Каогу, пятое гагарина. Сергей
Я уже делаю шаг к синтезатору, чтобы рассмотреть его тип, ну и наполнение базы, хотя учитывая, кто старший на корабле, ничего непривычного не будет. Прабабушкины блюда мы знаем с детства, и ничего вкуснее пока никто не придумал. И вот я уже делаю шаг, когда звучит сигнал… Или сначала появляется внутреннее ощущение пробуждающегося дара? Трудно сказать. Как и большинство мужчин в семье, я возвратный интуит, то есть чувствую только что-то связанное с собой или семьей, в отличие от обычных интуитов, не чувствующих именно эти вещи.
Я прислушиваюсь к своим ощущениям, когда внезапно оживает мой дар, буквально подталкивая в сторону рубки. И я бегу, конечно, ибо игнорировать дар — идея очень плохая, а пользоваться им меня учили даже очень хорошо. Вот поэтому я, не в силах, да и не желая сопротивляться, добегаю до дверей рубки, вваливаясь внутрь. Не замечая ни тетю Лилю, ни дядю Ли, смотрю на главный экран. На нем вращается какое-то небольшое тело, явно искусственного происхождения.
— Вот и Сережа прискакал, — слышу я голос дяди Ли. — Значит, не все так просто. Ну-ка, Каогу, сканирование объекта!
— Выполняю, — отвечает разум корабля, а я все внимательнее вглядываюсь в странное тело, чем-то похожее на овоид. Точнее, похоже оно на головку сыра, над которой потрудились мыши.
— Ты что-то чувствуешь, Сережа? — интересуется у меня тетя Лиля.
— Там… Кто-то важный… — я пытаюсь понять свои ощущения, но почему-то получается с трудом. Закрыв глаза, как учили, я пытаюсь представить образ, но появляется почему-то Аленка. Это котенок дяди Саши, ее совсем недавно спасли. — Это как-то связано с Аленкой, кажется.
— С Аленкой? — удивляется она, затем на мгновение задумывается, что-то затем поняв. — Внимание! Опасность для жизни ребенка!
Я аж подпрыгиваю, потому что это даже серьезнее, чем боевая тревога. Опасность для жизни ребенка — это абсолютный триггер. Именно поэтому сейчас наш звездолет приходит в движение, но ощущение опасности у меня только усиливается. Причем не для меня опасность, а для кого-то другого. И чем ближе мы, тем более нестерпимо это ощущение.
— Опасно! — выкрикиваю я. — Увеличивается… — объясняю тете Лиле.
— На борту фиксируется один живой, — откликается разум корабля, подтверждая слова тети.
— Каогу, гаси его электронику полностью и быстро бери на борт, — резко, отрывисто командует дядя Ли.
И вот в этот момент чувство опасности почти исчезает, что заставляет меня явственно выдохнуть, а тетя с дядей переглядываются. Я и сам понимаю, что это может значить, поэтому киваю ему, а он мне в ответ. Сейчас наш звездолет берет того маленького в трюм, вскрывая по всей длине, чтобы добраться до ребенка, в существовании которого все уверены.
— Мила, — вызывает тетя Лиля кого-то, видимо квазиживую, — распакуй детский аварийный комплект и иди в трюм. Возможно, у ребенка не было гравитатора, и тогда…
— Вас поняла, — слышится в ответ.
Если не было гравитатора, то это очень плохо. Кости, не привыкшие к нагрузкам, легкие, сердце, еще что-то. Если там действительно ребенок, то ситуация может стать критической очень быстро, так что тетя Лиля права. У нас тут не госпиталь — сплошные автоматы, поэтому нужно будет звать «Панакею» прямо сюда. Кстати, а где мы?
— А где мы, тетя Лиля? — интересуюсь я.
— Система Байюнь, — отвечает мне дядя Ли. — Конец зоны прямой навигации.
— Очень интересно, — киваю я с улыбкой.
Не всем же быть пилотами и навигаторами — сказанное мне выглядит как «много непонятных слов». Вместо того чтобы среагировать на мой саркастический ответ, дядя Ли выводит на экран справку о том, что он сказал, но мне пока не до того — дар тянет прочь, поэтому я просто разворачиваюсь, понимая, куда мне нужно.
— На борту обнаружен робот древнего образца, — сообщает трансляция голосом квазиживой. — Судя по позе на момент деактивации, робот пытался уничтожить ребенка.
— Правильно все Сережка почувствовал, — произносит дядя Ли. — Уже интересно.
— Еще как, — отвечаю я ему, продолжая движение, ибо дар не дремлет и никак не успокаивается.
Скользнув в кабинку лифта, указываю необходимость оказаться в трюме, а сам пытаюсь разобраться в происходящем. Мне почему-то очень важно оказаться рядом с ребенком, а вот отчего так — я не понимаю. Впрочем, учитель на уроках говорил, что так бывает, значит, просто опыта еще нет. Тот факт, что малыша убить хотели при нашем приближении, что-то будит в моих воспоминаниях. То ли деда рассказывал, то ли папа… Не помню, но это что-то важное очень. И вот тут, пока кабинка спускается, я вспоминаю последние трансляции — о детях которые.
Совсем недавно проходили две трансляции, одна типа «потерялся ребенок», а вот вторая очень страшная, там даже аудиторию ограничили, чтобы детей не пугать. В общем, во времена своей дикости Человечество делилось по народностям, и вот представители одних народностей ярко ненавидели представителей других, да так, что занимались всякими непотребствами — убивали, мучили, особенно детей. Почему-то тем, кто затем стал называться Отверженными, особенно нравилось мучить не просто детей, а именно девочек. Эта загадка и по сей день не раскрыта, возможно, какие-то намеки остались на Прародине. Ну так вот…
Мама в детстве была в лагере, где детей мучили, убивали и разбирали на запчасти, ее спас деда. И трансляция недавно именно о таких детях была. Их выкинули в состоянии заморозки несколько сотен, по-моему, лет назад, и они до сих пор где-то болтаются. Проблема в том, что это дети и они могут быть в опасности. Поэтому их ищет весь Флот Человечества и все наши Друзья. Потому что дети превыше всего.
Вот я выхожу из лифта, чтобы увидеть момент перекладывания ребенка в медицинскую капсулу. Это худенькая девочка с очень странным строением тела, как мне кажется в первый момент, а еще она испугана просто до паники. Я подхожу поближе, жестом отстранив квазиживую, уже понявшую, что ситуация непроста, и глажу по голове кажущуюся малышкой девочку лет восьми-десяти.
— Привет, нечетный, — робко улыбается мне ребенок. — А ты Аленку не видел?
И вот тут я застываю, потеряв дар речи. Я просто не понимаю, как правильно ответить, чтобы не напугать ее еще сильнее, но в этот момент незнакомка просто теряет сознание, поэтому капсула реагирует сама, отсекая ее от меня.
Но почему «нечетный»?
***
— Все-таки почему «нечетный»? — недоумеваю я за обедом.
— Все выяснится, — вздыхает тетя Лиля. — Сюда Витя идет, у него и медотсек получше, и опыта побольше, только проблема в другом…
— В чем? — интересуется дядя Ли.
— Малышка, которую зовут Катя, боится любого взрослого, — объясняет она. — Совершенно любого, без исключений. Даже подойти невозможно, не то что… И слово «наш» для нее ничего не значит. Так что как с его мамой, — она кивает на меня, — не выйдет.
— Значит, мне нужно с ней общаться, — понимаю я, кивая, потому что меня же девочка нормально восприняла. — Что у нее с руками?
— У нее со всем очень нехорошо, — отвечает мне тетя. — Она не менее восьми лет провела в условиях отсутствия гравитации.
У меня сейчас волосы дыбом встанут! Это просто невозможно, очень жестоко и совершенно непонятно. В этом районе восемь лет… да не может такого быть, ребенка бы искали! Или я чего-то не знаю, кстати, чего-то связанного с Аленкой. Надо спросить старших, они совершенно точно объяснят.
— Тетя Лиля, а как так? — нахожу в себе силы сформулировать свой вопрос.
— Аленка ее во сне видела, — вздыхает тетя, которая на деле бабушка, но в нашей семье… так принято, в общем. — Девочка о себе знает очень немного, но одно понятно: не просто так она болталась неизвестно где.
— Она боится всех взрослых, причем подсознательно, — замечает дядя Ли, читающий в этот момент с коммуникатора. Видимо, отчет квазиживой пришел. — При этом сердце ее себя ведет так, что нам приближаться просто опасно, а «Панакею» сюда в текущих условиях нельзя.
Я киваю, потому что инструкция на этот счет тоже имеется. Госпиталь мобильный в условиях непонятно чего — так себе решение. Значит, накрылась наша экспедиция, раз дед сюда летит. У него боевой корабль, так что, видимо, планируются приключения, к которым меня просто не допустят.
— Я тогда в медотсек пойду, посижу с ней, — решаю я. — Проснется еще, испугается…
— Правильно, Сережа, — кивает тетя Лиля. — Ты молодец.
Молодец или нет, но идти надо, потому как сейчас дядя Ли разбирается с теми сведениями, что есть на борту корабля ребенка, и мне заняться просто нечем. А малышка Катя, воспринимаемая мною именно малышкой, и непонятно, отчего так, может испугаться кого угодно. Вот то, что у нее страх подсознательный, в разы хуже, потому как означает не самые лучшие вещи. И учебник по психологии почитать еще надо, а то сказану чего-нибудь не того…
Закончив с обедом, поднимаюсь с места, чтобы двинуть в медотсек. Очень многое непонятно с Катей, на самом деле, но подробностей я не знаю, поэтому просто пытаюсь представить, с какого корабля могла бы быть девочка. Ничего не представляется, и тому есть несколько причин. Во-первых, восемь лет назад никто точно не терялся, во-вторых, роботы такого типа на две эпохи устарели, а, в-третьих, именно факт того, что ее желали убить при нашем приближении, совершенно точно что-то мне напоминает. Надо с мамой связаться, может быть, она помнит?
Лифт выносит меня на уровень медицинского отсека, но в голову так ничего и не приходит. Деда действительно не хватает. У папы-то опыта просто такого нет, а вот дед… Недаром он во Флоте служит, так что, наверное, понимает, в чем тут дело. Вот и медотсек. Помаргивает желтым огоньком медицинская капсула аварийного комплекта, внутри нее девочка с очень тонкими руками и ногами и относительно широкой грудной клеткой. Это все, что можно увидеть за затуманенной крышкой капсулы.
Взяв стул, сажусь рядом с капсулой, разглядывая Катино лицо, выглядящее неподвижным. Но аппаратура показывает, что она жива, значит, так оно и есть. Вдруг глаза девочки широко раскрываются, в первое мгновение она явно пугается, но, увидев меня, успокаивается. Значит, я для нее неопасный. Интересно, как она это определяет?
— Привет, — говорю ей, зная, что в капсуле все отлично слышно. — Тебе пока нельзя вставать, только не пугайся, пожалуйста.
— Аленка говорит, — доносит до меня ее голос капсула, — что бояться здесь некого, но я пока только тебя не боюсь, нечетный.
— А почему «нечетный»? — удивляюсь я.
— У тебя эта штука болтается, значит ты нечетный, — совершенно непонятно объясняет она. — А у меня нет этой штуки, а есть дырочка, значит, я четная!
Тут до меня доходит: она о первичных половых признаках говорит, значит, получается, четные — девочки, а нечетные — мальчики? Ой, что-то мне не нравится…
— А тут нет хозяев? — еще тише спрашивает Катя, и в глазах у нее моментально появляется страх. — А то меня в измельчитель кинут…
Мне становится нехорошо, потому что, наслушавшись рассказов старшего поколения, я понимаю, что именно она сказать хочет. «Измельчитель», скорее всего, означает убийство. А вот за что ее убивать, я сейчас попытаюсь узнать. Интересно, кого она называет «хозяевами»? Если взрослых, то проблема очень большая, просто огромная, ибо у меня медицинские знания только в рамках общей программы.
— Здесь нет хозяев, — спокойно отвечаю я. — А за что тебя в измельчитель?
— Я сломанная, — опять не слишком понятно объясняет она. — Меня хотели уже, но семнадцатый кинул меня куда-то и сделал так, что я улетела, а робот не мог меня в измельчитель, потому что его там не было.
— Ты не сломанная, — качаю я головой. — И никаких «хозяев» у тебя точно нет, поэтому больно больше никогда не будет.
— Ты врешь, наверное… — грустно говорит она, тихо всхлипнув. — Успокаиваешь, да? Только я давно смирилась, потому что устала уже.
Я же думаю, как ее погладить так, чтобы плохо не сделать, у нее же кости очень хрупкие сейчас. Но квазиживая, наблюдающая за нами из другого угла отсека, увидев мой жест, кивает. Крышка капсулы не поднимается, а чуть сдвигается, открывая голову девочки Кати. Я тянусь к ней рукой очень медленно, чтобы не пугать, после чего глажу. В первый момент сжавшаяся, она замирает под моей рукой.
— А что ты такое делаешь? — спрашивает меня.
— Я глажу тебя, Катенька, — как умею ласково говорю ей, представив, что с малышами разговариваю. — Потому что ты очень хорошая девочка.
— Девочка? — удивляется она еще сильнее. — А что это такое?
— Девочка — это то, что ты называешь «четной», — мягко рассказываю я, представляя, что она моя сестра. — Вот у тебя есть имя — Катя, а…
— Нет, Катя — это название! — мотает Катя головой. — Так-то я «две четверки», но семнадцатый меня Катей называл, вот я так и называюсь, понимаешь?
Сейчас мои волосы точно дыбом встанут, потому что это непредставимо просто — то, что она говорит.
