоит на подоконнике. Ага, передо мной чайник! Он-то мне и нужен!
Но даже для Еськина странно поражаться тому, что девочка, которая ходит в садик, разговаривает.
— Я и читать умею, и стихи наизусть знаю, — принялась хвастаться Киса, расстегивая комбинезон и вылезая из него.
Роман Борисович охнул и уронил пакетик, который держал в руке. Киса подобрала его и, решив продемонстрировать свои таланты, начала громко читать текст на обертке:
— «Лучшие рыбно-злаковые дропсы для кошек всех возрастов. Не более десяти штук в день». Лампа, что такое попсы?
— Дропсы, — машинально поправила я. И вздрогнула. — Барабан Сосисович, вы угостили девочку лакомством для животных?
Не успел вопрос вылететь изо рта, как я разозлилась на себя: Лампа, не смей, как маленькая, называть старика ученого Барабаном Сосисовичем!
— Она ребенок… — выдохнул Еськин. — Живой, человеческий…
Я не поняла, почему мой гость так поражен.
— Конечно.
— Но, Евлампия, вы же сказали — Киса, — протянул Роман Борисович. — Естественно, я решил, что вы ведете речь о кошках, поэтому и рассказал про Танечку, которая была британкой, и про Розочку, которой игрушку в виде черепа подарили.
— Так они кошки! — обрадовалась я. — Одна дожила аж до двадцати четырех лет! А я-то…
Я вовремя прикусила кончик языка — нельзя признаваться, что я жалела профессора, думая о безвременной кончине его дочерей.
— Девочка Киса? Удивительное имя! — продолжал изумляться Еськин.
Я решила не говорить ему, что это домашнее прозвище ребенка, просто перевела беседу на другую тему.
— Вот книжки.
Роман Борисович взял небольшую стопку и открыл одну книгу.
— Купаться! — задорно произнес женский голос. — Пошли купаться!
Потом заиграла музыка: блям-блям-блям.
Ученый захлопнул обложку и снова приподнял ее.
— Купаться! Пошли купаться! Блям-блям-блям, — повторила книга.
— Восхитительно! То, что надо! — обрадовался академик и перевернул страницу.
— Сколько козочек? — приторно-ласково поинтересовалась та же женщина из книги. — Три козочки и один баран. Бе-бе-бе, хрю-хрю.
Последние звуки меня изумили: вроде козы мекают, а бараны совершенно точно не хрюкают.
Роман Борисович начал открывать-закрывать страничку, книжка зачастила:
— Купаться. Пошли купаться! Сколько козочек? Три козочки и один баран. Бе-бе-бе. Хрю-хрю.
— В жизни так всегда получается, — философски заметила Алевтина, появляясь в холле. — И куда хорошие мужики подевались? Вечно у нас на трех коз один баран. Спрашивается, что баран с козами делать станет? Нам бы пригодился козел. Хотя, может, баран и лучше, хоть в постель не потащит. У козы с бараном ни фига не получится под одеялом. Ведь так?
Я потупилась. Ну, для начала — животные не полезут в кровать. И нельзя затевать разговор на такую тему при девочке.
— Я не силен в вопросах интимных утех, — спокойно ответил профессор сиделке, — но, наверное, вы, душа моя, правы. Коза и баран в качестве пары — нонсенс.
— Бе-бе-бе, хрю-хрю, — пропела книга.
— А где поросенок? — удивилась Киса, которая, на мою радость, не заинтересовалсь, зачем козе и барану вместе спать укладываться.
— Пора начинать эксперимент, — засуетился профессор и двинулся в сторону коридора.
— Барабан Сосисович, горшок! Вы просили напомнить! — крикнула ему в спину Алевтина. — Ой, случайно вырвалось, Роман Борисович.
— Горшок, горшок, — затвердил академик. — Зачем он мне?
— Вы хотели подарить его Лампе, — напомнила помощница.
Еськин хлопнул себя ладонью по лбу.
— Ах я мудрый, глупый змий! Ну, конечно! Евлампия, не уходите.
Профессор резво убежал, а через пару минут вновь появился из недр апартаментов. Он нес в руках кадку не очень большого размера, из которой торчало нечто странное. Представьте себе самый обычный веник, ручка которого воткнута в землю, а на пушистом треугольном желто-синем помеле висит… куриное яйцо изумрудного цвета.
— Уважаемая Евлампия, — торжественно произнес Роман Борисович, — разрешите вручить вам уникальное растение, о котором упоминали еще древние греки. Это сцинилла Харабидус Этиус. Когда плод созреет и откроется, вас ожидает великий сюрприз. Если правильно ухаживать за растением, оно вскоре явит вам чудо. А вот тут инструкция, все объясняющая…
И, нежно улыбаясь, Роман Борисович водрузил кадку на стол, затем вручил мне небольшой чемоданчик, похожий на те, в каких женщины хранят свои украшения.
— Открывайте смело, душенька, — велел ученый. — Я хотел отблагодарить вас за доброту и ласку, проявленные ко мне и собаке Антонине, поэтому приобрел сциниллу и все необходимые для ухода за ней приспособления. Видите стаканчик и термометр? Поливать растение нужно водой только двадцати семи с половиной градусов. Заметьте: не двадцать восемь. И ни на деление ниже. Подчеркиваю, двадцати семи с половиной. Это принципиально. Еще тут подкормки, лекарства…
— Капли в глаза! — вспомнила я. — Барабан… ой, Роман Сосисович… ох, Борисович, Алевтина вам в глаза не капала?
— Может, не надо? — жалобно спросил профессор. — Они очень кусаются. И толку от них нет. Нина давно меня ими мучает, но лучше видеть я не стал. Слава богу, Аля про них забыла.
— К сожалению, потерянного зрения не вернуть, — вздохнула я, — главное, что вам не делается хуже.
— Не хочу, — по-детски сказал старик.
— Дедушка, — защебетала Киса, обладавшая слухом юной серны и любопытством проказливой макаки, — слов «не хочу» нет, есть слово «надо».
Роман Борисович взглянул на ребенка.
— Это твоя жизненная позиция?
— Хочешь подарочек? Надо слушаться. И фея тебе под подушку что-то хорошее положит, — пообещала Киса.
— Я бы не отказался от нового поясничного отдела позвоночника, — пробормотал ученый, — а то уж очень спина ноет.
— Фея тебя вылечит, — пообещала Киса. — Хочешь, я сама тебе в глазки лекарство налью?
— Упаси бог! — испугался Роман Борисович. — Иди займись своими делами. Могу книжку тебе дать. Очень хорошую.
— Согласна, — обрадовалась Киса.
— Сейчас капли принесу, — пообещала я и поспешила на кухню.
И где тут у нас нужный флакончик? Ага, вот он. На нем рукой Нины написано: «По 2 капли в каждый глаз. После процедуры угости сыром. Если не дается, покажи лакомство».
Я отрезала два кусочка пармезана и пошла в спальню Романа Борисовича. По дороге мне попалась Киса, которая тащила огромный том в бордовом кожаном переплете. Похоже, фолиант был очень тяжелым, малышка покраснела и запыхалась.
— Что это у тебя? — удивилась я.
— Барабан Сосисович сказки дал, — пропыхтела девочка, — сказал: «Так интересно, что забудешь, как ко мне приставать».
— Разреши посмотреть, — попросила я.
Киса протянула мне издание.
— Вот!
Увидев название: «Понятия древних греков о смерти. Дорога в ад глазами Эсхила», я прищурилась. Да уж, Киса начнет читать это и никогда не оторвется. Лучше книги для дошкольницы и не найти.
Я попыталась отнять у нее фолиант.
— Барабан Сосисович… то есть Роман Борисович… перепутал, дал тебе не то.
Но Киса цепко держала добычу и не собиралась с ней расставаться.
— Нет! Хочу это читать!
— Тут даже взрослый ни слова не поймет, — возразила я. — Давай вернем сей кирпич дедушке профессору, а ты получишь взамен чудесную книгу про собак.
Обычно покладистая Киса проявила упрямство.
— Нет!
Я потянула том к себе, малышка дернула его назад, мои пальцы не удержали переплет, руки Кисы тоже оказались слабыми. Книга упала на пол, по коридору прокатился гул.
— Купаться! Пошли купаться! — закричал из комнаты Еськина дискант. — Сколько козочек? Три и один баран. Бе-бе-бе. Хрю-хрю.
— А вот всякие глупости про козочек мне давно не интересны, — объявила Киса, пытаясь поднять «кирпич».
И в это самое мгновение раздался звонок в дверь.
Я поспешила в холл и впустила милейшую Любовь Павловну, которая живет под нами.
— Лампуша, — смущенно начала соседка, — у вас ремонт?
— Нет, — удивилась я. — Если слышали звук перфоратора, то мы ни при чем. Кстати, вот интересно, почему никто до сих пор не придумал к этому жуткому прибору глушитель?
— У меня в коридоре люстра упала, — пояснила Любовь Павловна. — Сначала раздался такой звук, словно бегемот со стола спрыгнул, — бу-бух! Светильник закачался и рухнул. Вот мне и пришло в голову, что у вас в квартире гастарбайтеры мешок с цементом уронили. Приезжие рабочие не очень аккуратны.
— Это книжка плюхнулась, — объяснила Киса. — Интересная очень, но мы с Лампой ее поднять не можем.
Любовь Павловна наклонилась над фолиантом.
— «Понятия древних греков о смерти. Дорога в ад глазами Эсхила». Господи! Кто это прочитать способен?
— Я! — гордо заявила Киса. — Мне интересно.
Глаза соседки стали квадратными.
— Ну и ну!
— Купаться! — полетело из комнаты Романа Борисовича. — Купаться! Пошли купаться. Сколько козочек? Три и один баран. Бе-бе-бе. Хрю-хрю.
— Надо же, эти книжки до сих пор выпускают, — неодобрительно заметила Любовь Павловна. — Покупала такие Мишеньке, когда он маленьким был, и возмущалась. Авторы все перепутали! Коза с бараном семью не создаст, про свинку в тексте нет ни слова. И кто из них хрюкает? Я звонила в издательство, там пообещали исправить ошибки. Но, видимо, воз и ныне там. Киса, я думаю, музыкальные книжки тебе больше подойдут, чем эта… громила. Лучше поиграй с ними.
— Я уже большая, глупостями не интересуюсь, — серьезно ответила девочка. — Они для Барабана Сосисовича, он их изучает.
— Купаться! Пошли купаться! Сколько козочек? Три и один баран! Бе-бе-бе. Хрю-хрю, — неслось по коридору.
— И-зу-ча-ет? — по слогам произнесла соседка. — Вот это? Про бе-бе-бе и хрю-хрю? А кто такой Барабан Сосисович?
— Дядя старенький, — ответила Киса. Потом она наклонилась и начала толкать лежащую на полу книгу вперед по коридору, приговаривая: — Если нельзя поднять, можно отпихунькать.
— Отпихать, — машинально поправила я.
— Отпихнуть, — озвучила свой вариант Любовь Павловна.
— Толкать, — нашла я нужное слово. Затем пояснила соседке: — Барабан Сосисович — это Роман Борисович, доктор наук, профессор, энциклопедического ума ученый.
— А-а-а-а, — протянула соседка, — ясно.
Пообещав купить новый плафон для люстры взамен разбившегося, я проводила Любовь Павловну, постучала в дверь комнаты отца Нины и вошла туда со словами:
— Давайте капнем в глаза.
— Вы же не оставите меня в покое? — вздохнул Еськин. — Если я отвечу «нет», будете настаивать?
— Да, — кивнула я, — угощу вас потом сыром.
— Иногда надо просто смириться, — пробормотал ученый и сел в кресло.
Я быстро выполнила процедуру, Роман Борисович ойкнул.
— Сегодня лекарство особенно сильно щиплется. Будто мыла напустили.
Я поставила на столик блюдце с двумя кусочками пармезана.
— Это вам за терпение.
— Нужно съесть? — протянул ученый. — О господи! Хорошо. Только разрешите не сразу лакомиться. Я понял, у меня новый медикамент. Нинуша сообразила, что старые капли не помогают, а новые работают по принципу Мармолета. Сыр? Ясно. Проглочу минут через десять, когда глаза гореть перестанут. Спасибо, душенька!
Я, не став уточнять, что такое принцип Мармолета, ушла из гостевой комнаты.
