Глава IV
Атаман
— И вы сами видели действие этого яда? — быстро спросил Фигье.
— К сожалению, видел и неоднократно, — проговорил американец.
— В таком случае, будьте любезны объяснить, чем, то есть какими именно признаками отличается оно от отравления другими растительными ядами.
— Я не доктор и сравнительных исследований не производил, — отвечал господин Гульд: — одно могу сказать, что отравление корешком очень похоже на столбняк или нервный удар, а во-вторых, что смерть всегда наступает при полном окоченении членов.
— То есть при тетанисе, хотите вы сказать? — поправил доктор.
— Да, доктора именно так называют это состояние…
— В таком случае, я присоединяюсь к мнению господин доктора, что здесь было отравление… Химический анализ подтвердит наши подозрения, и тогда…
— Увы, господин комиссар, никакой анализ ничего не откроет — иссык-кульский корешок не оставляет следов, — печально сказал Гульд.
— Быть не может, — живо воскликнул доктор: — наука так ушла вперед, а спектральный анализ открывает ничтожнейшие следы…
— Все это может быть, когда вы знаете, что вы ищете, но тут вся медицина и химия будет в лесу… Ученые еще не уверены, что даже этот яд существует! — возразил американец.
— Я произведу сравнительные опыты с тем количеством, которое вы мне дали, — сказал доктор; — и тогда…
— Тогда будет уже поздно, — возразил комиссар: — завтра похороны — ждут только приезда мужа, а вы знаете, как неудобно при одном подозрении приступать к разрытию могил.
— Что же делать в таком случае? — спросил доктор.
— Я советую вам, как вы сказали, пока заняться сравнительными опытами, — отвечал комиссар, обращаясь к доктору: — чтобы, в случае надобности, констатировать факт, а мы, со своей стороны, будем продолжать поиски виновных.
— Вы думаете, здесь не самоубийство, а преступление? — быстро спросил доктор.
— Уверен, и постараюсь доказать это! — с уверенностью отвечал комиссар: — да, кстати, я сейчас узнаю, исполнен ли мой приказ, относительно ареста одной личности.
Он позвонил.
— Вернулся ли Вильбуа? — спросил он у явившегося на зов агента.
— Несколько минут назад, вместе с арестованным, господин комиссар.
— Где же они?
— В главном бюро.
Комиссар кивнул головой. Агент удалился.
— Я должен вас оставить, господа, на несколько минут, — сказал хозяин, поднимаясь с места: — впрочем, если хотите, вы можете отсюда слушать наш разговор, я не совсем плотно закрою дверь.
С этими словами комиссар направился к дверям своего бюро, помещавшегося рядом с кабинетом, там его уже ждал агент Вильбуа с арестованным слугой графини Мирабель.
Сев к письменному столу и повернув рефлектор лампы так, чтобы свет падал прямо на лицо арестованного, комиссар обратился к нему с вопросом о личности и так далее.
— Прежде всего, — отвечал тот нахально, на ломанном французском языке: — по какому праву арестовали вы меня, русского, мои бумаги в порядке, я служу у графини Мирабель. Это, кажется, может служить достаточной гарантией?
— Имя, фамилия, откуда родом, — сурово повторил свой вопрос комиссар.
— Леонтий Степанов, родом из Москвы, мещанин. Что еще угодно?
— Были под судом? — записав показание, продолжал допрос господин Фигье.
— Не был! — слегка задержавшись, отвечал тот.
— Давно ли на службе у графини? В какой должности? По чьей рекомендации поступили?
— Полгода. Служу при столе. Прочел публикацию о вызове русского лакея и сам явился.
— С аттестатами? От кого?
— От генерала Карцева и князя Черкасского.
— Собственной фабрикации? — всматриваясь прямо в глаза допрашиваемому, спросил неожиданно комиссар.
— Помилуйте, что вы? — заговорил тот, но в голосе не слышалось больше дерзкой самоуверенности.
— Хорошо, мы наведем справки!.. Еще вопрос: куда посылала вас сегодня утром, около девяти часов, графиня Мирабель?
— С письмом к маркизе де Брион…
— И больше никуда?
— Никуда, я проходил всего меньше часа.
— Подумайте хорошенько, не заходили ли вы еще куда по дороге? — настаивал комиссар. — Может, быть вспомните?
— Никуда, могу вас уверить!.. — лицо подсудимого побледнело.
— Подумайте, может быть, вспомните.
— Допустим даже и так, если я и заходил по своим делам, то кому какое дело?.. Я вовремя вернулся. Думаю, тут нет преступления.
— Очень может быть, важен факт. По дороге к маркизе де Бофор вы заходили… к кому же? Потрудитесь ответить?
— Думаю, что об этом знать никому нет надобности, — путался арестованный: — допустите, что я заходил к своей знакомой и не желаю вовсе открывать её адреса.
— Прекрасно, я вас посажу на ночь в депо, может быть, вы к утру вспомните адрес.
— Но по какому праву вы можете меня арестовать? Разве меня обвиняют в каком-либо преступлении? Наконец арестуют так неожиданно в погребке… Я не успел даже предупредить ни мажордома, ни привратника, я могу потерять место — я буду жаловаться.
— Куда угодно, но до тех пор, пока вы мне не ответите на вопрос, я вас не выпущу из секретной, — решительно и строго сказал комиссар.
— Как вам угодно, я не скажу вам больше ничего.
Комиссар обратился к Вильбуа, со вниманием вслушивавшегося в допрос.
— Сержант! Вы отведете подозреваемого в № 3. Держать под самым строгим секретом и иначе, как по моему личному требованию, не приводить.
— Но позвольте, в чем же меня обвиняют? В чем? — протестовал Луи: — это несправедливо, я ни в чем не виноват.
— Вас обвиняют в таинственном посещении подозрительных личностей, что в связи с убийством — отравлением, может иметь для вас самые роковые последствия.
— Кто говорит, что она отравлена?! Не верьте ей этой, взбалмошной женщине… Графиня может говорить, что хочет… Доктор прямо говорит, что это был столбняк…
— Вы сами себя выдаете, — с улыбкой заметил следователь: — никто еще не обвинил вас в отравлении этой русской, скоропостижно умершей в доме графини, а вы спешите оправдываться!
Луи, или, вернее, Васька Шило — это был он — крайне сконфузился. Он понял, что попался в ловушку и всеми силами старался доказать, почему он заговорил об умершей в их доме мадемуазель Голубцовой, но волнение выдавало его. Он поминутно должен был опускать глаза, боясь встретиться с взором комиссара.
Проницательным взглядом господин Фигье заметил, что арестованный два раза подносил руку к карману жилета, словно опасаясь за что-то, находящееся там.
— Ну, теперь, я надеюсь, что вы ответите, где вы были по дороге к маркизе де Брион?
— Я ничего не имею добавить, — совладав с собой, отвечал Луи.
— В таком случае ведите его, Вильбуа, со всеми предосторожностями. Последнее слово комиссар подчеркнул.
Вильбуа чуть заметным кивком головы показал комиссару, что он понял намек и, взяв за плечо арестованного, направился с ним в первую приемную, где всегда дежурило несколько агентов. Едва вступив в эту комнату, он сделал какой-то знак двум рядом сидевшим агентам; те мигом бросились к нему на помощь и стали по обе стороны арестованного. Было как раз время, рука Луи уже была в жилетном кармане, и он незаметно хотел бросить на пол какой-то маленький сверточек, но ловкий агент был быстрее кошки: он ловко схватил его руку и пакетик замер в его кулаке.
— С поличным! — крикнул он весело: — смотрите, — и он, с силой разогнув пальцы Луи, вытащил из них маленькую китайскую деревянную коробочку. — Это надо показать господин комиссару.
Арестованный побледнел.
— Показывайте… Я хотел принять лекарство от кашля, — оправдывался он.
— Что же, примите, — отвечал находчиво Вильбуа и поднес коробочку прямо к лицу арестованного.
Тот инстинктивно отшатнулся в сторону.
— Ага, брат, хорошо же твое лекарство! — воскликнул, сержант. — Вот уже доктор разберет…
— Подержите-ка его здесь, товарищи, да поищите-ка хорошенько, не найдется ли при нем еще чего-либо.
Сержанты начали обыск, но долго все их поиски оставались тщетными, ни одному из них не пришло на ум поглядеть под подкладкой жилета. Там оказалась узенькая довольно длинная бумажка с печатным текстом и несколькими строками, вписанными чернилами.
— А вот «чек», да на какую сумму! — воскликнул Вильбуа, рассматривая найденное. — Чек на Ротшильда в пятьдесят тысяч франков… От имени какого-то Морица Ленуара и только от сегодняшнего числа.
— Браво!.. Вот и разгадка, — воскликнул комиссар, когда вернувшийся Вильбуа доложил ему о результате обыска. — Введите-ка его сюда, я предложу ему еще парочку вопросов.
— Ну, любезный, — начал он, обращаясь к Луи: — теперь я понимаю, что неприятно сообщать адреса людей, дающих по пятьдесят тысяч франков в подарок, но мы и без вас его знаем… Парк Монсо, № 43, не так ли?..
Казалось, теперь, когда чек был отобран, негодяй окончательно потерял присутствие духа…
— Ну да, ну да, я заходил к господину Ленуару, который был мне должен эту сумму. Я получил ее и не хотел говорить никому, чтобы ее у меня не украли.
— Постойте, точно ли тот, кто заплатил вам эту сумму, носит фамилию Ленуар?
— Разве может быть какое сомнение… вы видите, и чек подписан этим именем.
— Все это прекрасно, но вспомните, не называется ли этот человек, так благородно уплачивающий свои долги, еще каким-либо именем, подумайте? Вспомните?
Арестованный несколько секунд соображал что-то.
— Нет! — воскликнул он решительно: — более вы от меня ни слова не добьетесь… Делайте что хотите, в моих поступках нет ничего предосудительного… Я получил свой долг, не хотел, чтобы знали о моих деньгах люди графини, вот причина моей таинственной поездки… Вы не имеете никакого повода и права арестовать меня, я буду жаловаться русскому консулу, мои бумаги в порядке!..
Никто не ответил на слова арестованного. Комиссар приказал агентам только еще больше следить за ним, и направился в свой кабинет, где его давно с нетерпением ждали доктор и незнакомец американец. Они слышали дословно весь допрос.
— Вот все, что мне удалось найти при обыске, — сказал комиссар, показывая коробочку и чек. — Ответы негодяя так определительны, что я, право, боюсь брать на себя риск его арестовывать… Чек вполне формальный, что же касается до этой коробки, он говорит, что в ней лекарство от кашля.
— Это тот же самый корешок, только в раздробленном виде, я узнаю его слабый, но характерный запах, — воскликнул американец.
— Но ваши слова, ваше голословное заявление не могут иметь для меня никакого значения, если они не подкреплены фактами. — Еще раз говорю, я затрудняюсь задержать этого негодяя, хотя сам почти уверен, что у него на совести преступление.
— И вы решаетесь его выпустить? — озабоченно спросил американец.
— Без всякого сомнения, у меня есть начальство. Он может жаловаться.
— Умоляю вас, в таком случае, прежде чем вы дадите ему свободу, позвольте мне сказать ему несколько слов при вас хотя бы.
Комиссар замялся. Подобное требование было не в его правилах, но он решил.
— Извольте, — проговорил он: — делаю для вас исключение, — и ввел американца в свое бюро. Подсудимый по-прежнему стоял перед письменным столом и рефлектор бросал сильный свет на его фигуру, оставляя всю комнату в полумраке.
Подойдя к столу, американец в упор взглянул на арестованного и при этом повернул рефлектор на себя.
— Узнаешь ли меня, Васька Шило? — спросил он строго, — Атаман! Василий Васильевич! — в каком-то безотчетном ужасе воскликнул негодяй и, закрывая лицо, повалился на колени.
