Город любви

Вероника Давыдова, 2021

Куда приводят мечты? Где находится грань, отделяющая реальность от фантазии? Принявшись за написание исторического романа, Адель Пристли вдруг сама становится его героиней. Из двадцать первого века она попадает в первый, в далекие и загадочные Помпеи времен Нерона, за несколько лет до рокового извержения Везувия. Но кто же теперь пишет ее роман? В чьих руках судьбы героев? Кто отправил Адель в далекое прошлое? И вернется ли она обратно? Яркие картины античной жизни, выписанные с точностью и изяществом, волнующие и познавательные встречи с людьми, вошедшими в историю, опасные приключения, упоительные и страстные поиски любви, которая оказалась неуловимее мечты, – на фоне таинственной красоты лучшего полиса Римской империи, под безграничной властью самого одиозного императора в мировой истории.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Город любви предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

…С легким шорохом отодвинулась занавеска, и вошел он — полностью обнаженный.

Адель замерла и ахнула: она впервые видела такое красивое тело. Широкие плечи с буграми округлых мышц переходили в плавно-рельефную мощь рук; крепкий торс держался на сильных ногах, медленно и твердо ступающих ей навстречу.

Он приблизился к Адель, взял ее дрожащую руку, поцеловал запястье, и его губы двинулись выше: к локтю, плечу, груди… Отбросив покрывало, он медленно, дюйм за дюймом, покрывал поцелуями ее горячее тело. Она вздрагивала и стонала, не в силах совладать с нахлынувшим на нее всепоглощающим восторгом. Она хотела его, она жаждала его тела, но при этом испытывала такое преклонение перед его мужественностью и величием, такое сильное волнение, что чувствовала в себе скорее сладостную истому, чем страсть.

Она нежилась под его жадными губами, с трудом веря в происходящее, но когда он приподнялся и стал ласкать ее руками, чуткими, умелыми пальцами, — слабость стала исчезать, уступив место испепеляющему, бурному желанию. В один миг ее тело из податливого и дрожащего превратилось в напряженное и пылающее — сильную гибкую плоть алчущей женщины. Она поддавалась и направляла, приказывала и подчинялась, властвовала и покорялась. Звезды падали в Тирренское море, луна серебристым глазом заглядывала в окно, и два тела слились воедино, утратив контроль над собой и обретя власть над вечностью…

Адель открыла глаза.

Огромный солнечный зайчик на потолке слегка подрагивал, словно с трудом сдерживая смех. Она протянула руку, пошарила по тумбочке и перевернула стеклом вниз лежавшее там зеркало. Хохочущий зайчик мигом исчез, и теперь ее сладкому сну ничего не мешало.

Сон… Адель почувствовала, как по телу пробежала сладострастная дрожь, и закрыла глаза в надежде вернуть удивительное сновидение. Интересно, кто это был? В чьих руках она сходила с ума от возбуждения? Только бы вспомнить его лицо…

Будильник! Отвратительный, раздражающий, мерзкий писк! Почему она не сменила мелодию? А главное, где этот чертов телефон?

Адель посмотрела на висящие на стене тихонько тикающие часы. Ровно полдень. Засыпать, пожалуй, уже не стоило, поэтому она рывком отбросила тонкое одеяло и решительно встала с кровати.

Эх, черт возьми, а все-таки как хорошо!

Огромная белоснежная спальня — пока полупустая, зато просторная, — легкие шторы из шелка и органзы, мягкий ковер на полу, панорамное окно в полстены, а за ним — ротонда в античном стиле и аккуратная зеленая лужайка… Это была первая ночь Адель в недавно построенном двухэтажном доме, купленном на ее собственные деньги в самом престижном районе города. Здесь совсем недавно закончили ремонт, и в воздухе еще витал запах краски, клея, дерева и еще чего-то неуловимо-неповторимого, чем пахнут только совершенно новые дома.

Адель выключила будильник, подошла к окну и быстрым легким движением распахнула шторы. Она до сих пор не могла привыкнуть к этому упоительному чувству радости и свободы, которое появилось у нее вместе с большими деньгами. Глядя на купающуюся в жарких лучах улицу, на дрожащий от зноя воздух, на крыши соседних домов, сверкающие под раскаленным полуденным солнцем Арлингтона, Адель сладко потянулась и невольно вздохнула.

Жаль будет все это покидать. Но разве она имеет право останавливаться на полпути только потому, что купила собственную квартиру и присмотрела очаровательное гобеленовое панно для кухни?.. Не каждой техасской барышне, даже столь талантливой и амбициозной, как она, удается попасть в самую сердцевину «Большого яблока»1, и упускать этот шанс Адель не собиралась.

Ровно три года назад, таким же жарким августовским днем, восемнадцатилетняя Адель Пристли обрадовала родителей известием о поступлении на первый курс Колледжа гуманитарных наук Техасского университета в Арлингтоне. В школе Адель считалась ученицей способной, но звезд с неба не хватающей, и в семье не раз поднимался вопрос о выборе профессии, который всегда оставался нерешенным: юная мисс Пристли никак не могла определиться. Родители опасались, как бы их единственная дочь, девушка рассудительная, прагматичная и к учебе равнодушная, не погналась за быстрыми деньгами, устроившись официанткой в одно из многочисленных арлингтонских кафе, куда постоянно требовался персонал. Не то чтобы Адель мечтала целыми днями таскать подносы, но наличные в виде чаевых казались ей вполне сносной компенсацией за скабрезные шутки и устающие к вечеру ноги, что она не раз доводила до сведения озадаченных родителей.

Но, как это часто бывает, судьба распорядилась по-своему.

По случаю успешного окончания школы отец решил сделать дочери подарок — летний отдых на Родосе. Услышав это, Адель, которая ни разу не бывала за пределами родного и до тошноты надоевшего штата, испытала то же ощущение, что в детстве накануне Рождества: смесь радости и предвкушения чуда. На все имеющиеся карманные деньги она накупила летних сарафанов и ярких купальников, три пляжных шляпы и несколько пар сандалий в греческом стиле, чтобы, так сказать, максимально проникнуться духом места и сойти там за свою.

Но Греция Адель не слишком впечатлила. И Адель Грецию — тоже. Местные жители с первого взгляда узнавали в ней американку и издевательски посмеивались, самым беспардонным образом обсчитывая ее на рынке и ожидая огромных чаевых в кафе. Древнее Эгейское море, когда-то качавшее на волнах корабли античных героев, золотые пляжи, по которым ступали спустившиеся с Олимпа боги, витающий повсюду дух истории — все это оказалось не более чем картинками из дамских романов.

Но именно на родосском пляже, лежа на покрытом полотенцем шезлонге под тенью огромного зонта, потягивая через трубочку манговый сок, Адель Пристли определилась с выбором будущей профессии. Теперь она будет не потреблять, а создавать то, что так красиво и убедительно искажает действительность. Она станет писательницей.

По возвращении домой Адель подала документы в колледж и без труда оказалась в числе студентов филологического факультета. Родители ее выбору удивились, но возражать не стали, а Адель впервые в жизни принялась учиться с удовольствием и азартом, видя в получаемых знаниях прекрасный инструмент для своей будущей блестящей карьеры.

Еще до окончания первого курса Адель Пристли получила этому наглядное подтверждение: несколько ее рассказов, написанных по свежим следам летнего путешествия, вошли в состав ежегодного литературного альманаха. Одна небольшая, но читаемая родителями Адель местная газета назвала мисс Пристли «литературной надеждой Техаса», а университетский журнал предложил ей постоянное место на своих страницах.

И это было только начало. Второй год обучения и ежедневной работы над оттачиванием писательского мастерства принес куда более существенные плоды. Крупный издательский дом Далласа выпустил повесть Адель Пристли «Родосские ночи» отдельной книгой, которая стала настоящей сенсацией в тесном литературном мирке промышленного мегаполиса. Об Арлингтоне заговорил весь Техас, имя Адель красовалось на первых полосах газет штата и интернет-изданий, интервью с ней звучали по радио и местным телеканалам. Критики хотя и обнаружили некоторые штампы в стиле и незначительную долю плагиата в содержании, в целом отнеслись довольно благосклонно к произведениям юной южанки и обещали поддержать ее последующие творения.

Теперь Адель не могла думать ни о чем другом. Шекспир, Моэм, Байрон, Уайльд, Шоу, Скотт, Диккенс, Уэллс, Хаксли, Голсуорси, Оруэлл — ее аппетиты не знали границ. Насытившись английскими классиками, она принялась за французских, итальянских, русских и, конечно, американских. Она разбирала по косточкам каждую удачную, меткую, точную фразу, пыталась запомнить наиболее яркие метафоры. Она набивала свой ум и память литературой так, как обжора набивает желудок разносолами — жадно и без особой щепетильности.

Всепоглощающий творческий порыв, подкрепленный жаждой славы и честолюбивым желанием доказать всему миру собственную исключительность, дал ожидаемые результаты. Новая книга мисс Пристли — на сей раз внушительных размеров роман — принесла ей ошеломляющий успех. Она сумела сыграть на таких тонких струнах читательских душ, о которых они сами, возможно, не подозревали. Искажение действительности в исполнении Адель Пристли оказалось настолько ярким, интересным и оригинальным, что читающая публика мгновенно определилась с новым кумиром. Издательства Форт-Уорта и Далласа завалили Адель предложениями; журналисты записывались в очередь на интервью с ней; несколько техасских компаний предлагали мисс Пристли рекламировать их товары. Она, говоря языком ее коллег по цеху, познала вкус успеха и сладость славы.

В течение трех лет после успешного дебюта волна известности вынесла имя мисс Пристли далеко за пределы провинциального города. Ее последний роман был признан лучшим в штате художественным произведением года, и крупнейшие издательства Далласа подумывали над тем, как заманчивее составить контракт, согласно которому они имели бы эксклюзивное право на все, что будет выходить из-под пера симпатичного техасского самородка.

И Адель с упоением купалась в лучах славы. Для университетских модниц она стала иконой стиля, для преподавателей — образчиком старательной и талантливой ученицы, для издателей и рекламодателей — источником дохода. Единственное, чего не хватало Адель для чувства полной удовлетворенности жизнью, — это наличие возлюбленного.

Разумеется, красивая, молодая и успешная мисс Пристли не страдала от недостатка мужского внимания, но за ней увивались такие же провинциалы, как она сама, парни без шика, без лоска, без определенной цели в жизни и сколько-нибудь привлекательных перспектив. До сих пор ей не доводилось встречать настоящего, по ее представлениям, мужчину: сильного и стильного, с твердым взглядом и надежным плечом. Воспитание чувств, основанное на классической литературе, делает девушку совершенно недоступной для простых парней с нефтяных вышек А если девушка только что купила себе дом в престижном районе Арлингтона и наняла группу самых дорогих дизайнеров для его оформления в стиле прованс, — шансы у простых парней отсутствуют напрочь. И вот тогда в жизни Адель появился Стэнли Норт.

Нью-йоркский журналист, известный своими победами не только и не столько на литературном поприще, завоевавший славу джентльмена удачи в среде газетчиков и опытного ловеласа — у завсегдатаев бродвейских баров, покорил Адель сразу, с первого взгляда, мгновенно и основательно. Широкая самодовольная улыбка чувственного рта, перерезающая смуглое скуластое лицо, иссиня-черные волосы с падающей на лоб непокорной прядью, небрежная грация движений… Они познакомились в бизнес-центре на презентации ее очередной книги и с тех пор стали видеться каждый день: в ресторанах, клубах, на официальных и неофициальных приемах, в редакциях радио и газет.

Его внешность, не столь красивая, сколь подчеркнуто мужественная, в сочетании с вальяжностью сытого хищника и неизменной элегантностью, действовала на Адель, как и на большинство женщин, подобно магниту. Однако она вполне отдавала себе отчет, что в ее отношении к Стэнли Норту симпатия и заинтересованность сплелись с большой долей женского тщеславия и упрямым желанием проверить на опытном мужчине силу своих чар. Кроме того, поведение мистера Норта в глазах Адель выглядело весьма интригующим: он ни разу не попытался ее поцеловать, хотя она сама не единожды создавала ситуации, когда, как казалось, было невозможно этого не сделать. Но в то же время взгляд, каким Стэнли на нее смотрел, не оставлял ни малейших сомнений в определении его желаний. Это была игра, сложная и ужасно интересная, и Адель больше всего на свете хотела, чтобы она продолжалась.

А мистер Норт, в отличие от мисс Пристли, предпочитал не слишком задумываться над чувствами. Виды и планы на Адель у него действительно были, и весьма определенные, сформировавшиеся задолго до того, как он ее увидел, и к чувствам они не имели никакого отношения. Поначалу.

Как падкий на сенсации журналист, Стэнли Норт сразу почуял, что от имени молодой техасской писательницы веет деньгами. Его карьера, казавшаяся такой блестящей жителям Арлингтона, на самом деле медленно, но неуклонно катилась вниз. Прежде ему принадлежала целая колонка на первой полосе в рубрике «Новости и скандалы»; теперь его репортажи занимали последние страницы и попадали не в каждый номер. Но, несмотря на все это, жил Стэнли Норт на широкую ногу, соря деньгами, улыбками и женщинами, и отказываться от этой привычки ему не хотелось.

Об успехе Адель Пристли он узнал от своего давнего друга, приятеля по университету Найджела Коллинза. Талантливый химик, полностью погруженный в науку, Найджел ко всему относился с типично провинциальной серьезностью. По окончании учебы он вернулся в родной штат, оборудовал у себя дома небольшую лабораторию и с головой ушел в исследовательскую работу. Но живя в таком городе, как Арлингтон, сложно пропустить какое-нибудь событие, тем более если оно прогремело на весь штат. Имя Адель Пристли, которую Найджел знал с детства, было у всех на устах, и в очередном электронном письме Стэнли Норту он между прочим упомянул о ней. Тот не заставил себя долго ждать: как бабочка на свет, прилетел красавец прохиндей на техасский Клондайк.

Когда же в далласском бизнес-центре он увидел стройную гибкую фигурку длинноволосой девушки, производящей впечатление воплощенной женственности, когда его заинтересованный горящий взгляд наткнулся на неприступный малахит ее глаз, когда он услышал чуть медлительный, глубокий голос, — мысли Стэнли Норта вдруг повернули в иную сторону. Он сразу заметил, что Адель привыкла смотреть на мужчин по-особенному, не так, как другие женщины, более или менее кокетливые: в ее глазах не было ни наивной прелести, ни игривого очарования. Она выглядела соблазнительным, но жестким дельцом с внимательным, пытливым взглядом. Из окружающих людей она выуживала то, что могло ей пригодиться; в событиях, происходящих вокруг, замечала лишь детали, завершающие картину ее впечатлений, — остальное скользило по ее чувствам, не задевая их.

В отношении женщин Стэнли Норт всегда отличался проницательностью, поэтому в Адель ни на секунду не ошибся. Выяснив, кто этот человек и какое положение занимает в обществе, она действительно решила во что бы то ни стало его покорить. Он неглуп и хорош собой — они будут отличной парой! Его ослепительная белозубая улыбка, чеканный профиль, черные глаза с притаившимся на дне лукавством словно созданы для того, чтобы оттенять изысканность тонких черт ее нежного, словно фарфорового, лица, когда портреты их пары появятся на страницах глянцевых журналов… К тому же роман, а тем более брак со знаменитым Стэнли Нортом обеспечит ей доступ к нью-йоркским издательствам, а значит, и совершенно новый уровень доходов и славы. Мисс Пристли не стала долго раздумывать и принялась за операцию под кодовым названием «Покорение».

В то же время и самого Стэнли Норта безотчетно, непреодолимо влекло к Адель. Этот странный жар в груди и постоянное желание заключить ее в объятия были совершенно новыми ощущениями и совсем не вписывались в привычную для него схему завоевания женщины. К тому же все его излюбленные и хорошо отработанные на десятках дам действия то и дело натыкались на подчеркнуто неприступный вид Адель — и прожженный циник отступал, не решаясь идти в атаку. Хотя на самом деле Стэнли Норт маячил перед Адель постоянным соблазном, и ей стоило немалых усилий не подпускать его слишком близко, умышленно создавая десятки возможностей для близости: она понимала, что только такая дразняще-неприступная тактика сможет разжечь огонь в его сердце до нужной ей интенсивности.

Сознательно и настойчиво завоевывая друг друга, они планомерно двигались к одной и той же цели — и неизбежно должны были ее достичь.

Так и случилось одним знойным июньским вечером. Несколько бокалов прекрасного бордо за легким ужином в сверкающем огнями ресторане, прогулка под звездным небом, сломанный каблук и сильные руки, заключившие в объятия горячее тело в тонком шелковом платье, под которым совсем не было белья. Затем — такси, «Хилтон», огромная кровать и самый лучший секс в жизни каждого из них.

После этой незабываемой ночи Адель надеялась испытать наконец то самое красивое чувство, которое с таким мастерством описывала в своих романах. И на роль ее первой большой любви Стэнли Норт подходил идеально: красивый, умный, влиятельный и потрясающе сексуальный. Теперь-то влюбиться по-настоящему будет проще простого!

А Стэнли, благодаря большому опыту любовных побед уверенный, что теперь Адель покорена окончательно, не торопился ни торжествовать, ни расслабляться. Профессиональное чутье подсказывало ему, что писательский талант девушки со временем принесет ей огромные дивиденды. Почему бы ему не извлечь две выгоды сразу? Он отвезет ее в Нью-Йорк и создаст необходимые условия для работы; она будет писать романы, а он, журналист, сделает им рекламу, используя свои многочисленные связи… Успех придет быстро и, пока мисс Пристли молода и полна творческих сил, надолго. А прибыль, как и радость любовных утех, они будут делить пополам.

Но предприимчивый мистер Норт не знал, как сообщить Адель о своем решении. В глубине души он чувствовал, что она не удивится, услышав его предложение, и точно не станет пускаться в дебри туманных рассуждений о высоких чувствах и необходимости узнать друг друга получше, но жизнь уже научила его тому, что женщины порой отличаются непредсказуемостью реакций.

Поэтому он начал издалека.

— Завтра я уезжаю, — с вполне искренним сожалением произнес Стэнли, сидя с Адель на террасе маленького кафе в центре Арлингтона. — Утром звонили из редакции. Соскучились.

Она сцепила пальцы и очаровательно улыбнулась. Рук, выдававших ее состояние, Стэнли не видел, а лицо должно было выглядеть совершенно безмятежным.

— Ты вернешься? Или навсегда?

Голос дрогнул совсем чуть-чуть, улыбка поблекла едва заметно, но Стэнли этого было достаточно. Женщины частенько лицемерят, однако совершенно не умеют блефовать. Хорошие актрисы, но плохие игроки. А мистер Норт был лучшим в своем покерном клубе.

— Тебе необходимо выходить на более широкую публику, Адель, — твердо произнес он, игнорируя ее вопрос. — В Техасе ты за последний год стала самой популярной писательницей, и если сегодня о тебе узнает Нью-Йорк, завтра твое имя прогремит на всю Америку!

— И что ты предлагаешь?

— Чувствуется южная кровь, — улыбнулся Стэнли. — Так и слышу в твоем голосе деловые нотки плантаторов-конфедератов.

— Отчего же? Предложения бывают не только деловыми.

— Верно, — усмехнулся он. — Но развитию твоей карьеры больше поспособствует выгодный контракт, чем клятва в вечной любви.

«Особенно если этот контракт — брачный», — мысленно добавила Адель, но промолчала, ожидая продолжения.

— Итак, что тебе нужно? Насколько я понял, слава и деньги.

— Думаешь, это всё?

— Нет, не всё. Еще ты, вероятно, мечтаешь о перспективном муже, который заботился бы о том, чтобы ты ежегодно получала больше славы и больше денег.

Адель бросила на него быстрый испуганный взгляд: как он прочел ее мысли?

— И что же?..

— Я хочу стать таким мужем.

Пальцы разжались, фальшивая улыбка растаяла окончательно.

— Мне нравится, Стэнли, что ты всегда следуешь голосу разума и подходишь к нашим отношениям именно так, без мишуры романтических признаний и болтовни о любви.

Адель произнесла это в расчете на то, что он хотя бы попытается возразить, щадя ее самолюбие. Неужели только она совсем потеряла голову? Неужели эти сумасшедшие ночи в «Хилтоне» — сколько их было? Шесть? Семь? — совершенно не растопили сердце двадцативосьмилетнего донжуана, который брал любую женщину, лишь сверкнув улыбкой?

Стэнли Норт перетасовал карты.

— Адель, ты очаровательна. Не скрою, я приехал в Арлингтон из-за тебя. Как журналист, разумеется. И задержался я здесь из-за тебя. Но уже как мужчина.

Она покачала головой и произнесла, словно не расслышав последнюю фразу:

— Нью-йоркские газеты не выпустили ни одной статьи обо мне.

— Я их не писал.

— Почему?

— Потому что я хочу представить Нью-Йорку не статьи, а тебя.

Адель едва сдерживалась, чтобы не спросить напрямик, какие чувства он к ней испытывает, делая столь судьбоносное предложение. Но мистер Норт так лукаво улыбался, глядя на нее чуть прищуренными черными глазами, так изящно поигрывал крошечной кофейной ложечкой, небрежно развалившись в плетеном ротанговом кресле, что Адель поняла: она не поверит ни одному его слову о любви.

— Я тебя слушаю.

И Стэнли выложил Адель свой план относительно их совместной деятельности, умолчав, однако, о своем намерении получать пятьдесят процентов от суммы всех ее гонораров — за книги, публичные мероприятия и участие в рекламных кампаниях, а также на правах мужа и, по совместительству, менеджера и продюсера управлять ее банковским счетом и контролировать все контракты. Адель сделала вид, что предложение стало для нее неожиданностью, и даже отпустила парочку жеманных «не знаю…», но спустя пять минут веских финансовых аргументов и четко обозначенных перспектив вселенской славы словно бы нехотя согласилась, в глубине души ликуя от восторга.

Стэнли Норт уехал, пообещав к осени вернуться и забрать ее с собой.

Адель улыбнулась и задернула шторы, спрятавшись от яркого солнца. Конечно, она с легкостью покинет Арлингтон — несмотря на новый дом и гобеленовое панно. Она сумеет начать новую жизнь в другом месте, где ее ждет настоящее богатство и оглушительный успех. Вопрос с колледжем должен решиться легко, благо теперь Адель в состоянии сама оплачивать обучение, а после можно будет подумать о преподавательской карьере… Если не сложится карьера писательская.

Адель тряхнула головой, отгоняя подобные мысли. Как это — не сложится? Судьба подарила ей уникальный шанс, и она сделает все, чтобы им воспользоваться. А когда приедет Стэнли…

Глухо зазвучала мелодия мобильного телефона, который Адель со злости на будильник засунула на самое дно своей сумки. Поначалу мисс Пристли решила игнорировать вызов, справедливо полагая, что заслужила спокойный выходной день. Но мелодия не утихала, и наконец терпение звонившего было вознаграждено:

— Алло?

— Привет, Адель! — раздался голос. — Как поживаешь?

Номер был незнакомым, и она ответила пространно:

— Неплохо… А ты?

— Я? Я очень хорошо! Как Стэнли?

— О, Найджел! Я тебя не узнала, — призналась она и кокетливо рассмеялась, соображая, с чего это Коллинз о ней вспомнил. — Со Стэнли все в порядке. Он в Нью-Йорке. Позвони ему, если у тебя какое-то дело…

— Нет-нет, дело у меня к тебе, — поспешно возразил Найджел. — Знаешь, я тут подумал… В последнее время я вижу тебя только на фотографиях и по телевизору, который обычно не смотрю, и… Мне нужно… точнее, очень хочется сообщить тебе кое-что важное, но лично, а я не знаю, как лучше… Может быть, встретимся в каком-нибудь кафе?

Адель бросила взгляд в висевшее на стене зеркало, поправила волосы и задумалась. В кафе идти совершенно не хотелось: в этакий зной до позднего вечера из дому лучше не высовываться. Но ее разбирало любопытство: о чем таком сверхважном хочет рассказать ей Найджел, если решился позвонить и пригласить? Может, что-то о Стэнли? Что-то, ей не известное? Упускать возможность пополнить свой багаж знаний о будущем муже было бы глупо и опрометчиво.

— Мне кажется, Найджел, — произнесла она, слегка понизив голос, — что ты еще не бывал в моем новом доме. Скажу по секрету: я сама только вчера переехала. — Она снова рассмеялась, искренне посчитав свою шутку удачной. — Не желаешь ли нанести мне визит? Здесь нам будет гораздо комфортнее, чем в душном кафе.

В трубке царила напряженная тишина. Адель нахмурилась.

— Найджел?

— Да… Это так неожиданно! Ведь я как раз хотел… — И он снова умолк.

— Так ты придешь или нет?

В ее голосе зазвенело раздражение, и Найджел поспешил ответить:

— Да-да, конечно, приду! Просто я хотел тебе сказать…

— Вот увидимся и поговорим. До встречи! — Она отключила связь и глубоко вздохнула.

Адель знала Найджела Коллинза с раннего детства: их родители жили по соседству. Знала она и то, что он давно в нее влюблен, и то, что он никогда ей в этом не признается, и то, что ее такое признание только рассмешило бы. А ведь Найджел Коллинз, в сущности, мог считаться хорошей партией: умен, образован, прекрасно воспитан, довольно обеспечен, но… В нем отсутствовало то главное, что так ценила Адель в мужчинах, — сила и воля. Коллинз все время нервничал, трепыхался из-за чего-нибудь, точно старая дева, его волновали вопросы, которые, по мнению Адель, совершенно не имели значения. При виде девушки Найджел улыбался своей робкой, застенчивой улыбкой, и его постоянно смущенный взгляд обычно был направлен на обувь собеседницы. Адель все это раздражало и огорчало одновременно. Ведь, объективно говоря, Коллинз был весьма привлекательным мужчиной: высокий, худощавый, с умным интеллигентным лицом и аккуратными очками на тонком носу. На первый взгляд он не производил впечатления рассеянного ученого, каким являлся на самом деле. И в нем было что-то особое, глубоко скрытое, некий внутренний стержень, придававший его натуре цельность, а взгляду — одухотворенность. Без сомнения, Найджел мог бы понравиться девушке, занимай ее те же вопросы, что и его. Но Адель Пристли не относилась к числу таких девушек, и безнадежно влюбленный в нее Коллинз мучительно завидовал Стэнли Норту.

Когда Найджел услышал приглашение Адель, его охватил восторг, тут же сменившийся смущением. Он-то звонил ей, чтобы попросить о встрече и похвастать своим новым достижением, которое в будущем наверняка прославит его имя на весь мир. Кропотливая исследовательская работа и долгие месяцы упорного труда по изучению результатов многолетних опытов, проводимых его британским коллегой, позволили рядовому техасскому химику Коллинзу создать препарат, который мог совершить переворот в фармацевтике. Найджел хотел наглядно продемонстрировать Адель свое изобретение и попытаться доказать, что достоин ее не меньше, чем пустоголовый красавчик Норт. И вдруг она приглашает его к себе домой! Это ли не знак судьбы?

Вряд ли сама Адель смогла бы вразумительно объяснить свой поступок. Сиюминутные желания, которым она всегда потакала, и на этот раз победили благоразумную сдержанность, которая, в свою очередь, была лишь результатом настойчивого воспитания. На завтра она планировала начать написание нового романа, а сегодняшний день, такой яркий и приветливый, не хотелось проводить одной.

Найджел Коллинз не заставил себя долго ждать. Спустя два часа после разговора с Адель он стоял перед ее дверью и робко нажимал на кнопку звонка.

Хозяйка уже успела позавтракать, прихорошиться и встретила его, сияя свежестью и красотой.

— Я очень рада видеть тебя, Найджел, — радушно произнесла она, когда ее гость расположился в мягком кресле у круглого столика, сервированного фруктами и соком. Другой мебели в гостиной пока не было.

— Признаться, я не ожидал получить от тебя приглашение, — все еще смущаясь, сказал Коллинз. — Я ведь звонил тебе, не смея даже надеяться…

— Ах, да брось ты! — нетерпеливо перебила его Адель. И, почувствовав, что выпад получился слишком резким, добавила более мягко: — Найджел, мы ведь друзья. Оставь ненужное стеснение, будь раскованнее, прошу тебя. Хочешь, я налью тебе соку?

Вместо ответа она увидела лишь благодарно-счастливый взгляд.

Присутствие Адель действовало на Коллинза подобно легкому вину — опьяняло и повышало настроение; излучаемая ею жизненная энергия окутывала его, как облако, отчего он испытывал легкость и напряженность одновременно. Угощая гостя соком, Адель улыбалась ему милой ласковой улыбкой, размышляя при этом, какой черт дернул ее позвать в гости этого зануду. А он прямо-таки расцвел, увидев притворно умиленный, но казавшийся вполне искренним, взгляд Адель.

— Ты хотел мне что-то сообщить? — спросила она.

— Да. Но, может быть, это покажется тебе неинтересным…

— Как ты можешь так говорить, Найджел! — воскликнула Адель с таким возмущением, что Коллинз ощутил острый приступ вины за то, что посмел усомниться в ее жгучей заинтересованности его жизнью.

— Дело, собственно, в том, что вчера ночью я подвел итоги своей работы по методу профессора Добсона, — сообщил Найджел и умолк.

— О! — разочарованно проронила Адель, ожидавшая услышать совсем другое.

Ее собеседник продолжил:

— Если ты помнишь, я рассказывал тебе когда-то, что в последнее время занимаюсь исследованием порошков, приготовленных из экзотических трав, которые собрал Адам Добсон, лондонский химик-биолог, в одной из последних экспедиций по Южной Африке. Я встречался с ним около года назад и получил разрешение на их изучение.

— И что же? — вставила Адель, с трудом сдерживая зевок.

— Я работал день и ночь, изучал состав настоек, производил реакции, добавлял различные ингредиенты. Я хотел получить особенный препарат, состав которого придумал сам на основе теоретических заключений.

— А что за препарат? Лекарство?

— Не совсем… Скорее, нечто вроде наркотика.

— Наркотика? — Внимание Адель мгновенно обострилось.

— Естественно, я сначала запатентую его, опубликую несколько статей… Это открытие распахнет передо мной двери ведущих лабораторий Америки и Европы! У меня появятся деньги на собственную экспедицию, я смогу создать препараты, которые перевернут представления о лечении многих болезней, я стану богат и знаменит, в конце концов!.. — Найджел замолчал, переводя дух.

Адель посмотрела на Коллинза и удивленно приподняла бровь. Сейчас он был почти красив: постоянно бледное лицо окрасилось румянцем, глаза горели, губы тронула мечтательная улыбка… Она решила вернуть его на землю.

— Так что насчет изобретения?

— Мне удалось! — гордо заявил Найджел. — Последние исследования показали, что я приготовил раствор с тем составом и в тех пропорциях, которые должны производить необходимый эффект.

— И в чем он заключается?

— Это сложно объяснить в двух словах, — подумав, ответил Коллинз. — К тому же я ничего не могу утверждать наверняка, ведь препарат еще ни на ком не испытывался. Нужно быть полностью уверенным в его безопасности, прежде чем давать человеку.

— А животным?

— Животные тут не помогут. Это вещество воздействует на мозг, точнее на сознание. По ряду свойств он сродни лизергиновой кислоте, из которой производят ЛСД. Слышала о таком?

— Конечно.

— В мой препарат (кстати, я пока назвал его «Д. К.» — «Добсон — Коллинз») помимо редких, малоизученных тропических трав входят дурман, скополия и белладонна. Это тебе тоже о чем-то говорит?

— Если не ошибаюсь, мази на основе белладонны готовили ведьмы, чтобы летать на Броккен в Вальпургиеву ночь, — улыбнулась Адель.

— Точно, — кивнул Найджел. — И их полеты, если посмотреть на это с научной точки зрения, были не чем иным, как игрой воображения. Подобный эффект оказывает и «Д. К.».

— То есть это обычный галлюциноген? — разочарованно протянула Адель.

— Не совсем. Галлюцинации возникают при нарушении мозговой деятельности вне связи с разумом человека и вне зависимости от его мыслей. Здесь же несколько иначе. Человек, принявший «Д. К.», не будет страдать мозговой дисфункцией, однако он в некотором роде потеряет ощущение времени и пространства и полностью погрузится в себя. В себя, понимаешь? Он начнет жить в собственных мыслях, мечтах, фантазиях. Активное воображение играет ведущую роль и становится реальностью; потеря чувства времени позволяет за пару часов прожить, так сказать, целую жизнь. И в этой ирреальной жизни можно встретить людей, которые давно умерли или еще не родились, увидеть во всех подробностях местность, в которой никогда не бывал, и чувствовать себя органично в любом времени на любой планете — главное, чтобы ранее это было запечатлено воображением или памятью. Действие «Д. К.» направлено на стимулирование работы подсознания, которое проявляет себя через образы. При этом, в зависимости от дозы, человек может как просто погрузиться в сон с длительными и яркими сновидениями, так и бодрствовать — двигаться, разговаривать и вести себя так, как в обычных обстоятельствах. Только видеть окружающий мир он будет не глазами, а воображением, и мыслить не сознанием, а подсознанием.

Слушая это, Адель начинала чувствовать уважение к Коллинзу — скорее даже не к нему самому, а к его знаниям и преданности избранному делу. Однако разговор действительно интересовал ее сильнее, чем требовало простое приличие.

— На мой взгляд, «Д. К.» будет представлять огромную ценность для лечения депрессии, угнетенного состояния, меланхолии и снижения жизненного тонуса, — продолжал Найджел. — Если правильно составить график приема препарата, то он не вызовет зависимости, а поможет человеку иначе воспринимать реальность, раскрасить ее неведомыми прежде красками. Ведь в глубине души, в своем воображении, все мы — красивые, умные и смелые, готовые переживать головокружительные приключения и испытывать неземные чувства. «Д. К.» даст человеку такую возможность, на время погрузив его в другую реальность со всеми вытекающими последствиями.

— А побочные эффекты?

— Адель! — Найджел усмехнулся. — Всё, что я тебе рассказал, — умозаключения, практически они ничем не подтверждены, поэтому я жду не дождусь, когда специальная лаборатория займется исследованием моего препарата и разрешит — или запретит — проводить дальнейшие опыты.

Адель смотрела на Коллинза с нескрываемым интересом.

— Найджел, это же здорово! — воскликнула она. — А какое время длится его действие?

— Точно не знаю. Все зависит от дозы, но в среднем, я думаю, около пяти-шести часов. Хочешь… Впрочем нет, я не имею права.

— Что? Что ты хотел сказать, Найджел?

— Ничего. — Коллинз снова смешался, и в его глазах появилось прежнее растерянное выражение.

Адель разбирало любопытство, но Найджел упорно молчал. Тогда она прибегла к проверенному средству.

Слегка перегнувшись через столик, Адель мягко, нежно, ласкающими движениями провела пальцами по руке Коллинза. Ее ресницы затрепетали, словно от смущения и тайной любви, а влажные губы произнесли тихо и чарующе:

— Найджел… Почему ты от меня что-то скрываешь? Разве я дала повод усомниться в моей преданности и… дружбе?

— Что ты, Адель… Ни в коем случае… — Найджел с трудом выговаривал слова, чувствуя, как она пробирается кончиками пальцев все выше и выше по его руке.

— Так в чем же дело? — Она склонилась еще ниже и, проведя рукой по шее, словно ненароком расстегнула пуговицу на своей тонкой клетчатой рубашке.

— Я захватил с собой этот препарат. После нашей встречи я думаю заехать в лабораторию к доктору Смиту и отдать «Д. К.» на экспертизу.

— Неужели, — проворковала Адель, кротко и очаровательно улыбаясь, — ты не покажешь мне его?

— Я как раз об этом думал, но… В нем нет ничего интересного! — пытался запротестовать Коллинз.

— Найджел!

— Хорошо. Можешь посмотреть.

Он открыл принесенный саквояж и извлек оттуда колбу, наполненную жидкостью ярко-оранжевого цвета. Адель осторожно взяла ее и поднесла к свету.

— Надо же, точно как апельсиновый сок!

Найджел любовался ее фигурой в узких джинсах, четко вырисовывавшейся на фоне окна, а Адель в это время занимали мысли, далекие от сходства жидкости с соком.

«Это сколько же денег можно заработать, если продавать «Д. К.» заинтересованным лицам? Сейчас каждый второй бизнесмен или трудоголик, или ипохондрик — со всеми, как сказал Найджел, вытекающими. Насколько я поняла, «Д. К.» — безопасная и эффективная замена всех наркотиков, вместе взятых, а эффект, похоже, будет таким, от которого никто никогда не откажется. Можно не сомневаться, что за него с радостью выложат кругленькую сумму! Вполне вероятно, в скором времени Найджел получит патент и препарат поступит в аптеки. Я могу заработать только сейчас; потом зарабатывать будет Коллинз».

Она оглянулась, посмотрела на Найджела и натянуто улыбнулась.

«Может, предложить ему сделку? Хотя вряд ли он на это пойдет. Несмотря на честолюбие, Найджел обладает огромным недостатком, из-за которого никогда не будет по-настоящему богат: он честен. Ох уж эти предрассудки!.. Надо бы мне заполучить немножко этого таинственного «Д. К.» и припрятать до поры до времени. А когда станут известны результаты экспертизы, решу, что делать дальше».

Адель подошла к Коллинзу, поставила колбу на стол и обворожительно улыбнулась в ответ на его умиленный взгляд.

— Хочешь, Найджел, я покажу тебе комнаты?

— Конечно! — Любое внимание со стороны Адель трогало его чуть ли не до слез.

Он бодро поднялся, и она повела его в спальню.

Прикрыв дверь, Адель вплотную подошла к Найджелу и заглянула в его глаза.

— Тебе нравится мой альков?

Горячий шепот обжег ему щеку, рука сама, непроизвольно, опустилась на ее талию. Он робко погладил Адель по спине — сначала осторожно, боясь, что она сбросит его руку, а потом, убедившись, что она не отстраняется, осмелел и стал гладить более уверенно.

Адель заметила, как изменилось выражение лица Найджела, как участилось его дыхание, и, грациозно изогнувшись, в один шаг оказалась у края кровати. Коллинз взял ее за запястья, привлек к себе и хотел было поцеловать, но она слегка отклонилась и постаралась изобразить на лице капризную улыбку.

— О, Найджел, не так скоро!.. — смущенно произнесла Адель, хотя ее распирало от желания расхохотаться. — Побудь здесь, я на секундочку… Скоро приду.

Одарив ошеломленного химика ослепительной улыбкой, девушка скрылась за дверью.

Ее никогда особенно не терзали муки совести. Если она чего-то хотела, она это брала, так что ей не приходилось бороться ни с ангелами, ни с демонами. Адель метнулась в кухню, схватила точно такой же стакан матового стекла, как те, из которых они пили сок, и плеснула в него из колбы. Жидкость едва закрыла дно, но большим количеством рисковать было нельзя, иначе Найджел мог заметить. «Главное — иметь образец, — рассудила она. — Потом приготовить можно сколько угодно».

— Адель! — донесся до нее голос. — Тебе чем-нибудь помочь?

«Вот уж не надо!» — испуганно подумала она и осмотрелась.

Спрятать стакан было негде, да и некогда: приближались шаги Коллинза. Тогда Адель поставила стакан за вазу с фруктами и накрыла подвернувшейся под руку пачкой попкорна, затем глубоко вздохнула и медленно вышла из комнаты.

С Найджелом она столкнулась в дверях.

— Я не могу больше ждать, — прерывисто дыша, произнес он. — Я решился. Я признаюсь тебе прямо сейчас — и будь что будет. Адель, я…

— Что, Найджел? — поспешно перебила она его. — Ты хочешь сказать, что заскучал без меня?

Прерванный на полуслове, он растерянно замолчал. А Адель продолжала:

— Дорогой мой, я никогда так чудесно не проводила время. В период написания очередного романа я живу затворницей, посвящая все время работе, а ты сегодня подарил мне много приятных минут благодаря занимательному рассказу о твоих научных изобретениях… — Адель умолкла, осознавая произнесенные глупости и очаровательно улыбаясь. — Словом, я была рада тебя повидать.

Но Коллинзу этого хватило. Окончательно осмелев, он сорвал с себя очки и, крепко обхватив Адель за талию, впился губами в ее шею. Сначала она с трудом сдерживала смех, решив позволить гостю совершить этот решительный и дерзкий, с его точки зрения, поступок. Но по мере того, как ласки Найджела становились более смелыми и горячими, а поцелуи — жадными и настойчивыми, желание смеяться у Адель пропало, уступив место желанию иного рода. Как же давно уехал Стэнли, как же она истосковалась по мужчине…

Сопротивляться больше не хотелось. Пуговицы ее рубашки были расстегнуты с неожиданной ловкостью, и горячая упругая грудь оказалась в руках настолько умелых, что это казалось невероятным…

Вдруг взгляд Адель упал на книжный шкаф и выуженный оттуда томик. Черт, она совсем забыла! Сегодня ей действительно необходимо завершить подготовку к написанию нового романа, а значит, дочитать «Письма» Плиния Младшего2, которые она собиралась использовать. По настоянию державшего нос по ветру Стэнли, который теперь разбирался в литературных тенденциях как никто другой, мисс Пристли должна была написать исторический роман, избрав местом действия Помпеи — небольшой приморский городок италийской Кампании, разрушенный извержением Везувия почти две тысячи лет назад. Услышав задание, Адель сначала рассмеялась в телефонную трубку, потом уточнила: «Ты шутишь?», после чего чуть не расплакалась.

— Мне это не по плечу, Стэн! Античная тема очень сложная, малоизученная…

— Не выдумывай! — резко прервал ее голос из далекого Нью-Йорка, после чего добавил примирительно: — Кто цитировал мне наизусть Петрония3? Кто заказал себе ротонду в античном стиле, вызывающую недоумение у всех соседей? — Стэнли хмыкнул, и было непонятно, шутит он или издевается. — У тебя прекрасная подготовка, Адель. Ты справишься. К тому же в твоем распоряжении весь Интернет с массой справочной литературы!

Она поняла, что спорить бесполезно, и задала главный вопрос:

— Сколько?

— Много.

Из уст Стэнли эта сумма прозвучала внушительно. И Адель согласилась.

Две предыдущие недели она посвятила изучению фактов, свидетельств и гипотез, касающихся того рокового извержения, а заодно и всей истории Древнего Рима в период с 50 по 80 год нашей эры, и теперь, пожалуй, готова была согласиться со Стэнли насчет своей подготовки.

Огонь страсти, разожженный Найджелом, остыл моментально. Она освободилась из его объятий и произнесла тоном, не терпящим возражений:

— Хватит, Найджел. Мне нужно работать. А тебе пора идти.

— Так скоро?

— Тебе еще предстоит заехать в лабораторию, ведь так?

— Да, верно. Но с этим можно подождать и до завтра…

— Думаю, чем раньше, тем лучше. Тебе же не терпится узнать результаты? Кроме того, я до завтра ждать не могу.

Найджел улыбнулся и провел рукой по ее волосам.

— Какая ты разумная, рассудительная и… бесстрастная. Хорошо, сейчас я уйду. Но обязательно вернусь!

«Еще бы! — подумала Адель. — Теперь я должна быть в курсе твоих экспериментов». А вслух сказала:

— Мы увидимся непременно! Я тебе позвоню. — И чмокнула его в щеку.

Потом она с улыбкой наблюдала, как он бережно кладет колбу в саквояж, застегивает его, подходит к зеркалу, поправляет воротник рубашки… Какой он странный, этот Найджел! Интересно, как они со Стэнли могли быть друзьями?

Коллинз обернулся. На его губах блуждала чуть грустная, но все же счастливая улыбка. Адель подошла к нему.

— До свидания, Найджел.

— До свидания, Адель.

— Надеюсь, скоро встретимся.

— Конечно! Я могу зайти через несколько дней.

— Я позвоню тебе, — повторила она. — До встречи!

Щелкнул замок, и запах одеколона Найджела испарился вместе с ним.

Адель вернулась в комнату, взяла увесистый томик и поудобнее устроилась в кресле, которое час назад занимал Коллинз. Открыв пакет попкорна, она погрузилась в чтение.

«…Уже первый час дня, а свет неверный, словно больной. Дома вокруг трясет; на открытой узкой площадке очень страшно; они вот-вот рухнут. Решено, наконец, уходить из города; за нами идет толпа людей, потерявших голову и предпочитающих чужое решение своему; с перепугу это кажется разумным; нас давят и толкают в этом скопище уходящих. Выйдя за город, мы останавливаемся. Сколько удивительного и сколько страшного мы пережили! Повозки, которым было приказано нас сопровождать, на совершенно ровном месте кидало в разные стороны; несмотря на подложенные камни, они не могли устоять на одном месте. Мы видели, как море отходит назад; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала его. Берег явно продвигался вперед; много морских животных застряло в сухом песке. С другой стороны надвигалась страшная черная туча, которую прорывали в разных местах перебегающие огненные зигзаги; она разверзалась широкими полыхающими полосами, похожими на молнии, но бóльшими…

…Падает пепел, еще редкий. Я посмотрел назад: густой черный туман, потоком расстилающийся по земле, настигал нас. Мы не успели оглянуться, как вокруг наступила ночь, не похожая на безлунную или облачную: так темно бывает только в запертом помещении при потушенных огнях. Слышны были женские вопли, детский писк и крик мужчин; одни окликали родителей, другие детей или жен и старались узнать их по голосам. Одни оплакивали свою гибель, другие — гибель близких; некоторые в страхе перед смертью молили о смерти; многие воздевали руки к богам; большинство объясняло, что нигде и никаких богов нет и для мира это последняя вечная ночь…»4

Адель оторвалась от книги и медленно подошла к зашторенному окну. День клонился к вечеру, лучи солнца уже не били в стекла, и в комнате воцарился легкий полумрак. Она приоткрыла створку. Знойный воздух обволакивал улицы, машины, дома, люди жили и двигались, словно в полудреме, ожидая ночи с ее освежающей прохладой, покоем и тишиной.

Адель думала о жителях Помпей. Почти двадцать веков назад, вплоть до рокового дня 24 августа 79 года, они, вероятно, тоже днем страдали от палящих лучей италийского солнца, погружая разгоряченные тела в прохладные ванны терм5, а по вечерам встречались друг с другом либо на веселой пирушке за разговорами об искусстве, либо на красивых окрестных холмах, вдыхая влажный морской ветер и завороженно глядя на луну. Они жили обыденной жизнью, наполненной радостями и тревогами, даже не подозревая, что в течение многих лет перед их глазами безмолвно возвышался их убийца.

Адель привычным движением тряхнула головой, словно прогоняя непрошеные мысли, и, взяв ноутбук, вернулась в кресло у стола. Нет, не будет она писать о трагедии Помпей! Она напишет об их расцвете. В конце концов, Стэнли говорил, что роман должен быть о Помпеях, а не об извержении Везувия. И он будет о Помпеях! Она постарается повернуть время вспять и воскресить этот удивительный полис, вдохнуть в него силу и энергию, заставить биться его сердце, которое, несмотря ни на что, остается бессмертным.

Адель бережно отложила в сторону книгу Плиния и задумчиво провела по ней рукой. Затем, полностью погруженная в свои мысли, взяла стоявший за вазой с фруктами стакан, наполнила его соком и залпом осушила. Теперь она примется за работу! И Стэнли Норт увезет с собой в Нью-Йорк два сокровища: саму Адель и ее замечательный роман, который — она знала это! — станет бестселлером.

Самоуверенности и решимости мисс Пристли не было предела. Она еще раз мечтательно посмотрела в окно, задумалась — и первые строки быстро побежали по светящемуся экрану.

Стоял безветренный весенний вечер шестьдесят пятого года от Рождества Христова. Край неба еще алел, но обведенные золотистой каймой облака уже стали бледно-зелеными. Сгущались сумерки, и повсюду разливалась обволакивающая тишина. На улице Стабий6, заполненной народом днем, теперь было пусто, и только изредка между домами мелькали фигуры рабов и слуг да кое-где раздавались грозные крики номенклаторов7. В такие вечерние часы Помпеи превращались в царство Морфея8 — чтобы ночью ожить вновь, чтобы в очередной раз прекрасная Диана9 стыдливо опустила девственный взор перед сладострастными развлечениями богатых помпеян…

Пальцы Адель неистово бегали по клавиатуре, облекая в слова ее фантазию. Что представляли собой Помпеи за четырнадцать лет до гибели? Почему современники писали о них с таким восхищением? Отчего разрушенные тем же роковым извержением Геркуланум и Стабии не оставили столь значительного следа в памяти потомков? Адель была убеждена, что для современных людей притягательность Помпей заключается не только в прекрасно сохранившихся археологических находках, свидетельствующих об уникальной архитектуре. Этот город в эпоху своего расцвета обладал чем-то более важным, неповторимым и впоследствии не повторенным. Но чем?..

Ах, если бы можно было хоть одним глазком заглянуть в прошлое! Если бы можно было хоть на минуточку оказаться там, для того чтобы почувствовать, проникнуться и не ошибиться…

Ее мысли прервал странный шум, доносившийся с улицы. Адель быстро поднялась и выбежала во двор. Громкие мужские голоса отчетливо раздавались в тихом сумеречном воздухе.

— Дорогу носилкам патриция10! Посторонись! Дорогу благородному Публию Юлию Сабину11!

Адель стояла посреди булыжной мостовой и широко раскрытыми глазами всматривалась в приближавшиеся фигуры.

Те, кому приказывали посторониться, были небольшой группой полураздетых людей, несших огромные корзины с фруктами и тащивших за собой телегу с какой-то утварью. Услышав громогласный приказ, люди (по одежде и виду они были похожи на рабов) стали жаться к стенам зданий, освобождая путь для шествующей процессии.

Впереди, сверкая глазами, шагал высокий человек с копьем, одетый в темную тунику и короткий черный плащ. Следом четверо крепких мужчин несли блестящие позолотой и медью носилки с верхом и занавесями.

Адель стояла, не смея шелохнуться и пытаясь понять, что происходит. Безветренный весенний вечер шестьдесят пятого года от Рождества Христова… Улица Стабий… Носилки патриция… Помпеи.

Она ожидала приближения кортежа. Когда охранник поравнялся с ней, Адель смерила его удивленным и заинтересованным взглядом.

— Посторонись! — громко, но менее уверенно выкрикнул он.

«Интересно, как я понимаю его речь? Ведь здесь, кажется, не знают английского… — Она старалась припомнить, на каких языках в начале эры говорили жители обширной территории Римской империи. — В любом случае, будь это латинский, греческий или арабский, я не знаю ни одного из них. На каком же тогда, мне понятном, изъясняется этот колоритный плебей12

Адель отошла в сторону, попуская процессию, но восторженный взгляд белокожей, странно одетой девушки привлек внимание одного из носильщиков. Он чуть задержался, с любопытством глядя на ее хрупкую фигуру в узких джинсах, кроссовках и легкой клетчатой рубашке навыпуск. Адель улыбнулась ему и махнула рукой в знак приветствия. Носильщик замешкался, и движение остановилось.

— В чем дело? — злобно зарычал охранник. — Клянусь Поллуксом13, я размозжу тебе башку!..

Носильщик низко наклонил голову и взглядом указал на Адель. Человек с копьем повернулся к ней.

— Кто ты? — спросил он тише и менее сурово.

Адель молчала. Казалось бы, что может быть проще этого вопроса? И на какой вопрос, с другой стороны, ей сейчас сложнее всего ответить?

— Меня зовут Адель, — нерешительно произнесла она. — Адель Пристли. Я живу в Арлингтоне, штат Техас, в Соединенных Штатах Америки. Но вы, наверное…

— Что за чушь ты несешь? — перебил ее охранник. — Кто твой хозяин?

— Я не рабыня! — возмутилась Адель. — Я просто нездешняя.

— Тогда уйди с дороги и не мешай движению. Не то я позову солдат магистрата14, и они быстро выяснят, кто ты и откуда.

— Что случилось, Крисп? — раздался мужской голос из носилок. — Почему мы остановились?

— Нам встретилась какая-то странная девица, — подходя к приоткрытой занавеске и почтительно кланяясь, сообщил охранник. — Не гневайся, господин! Клянусь Кастором, Поллуксом и их всемогущим отцом, ни одна из земных фурий не посмеет преградить дорогу благородному патрицию.

— Некоторые земные фурии с виду напоминают граций… — Приятный и довольно высокий тембр свидетельствовал о том, что голос принадлежит человеку молодому. — Это какая-нибудь горожанка?

— Похоже, что нет, господин.

— А кто же?

— Она выглядит подозрительно, — ответил охранник, косясь на Адель. — Не поймешь, откуда взялась.

— Что же за девица такая? Я хочу на нее посмотреть.

— Позвать ее?

— Да, Крисп. Подожди… Она красива?

— Мой господин увидит сам. Эй, ты! — крикнул он Адель. — Иди сюда!

Она бросила на него презрительный взгляд.

— Вот еще! Я не обязана подчиняться твоим приказам.

Охранник побагровел.

— Только посмей не подчиниться!

— А то что?

Мама не раз в шутку говорила Адель, что она наверняка должна была родиться мальчишкой, но, видимо, в последний момент передумала. Склад ума, характер и цели в жизни у нее точно были мужскими. А вот средства их достижения — женскими. Поэтому она улыбнулась человеку по имени Крисп своей самой елейной улыбкой и произнесла:

— Я боюсь этих страшных носильщиков.

От такого неожиданного признания охранник окончательно растерялся и лишь промычал что-то невразумительное.

— Отойди, Крисп! — донесся голос из носилок. — Я выйду сам.

Занавески распахнулись, и загадочный патриций предстал взору Адель.

Короткая темно-красная туника и светлая тога15 не скрывали изящества гибкого молодого тела и крепких стройных ног с тонкими лодыжками, обутых в закрытые сандалии. Не в силах сдержать вздох изумления, Адель впилась взглядом в его лицо: светлые волосы аккуратными прядями обрамляли нежные, почти женские черты, подчеркивая плавный изгиб бровей над длинными ресницами, которые, в свою очередь, оттеняли глаза удивительного глубокого небесного цвета. Прямой, чуть заостренный нос свидетельствовал о благородном происхождении, а яркие, четко очерченные губы придавали лицу едва уловимую капризную изнеженность.

— Приветствую тебя, femina16! Да будут благосклонны к тебе великие боги! — пристально и заинтересованно глядя на Адель, проговорил патриций. Затем дружеским жестом протянул ей руку: — Могу я пригласить тебя в мои носилки, дабы скрасить одиночество?

Адель оробела.

— Добрый… вечер, — пробормотала она, мгновенно растеряв свой воинственный пыл. — Честно говоря, я не знаю, насколько прилично с моей стороны…

Заметив, что патриций опустил руку и, похоже, не намеревался настаивать, она прервала себя на полуслове и решительно заявила:

— С удовольствием.

Он улыбнулся краешком губ и сделал приглашающий жест. Еще раз бросив презрительный взгляд на охранника с копьем, Адель забралась в носилки.

— Домой, Крисп! — приказал патриций и сел напротив.

Несколько секунд он смотрел на нее спокойным изучающим взглядом и наконец спросил:

— В каких же краях нимфы прятали до сих пор столь дивную жемчужину? Где носят такие странные наряды, совсем не подходящие, но очень идущие женщинам?

Адель почувствовала, как ее щеки порозовели от удовольствия.

— Это далеко отсюда, — ответила она. — Очень далеко, и вам… то есть тебе, вероятно, неизвестна эта страна. В ваше… то есть в это время она еще не открыта.

— Как так? — удивился патриций. — Клянусь Минервой17, я не понимаю… Не открыта кем?

— Колумбом.

— Кем?!

— Как бы это объяснить…

Адель поняла, что попытка в двух фразах изложить историю Америки ей точно не удастся.

— Хотя какая разница, — продолжал патриций, — где Венере было угодно поселить свою дочь. Как твое имя, красавица?

Адель хотела было ответить и, подняв голову, столкнулась с ним взглядом. Охваченная неясным волнением, она никак не могла произнести такие простые слова, чувствуя, как вдруг бешено заколотилось сердце, обжигая румянцем обычно бледные щеки.

— Меня зовут Адель, — наконец сказала она.

— Странное имя, никогда его не слышал. Ты из Галлии18?

— Нет. Я же говорила, Риму неизвестна страна, где я живу.

— Может, это Британия?

— Ну… В общем-то нет, но я говорю на их языке.

— Почему?

Она только пожала плечами.

— У нас так принято.

— Отчего вы не придумаете свой язык?

— А зачем? — в свою очередь спросила Адель.

Патриций улыбнулся, и его лицо оживилось, что, вероятно, случалось нечасто.

— «Адель» звучит непривычно для меня, — проговорил он. — Постой, если ты говоришь на языке бриттов, то как же мы понимаем друг друга?

Она усмехнулась. Хороший вопрос!

— Признайся, ты знаешь латынь? — настаивал патриций.

Адель почувствовала себя увереннее, видя, как игривая улыбка подрагивает на его красиво очерченных губах.

— Ну не все ли равно? — беспечно воскликнула она. — Между прочим, я до сих пор не знаю, как мне тебя называть…

— Юлий, — гордо подняв голову, представился патриций. — Публий Юлий Сабин. В Помпеях я известная персона. Мой отец — эдил19 Кален.

Он произнес это с такой надменностью, что Адель оставалось только вежливо улыбнуться.

Юлий отодвинул легкую занавесь и выглянул на улицу.

— Мы приближаемся к моему дому, — сообщил он. — Я рад нашему знакомству, Адель. Признаюсь, предложив тебе руку, я и не ожидал, что ты примешь приглашение и сможешь вот так запросто сесть в носилки к незнакомому мужчине.

Адель подозревала, что это не комплимент.

— Полагаю, теперь я должна их покинуть?

— После наступления темноты только гетеры и женщины из лупанария могут бывать в доме мужчины без сопровождения.

— Что такое лупанарий? — с обезоруживающей непосредственностью поинтересовалась Адель.

Юлий как-то нервно улыбнулся и расправил и без того безупречные складки тоги.

— Это публичный дом. Его посещают мужчины… гм… после определенного возраста, чтобы развлечься… Я имею в виду, выпить вина…

— Я знаю, чем занимаются в публичных домах, — прошипела Адель, разочарованная столь непродолжительным приключением и обиженная двусмысленным намеком на ее неожиданную решительность. — Не пойму только, что тебя так беспокоит. Быть может, ты еще не достиг «определенного возраста» для забав с гетерами и я могу тебя скомпрометировать?

Она никогда не лезла за словом в карман; порой казалось, что она попросту не успевала подумать, прежде чем выпалить первое, что придет в голову. Только произнеся последние слова, Адель осознала всю бестактность и грубость своего выпада. Она внутренне напряглась и приготовилась к ответному удару.

Но ни резких слов, ни угроз, ни оскорблений не слетело с уст патриция. Напротив, в его глазах блеснул лукавый огонек, правая бровь стремительно взлетела вверх, а на губах появилась загадочная улыбка.

— Поистине ты дитя Венеры! — воскликнул он. — Двери моего дома открыты для тебя, прекрасная чужеземка.

Носильщики остановились, и Адель, послушно следуя за Юлием, направилась к его вилле.

Ей приходилось немало читать об античной архитектуре, и она имела довольно обширное представление о римских домах, базировавшееся на описаниях Витрувия20, Плиния и кое-каких справочниках. Входя в жилище Юлия, Адель цепким, внимательным взглядом осматривала все вокруг.

Миновав темный узкий вестибул — нечто вроде преддверия, — они вошли в зал, или, как говорили древние, атрий. Посреди него в цветном, в шахматную клетку полу находился имплювий — неглубокий бассейн с дождевой водой, которая попадала в него через большое квадратное отверстие в потолке. Стены атрия сплошным слоем украшала яркая роспись и мозаика. Справа был изображен суд Париса21, с необычайно выразительными лицами Юноны, Венеры и Минервы. Чуть дальше красовалась фреска: длинноногая цапля безмятежно гуляет среди цветущих олеандров. Противоположную стену занимала одна огромная картина, на которой Персей в крылатых сандалиях спасает Андромеду, прикованную к скале посреди бушующего моря.

Адель подошла ближе к стене и внимательно рассмотрела крошечные, в пару дюймов, статуэтки в виде детей или бескрылых эльфов, стоящие на специальной подставке перед жертвенником.

— Кто это? — спросила она, обернувшись к Юлию.

— Лары, домашние божества.

— А зачем эта штука? — Она указала на жертвенник.

— Это их алтарь, куда мы каждый день подносим еду — горсть зерна, соль и вымоченную в вине хлебную корку — и возносим мольбу о благоденствии семьи.

— Какая очаровательная традиция!

Она еще раз прошлась по атрию и выглянула во двор.

— А где тут спальни?

— Они в другой части дома.

— Покажешь?

Юлий бросил на нее удивленный взгляд.

— У нас не принято посещать спальни, находясь в гостях.

Адель капризно надула губки.

— А что у вас принято?

— Я могу показать тебе таблиний22, где я принимаю клиентов23, триклиний24, где проходят трапезы… Видишь эти двери? Они ведут в кубикулы, или, как ты говоришь, спальни, но не хозяев, а прислуги. Одна из них — для номенклатора, другие — для прочих домашних рабов, а на противоположной стороне — для гостей.

— А где твой кубикул?

— Дальше, за коридором, который ведет к перистилю.

— Перистиль — это внутренний двор, окруженный галереей с колоннами?

— Именно.

— А что еще здесь есть?

— Как я уже говорил, триклиний для повседневных трапез, расположенный за таблинием, куда я тебя вскоре поведу, — терпеливо пояснял Юлий, — в глубине перистиля — триклиний для пиров. Там же расположен портик — крытая галерея, где я люблю прогуливаться в жаркие послеобеденные часы, и чуть поодаль — пинакотека25 с картинами лучших мастеров. Для приема водных процедур существует кальдарий.

— Ванная?

Юлий недоуменно пожал плечами.

— Ладно, я поняла, — улыбнулась Адель. — Итак, триклиний — это столовая, атрий — гостиная, таблиний — кабинет, кубикул — спальня, перистиль — сад, пинакотека — картинная галерея, кальдарий — ванная комната. Спасибо, Юлий, экскурс в римскую архитектуру был очень увлекательным.

— В помпейскую архитектуру, — поправил он. — В Риме все несколько иначе, в том числе и планировка зданий.

Адель, конечно, имела в виду не город, а эпоху, но сообщать об этом Юлию не стала.

— Мне бы очень хотелось побывать в Риме, — вздохнула она.

Юлий нахмурился.

— Я предпочитаю лишний раз не вспоминать о нашей божественной столице.

— Почему?

— Рим — чудовищный город, — медленно произнес он. — Я провел там юношеские годы.

— Учился?

— Да, у лучших философов. Риторику мне преподавал Сенека26, а искусству поэзии обучал Петроний.

— Петроний! — воскликнула Адель и чуть не подпрыгнула на месте. — Ты знаешь Петрония! О счастливец!

Юлий снова удивленно взглянул на разрумянившееся лицо своей необыкновенной гостьи.

— В Риме Петрония знают все — что же тут особенного?

— В Риме! В Риме! А я разве была в Риме?

Если бы в этот момент Юлия увидел кто-нибудь из его давних приятелей, он бы не поверил своим глазам. На лице патриция, к которому, казалось, навсегда приросла маска ленивой отчужденности, отражались самые неожиданные эмоции. Удивление сменялось снисходительной улыбкой, которую тут же стирала настороженная напряженность. Словно невзначай Юлий коснулся рукой плеча Адель и покровительственно произнес:

— Как-нибудь, если будет на то воля богов, я повезу тебя в Рим и устрою встречу с Петронием.

Ее глаза загорелись надеждой.

— Ты думаешь, он найдет для меня время?

Взгляд Юлия, до сих пор внимательный и лукавый, внезапно изменился, и его лицо помрачнело.

— Петроний всегда находит время для созерцания красоты, — проговорил он. — А если красота осязаема и не похожа ни на что, виденное прежде, если она обладает открытым взору стройным станом, — Юлий окинул взглядом ее бедра, туго обтянутые джинсами, — и завораживающими малахитовыми глазами, равных которым не сыщешь во всей Италии, — тогда Петроний стремится обладать этой красотой. А то, что попадает в холеные руки Арбитра, навсегда становится его собственностью.

— Но я не рабыня, чтобы стать чьей-то собственностью! — воскликнула Адель, чрезвычайно польщенная, однако, словами патриция.

— Да, пожалуй. Ты была бы слишком странной рабыней, — усмехнулся Юлий. — Но есть ли у тебя доказательства того, что ты свободная гражданка своей страны и законно находишься на территории Римской империи?

— Нет, — удрученно произнесла Адель. — Ни паспорта, ни денег.

— В случае с Петронием деньги тебя не спасли бы, — убежденно произнес Юлий. — У него есть влияние, а влияние — это всё, Адель. Помни об этом, если захочешь побывать в Риме. Влияние — это всё. А то, что у тебя нет господина, еще не говорит о том, что ты свободна. Здесь, в Помпеях, люди умеют ценить право на волю. Но только не в Риме. И только не Петроний.

Адель внутренне сжалась от этих слов, которые совершенно не совпадали с ее представлением о знаменитом Гае Петронии. Она столько о нем читала! Она так ценила его талант! Однажды купив у букинистов потрепанный томик «Сатирикона»27, Адель словно соприкоснулась с настоящей античной жизнью, не приукрашенной, не подогнанной под поэтические стандарты и философские учения. Это был первый роман в истории человечества, и он открыл миру другой Рим, прославив имя своего создателя.

Адель взглянула на Юлия и заметила, что он внимательно ее рассматривает, сохраняя на лице совершенно невозмутимое выражение. В этот момент к нему подошла молодая рабыня и, поклонившись, что-то тихо сказала.

— Ужин готов, — произнес он, по-прежнему скользя взглядом по фигуре Адель. — Иди за мной. — И медленно, размеренно ступая, направился в триклиний.

Помещение для трапез представляло собой прямоугольный зал, узкий и длинный, из-за сгущающихся сумерек освещенный четырьмя лампадами. На стенах тоже была изысканная, выполненная с превосходным мастерством роспись; особенно понравилась Адель красноперая тетерка, гуляющая среди зарослей лавра, фиалок и ромашек. Но основным персонажем здесь являлся Вакх28: одна стена полностью была посвящена изображению шествия Диониса — с вакханками, сатирами и козлами, а весь потолок украшала лепка в виде свисающих виноградных гроздей. Посреди зала стоял длинный стол кипарисового дерева, а вокруг него — три каменных ложа, накрытых роскошными ворсистыми покрывалами.

Адель опустилась на одно из них и почувствовала, как оно мягко сникло под тяжестью тела. Юлий лег, опершись на локоть, приняв обычную позу римлян, и лениво приказал стоящему позади него слуге подавать на стол.

Через минуту в триклиний вошли рабыни, неся подносы с едой. На столе появился аппетитно зажаренный козленок, свежая ветчина, начиненная, как позже узнала Адель, смесью из сушеных фиг, меда и лаврового листа, а затем запеченная в тесте, устрицы, выложенные на тарелке причудливым узором, и какая-то овощная смесь вроде салата. После принесли сырный пирог и рыбное блюдо, обильно политое соусом. Юлий велел подать вино.

— В Риме принято выпивать после приема пищи, — сказал он Адель. — Там они возлияния превращают чуть ли не в священный обряд. Мы в Помпеях смотрим на это проще: пьем когда хотим.

Принесли кубки с темно-красным ароматным напитком.

— Выдержанное везувийское, лучшее во всей Кампании, — похвастал Юлий. — Виноград давили еще при Клавдии29.

— Впечатляет, — любезно произнесла Адель.

— Думаю, его следует попробовать прямо сейчас. — Юлий поднял кубок к изваянию Вакха, возвышавшемуся посреди стола. — Да будет благосклонен к нам Бахус и прекрасная владычица Луны, под покровительством которой мы совершаем эту трапезу!

Адель вежливо улыбнулась, но не решилась последовать примеру патриция и молча пригубила вино. Она внимательно следила за каждым движением Юлия, боясь оскорбить гостеприимного хозяина неуважением к олимпийскому культу, что немало позабавило бы его, догадайся он об этом.

Публий Юлий Сабин уже давно не верил в божественную плеяду, управляющую миром. Учения киников, стоиков, эпикурейцев, перипатетиков и атомистов, смешавшись с постулатами официальной религии и подкрепившись атеистическими сентенциями его наставника Петрония, образовали в голове Юлия сумбурную смесь весьма туманных представлений о мироздании. Напичканный знаниями, ни во что не верящий, он постепенно превращался в скучающего скептика и в свои двадцать с небольшим лет чувствовал себя уставшим от жизни человеком. Чтобы чем-нибудь занять свой тоскующий ум, Юлий решил обратиться к поэзии. Несколько трагедий, написанных им, Петроний назвал неудачными; сборник сатир оказался очевидным плагиатом, а оды, восхвалявшие императора, рассмешили Арбитра до слез.

— Уж лучше подражай Менандру, — посоветовал он Юлию. — У тебя неплохо получаются комедии и пародии.

Разозленный и отчаявшийся, молодой патриций покинул Рим с твердым намерением никогда туда не возвращаться.

Но пылкая душа не желала покоя. Юлий жаждал действия, он хотел чувствовать, любить, страдать и совершать подвиги, подобно героям греческих трагедий. Он мечтал о жизни, наполненной страстью, как кубок вином, — до краев… Отец посоветовал ему устроить большой пир. Но разве это что-нибудь изменило? В его доме собрались благородные прихлебатели, которые ценою лести и похвал набивали себе желудки, а после, напившись крепкого фалернского, направились в лупанарий и потащили за собой Юлия.

Хмельной дурман, усиленный резким пряным запахом благовоний, напрочь лишил его возможности соображать; Юлий не помнил ничего, кроме пьяных лиц друзей и улыбающихся ртов вульгарных женщин. Наутро он проснулся в отвратительном состоянии: голова трещала, к горлу подступала тошнота и при этом мучительная жажда преследовала его целый день. Юлий поклялся, что больше не будет прибегать к услугам Ганимеда30 и постарается держаться подальше от коварной Урании31. Он по-новому взглянул на все, что его окружало, что составляло его мир, — тоскливая праздность, перемежающаяся развлечениями, не приносящими радости. Жалкое подобие настоящей жизни… Может быть, следует стать жрецом в каком-нибудь храме и свято поклоняться избранному богу, а лучше богине? Юлий представил насмешливо-удивленное лицо Петрония, узнай он об этом.

«Мой милый мальчик, — сказал бы ему Арбитр, — что такое боги? Что такое Олимп? Это просто огромный лупанарий, где богини отдаются богам за ничтожную толику власти над людьми. Зачем становиться жрецом проститутки? Лучше женись на вакханке, и ты будешь даром получать то, что прежде имел за деньги». После этих слов Петроний наверняка улыбнулся бы ему своей едва уловимой улыбкой и добавил бы: «Хвала Юпитеру, я знаю, что такое Юпитер».

Крамольные и даже преступные для государственного мужа речи Гай Петроний мог произносить легко и непринужденно, с мягкими интонациями бархатного голоса, и подлинный смысл его фраз обычно так и не доходил до слушателя. Если бы Арбитр не был одним из величайших мастеров художественного слова, Юлий ни за что не стал бы брать у него уроки. Помпейскому патрицию не нравились ни явный атеизм Петрония, которым тот так умело заражал других, ни его раздражающая внутренняя независимость. Арбитр имел репутацию праздного сластолюбца, потакающего своим прихотям, но слыл не развращенным бездельником, а утонченным эстетом. Он был поэтом, писателем, приближенным Нерона и его советником в вопросах вкуса и этикета, законодателем мод, проконсулом Вифинии32 и сенатором, а также свободным от брачных уз33 мужчиной в расцвете лет, которому принадлежали красивейшие женщины Рима. Юлий учился у Петрония поэзии, но мечтал научиться у него жизни.

Вернувшись в родные Помпеи, молодой патриций во что бы то ни стало захотел доказать миру, что боги все-таки наделили его поэтическим даром. Буколики, оды, подражания Вергилию и Овидию, даже попытка создать вторую «Энеиду»… Он писал много и усердно, и вряд ли нашелся бы хоть один завсегдатай помпейских пиров, кто не слышал бы творений Публия Юлия Сабина. Но хватило лишь насмешливо приподнятой брови посетившего Помпеи Петрония, чтобы Юлий понял, о чем молчали его приятели. Писать он перестал.

И вновь длинная череда однообразных дней затянула патриция в свою вязкую трясину. Бежали недели, месяцы; Юлий ходил в театр, бывал на боях гладиаторов, посещал роскошные пиры — но ничто не занимало его пресыщенный ум, ничто не волновало его холодное сердце…

Однажды пасмурным зимним днем Юлия, дремавшего в своем кубикуле, разбудил вежливый, но настойчивый голос номенклатора:

— Проснись, господин, тебя ждет эдил Кален. Проснись, господин!

— Клянусь прелестной Иридой34, неподходящую погоду отец выбрал для визита… Сейчас самое время спать, чтобы не видеть нахмуренных бровей Юпитера, а ночью пробудиться и лицезреть прекрасный лик Дианы. Колон, отстань! — И лентяй повернулся на другой бок.

Номенклатор, молодой грек с правильными чертами лица и крепкой фигурой атлета, осторожно тронул хозяина за плечо.

— Господин, эдил прислал посыльного с приглашением на вечерний пир в тесном кругу.

Мысли Юлия оживились, и он, повернув голову, заинтересованно уставился на Колона.

— Все разузнал, да? А из кого будет состоять этот тесный круг?

Номенклатор широко улыбнулся и пожал плечами. Молодость и врожденное озорство не позволяли ему с должным почтением относиться к хозяину-ровеснику. Между ними давно, еще с детства, установились теплые, почти дружеские отношения, но Колон никогда не забывал своего места, сочетая в отношении к Юлию преданность и искренность, что редко встречалось у невольников. Не будь этот грек потомственным рабом, Юлий был бы счастлив иметь такого друга, но поскольку судьба распорядилась так, а не иначе, патриций проявил свое доброе отношение к Колону в том, что обучил его чтению, арифметике, письму и полностью доверил ведение дел.

Глядя на добродушную улыбку, озарившую точеное лицо раба, Юлий понял, что тот ничего толком не знает. Лениво потянувшись, патриций нехотя поднялся с жесткого, но удобного ложа, накинул тогу и вышел в атрий.

Посыльный, мальчик лет двенадцати, крутился у стены, рассматривая роспись. Увидев Юлия, он быстро отошел к двери и, запинаясь, пробормотал:

— Эдил Луций Юлий Кален просит Публия Юлия Сабина пожаловать к нему на вечернюю трапезу.

— Отец один, или у него гости?

— Сегодня утром прибыл сенатор Клавдий, господин.

— Из Рима?

— Да, господин.

Юлий коснулся рукой подбородка.

— Так-так… — проговорил он. — Либо моему родителю снова взбрело в голову отправить меня обучаться юриспруденции, либо он хочет внести в мою жизнь разнообразие посредством приобщения к политике. В любом случае подтверждается пословица: «Все дороги ведут в Рим». Что ж, сенатор Клавдий станет свидетелем забавного зрелища — противостояния между отцовским претенциозным aut Caesar, aut nihil35 и моим неизменным cuique suum36. Ступай, мальчик, — обратился он к посыльному. — Скажи своему хозяину, что через три четверти часа я буду у него.

Спустя ровно сорок пять минут Юлий, одетый в светлую тогу дорогого плотного сукна и длинный двойной плащ, вышел из носилок перед домом эдила Помпей — самым роскошным зданием на улице Фортуны. Патриция встретил пожилой темнокожий номенклатор и через огромный атрий проводил в триклиний для пиров.

Юлий часто бывал здесь, в новом доме отца, и его уже не могли поразить ни резные, тонкой работы столы, ни ворсистые персидские ковры на широких ложах, ни восхитительная роспись на стенах, ни посуда, инкрустированная драгоценными камнями, ни изысканные яства на золотых подносах. И все же он замер, лишь переступив порог триклиния, замер, пораженный… Он не слышал приветствий отца, не помнил, какие фразы слетали с его губ в ответ на любезности престарелого сенатора. Перед ним предстала Венера.

Не успев очнуться, Юлий уже оказался возлежащим рядом с нею, и лицо его горело от смущения так же, как душа пылала от восторга. Он никогда прежде не видел таких чудесных волос: они были чернее ночи, чернее воронова крыла, но лишь неосторожный луч, пробившийся сквозь толщу облаков, коснулся их мягких волн, как эта тяжелая густая масса заискрилась темной медью, засверкала цветом солнца. А глаза! Что за чудо были ее глаза! Два светлых, словно прозрачных, миндалевидных синих озера, они делали ее тонкое лицо с ало-розовыми нежными губами трогательно-очаровательным в своей сияющей молодости.

Глядя на ослепительную красоту этого италийского цветка, Юлий почувствовал странный трепет в душе и какую-то нервическую слабость. «Кажется, я влюбился», — подумал он и отправил себе в рот аппетитный кусочек жареного ягненка. И чем больше он ел, тем быстрее проходили и слабость, и трепет, а под конец ужина Юлий понял, что был просто голоден.

К тому времени он узнал, что сенатор Клавдий вышел в отставку и на склоне лет решил устроить судьбу своей единственной дочери Арсинои.

— Этой зимой мы решили отдохнуть в милой теплой Кампании, — говорил сенатор. — В Риме сейчас холодно и неуютно.

— А почему вы выбрали именно Помпеи? — поинтересовался Юлий, пожирая глазами Арсиною.

— По совету Петрония, — ответила девушка, скромно потупив взор. — Он ежегодно посещает ваш город и говорит, что лучшего места для отдыха не сыскать.

— Он считает, — добавил сенатор, — что опасность, исходящая от постоянно готового взорваться Везувия, щекочет нервы и обостряет чувства. «Жизнь становится более насыщенной, когда осознаёшь, что в любой момент она может закончиться», — так говорил мне Арбитр несколько дней назад.

— Это на него похоже, — пробормотал Юлий. — Надеюсь, вы задержитесь у нас?

Сенатор бросил на патриция многозначительный взгляд.

— А это целиком зависит от тебя, Публий Юлий Сабин. — И перемигнулся с эдилом.

Юлий понял. Теперь он иначе посмотрел на Арсиною. Красавица, ни дать ни взять Венера! В чем же дело? Неужели в Риме ей не нашлось подходящего жениха?

Но с другой стороны, почему бы и нет? Жениться на богатой и знатной красотке — не это ли мечта всех его приятелей? Люди давно уже забыли, что такое amor infinitus37, идол золота и власти захватил умы и сердца нынешнего поколения. Нужно смириться с этим, рассуждал Юлий. К тому же ему представляется отличная возможность испытать новые ощущения: стать женихом, а затем мужем. Как говорил Петроний, «получать даром то, что прежде имел за деньги». Получать это от Арсинои само по себе казалось счастьем, и он уже начал мечтать, как вместе они будут познавать все таинства страсти…

Согласие родителей не заставило себя долго ждать, и через две недели вся улица Стабий, все Помпеи праздновали свадьбу Юлия и Арсинои. Много юных помпеянок разочарованно вздыхали, утратив последнюю надежду заманить в свои обольстительные сети сына эдила; множество молодых патрициев удовлетворенно потирали руки, глядя, как их возлюбленные теряют предмет обожания и постепенно устремляют свои пламенные взоры в их сторону.

А что же молодые? Юлий был весел и пьян, Арсиноя, напротив, оставалась молчаливой, робко поглядывала по сторонам и казалась до крайности смущенной. Все это восхищало и умиляло жениха; глядя на застенчивую невесту в длинной, сверкающей золотым шитьем цикле38, увитую гирляндами из цветов, Юлий был в восторге от своей прелестной избранницы. В тот день он снова ощутил прилив поэтического вдохновения и обрел уверенность в том, что теперь-то, окрыленный любовью, наверняка сможет развить свой дремлющий талант…

О, как скоро развеялся обман! Как скоро справедливая Дике39 расставила все по своим местам! Необыкновенный оттенок волос Арсинои достигался при помощи краски и парикмахерского искусства; нежный цвет лица создавался толстым слоем масел и белил; румянец, который казался Юлию поцелуем солнца, был всего-навсего искусным мазком кисти. Дочь отставного сенатора оказалась вовсе не трогательно-прелестной Еленой40, какой видел ее очарованный жених. В первые месяцы после свадьбы они почти не разлучались, проводя время за пирушками и беседами, и он ужасался речам, в которых недвусмысленно проявлялись ее взгляды на мир:

— Смысл жизни заключается в том, чтобы попытаться сорвать все яблоки Гесперид41 и суметь воспользоваться преимуществами, какие дает нам наше положение. Деньги и власть — вот боги богов!

— Ты рассуждаешь как негоциант, — отвечал ей Юлий. — Почему бы тебе не довольствоваться тихим семейным счастьем?

— Ну уж нет! — презрительно улыбалась Арсиноя. — Я не из тех перезревших весталок42, которые, сцапав мужчину, держатся за него как за единственное сокровище.

О каком семейном счастье ты толкуешь? Разве ты любил меня в тот день, когда просил стать твоей женой? Или, быть может, любишь теперь? Молчишь, то-то же!.. Словом «любовь», дорогой мой Юлий, люди красиво называют то, что мужчина и женщина совершают под покровом ночи… Однако наш союз удачен: я получила в лице мужа надежное прикрытие своим маленьким порокам, ты — красивую жену и неплохое приданое. Признаюсь, я не устояла перед твоим обаянием в нашу первую встречу, но позже поняла, что ты страшный зануда и пустозвон, хотя в общем меня устраиваешь. Не будем друг другу мешать, ладно? Sint ut sunt,43 муж мой.

Что мог Юлий на это ответить? Да и хотелось ли ему отвечать? Так, в разногласиях и непонимании, протекали дни, а по ночам Арсиноя чаще всего уходила куда-то, спрятавшись от любопытных взоров под широким черным плащом. Ее не интересовали стихи, которые ровными звучными строчками ложились на навощенные дощечки Юлия; ее не восхищала серебристая луна, томящаяся в одиночестве на темном небе; ей не хотелось, обнявшись, погулять у берегов прозрачного Сарна44, чтобы там, вдали от людей, свободно дышать, мечтать и любить, любить…

Нет, Арсиноя не была такой. Что и говорить — она ведь римлянка! Если юная девушка, исполненная верноподданнических чувств, слышит об оргиях, которые устраивает император, а быть может, и сама в них участвует, то разве будет ей известно, что такое любовь, верность, честь? Разве жизнь не превращается для нее в цепь сиюминутных радостей, запас которых иссякает в самом расцвете сил, и тогда уже не остается ничего другого, как призвать дух Танатоса45?

Если бы Арсиноя была глупой избалованной гусыней, каких много, Юлий оставался бы по крайней мере спокоен. Но вращаясь среди римской знати, общаясь с образованными и остроумными людьми, она впитывала в себя знания и суждения, как губка. Она любила литературу; она восхищалась театром; она вела светские беседы не хуже Аспазии46. Арсиноя обладала сложившимся взглядом на жизнь, принципиальным и независимым, и не намеревалась считаться с мнением Юлия. Это казалось ему самым ужасным, этого он не мог ей простить. Он готов был смириться с ее пренебрежением к его творчеству, с ее чисто римским прагматизмом, с ее преклонением перед другими поэтами, но с независимостью — никогда. Никогда.

Однако внешне все выглядело замечательно. Счастливые отцы не могли нарадоваться, глядя на своих детей, и считали, что им недостает только внука. Но ни Юлий, ни Арсиноя и слышать об этом не хотели. Они хорошо сознавали, что их брак — просто выгодная сделка чужих друг другу людей…

Адель никогда не ела столько вкусных блюд сразу. Слушая рассказы Юлия о положении дел в современной поэзии и его критические замечания по поводу классических произведений греческих трагиков, Адель скромно попробовала всего понемножку и решила, что по правилам этикета этого, вероятно, хватит; но глядя, как Юлий естественно, без церемоний наслаждается пищей, она тоже отбросила стеснение. Отсутствие привычных вилок и ложек ее уже не смущало, и Адель по достоинству оценила десерт с финиками и изюмом.

— Милая Адель, вовсе не обязательно так торопиться, — мягко улыбнувшись, сказал Юлий. — Трапезы длятся два-три часа, ты успеешь насытиться. Если же позднее тебе снова захочется подкрепиться, просто скажи об этом Колону, и тебе приготовят не менее изысканный стол.

Юлий смотрел на нее снисходительно, ожидая стыдливо опущенных глаз и застенчивого румянца. Ничуть не бывало! Адель удостоила его тираду лишь кивком головы, метнув заинтересованный взгляд на стоявшего неподалеку номенклатора.

— Может, ты хочешь чего-нибудь еще? — едва сдерживая смех, спросил патриций.

— Нет, спа… — начала было Адель, но заметив улыбку Юлия, решила ему подыграть. — Да, пожалуйста, один антрекот, картофель фри с бифштексом, коктейль «манхэттен»… или лучше бокал мартини с двумя оливками, «взболтать, но не смешивать». Да побольше мороженого!

Улыбка медленно сползла с его лица. На несколько секунд над столом повисла пауза, а потом Юлий неожиданно рассмеялся.

— Ну, дочь Венеры, ты не перестаешь меня удивлять! Чем теперь желаешь заняться?

— Расскажи мне о себе, — заглянув в его ярко-голубые глаза, попросила Адель.

— Это неинтересно.

— Пожалуйста, Юлий… — И она положила свою руку с тонким колечком на его унизанные перстнями пальцы.

Он посмотрел на нее, слегка прищурившись, настороженно и испытующе — и отстранился.

— Уже поздно. Пора спать. Колон, проводи госпожу в кубикул для гостей. Доброй ночи, Адель.

Юлий поднялся и неторопливыми шагами направился прочь по узкому темному коридору, оставив гостью на попечение услужливого грека. Проводив патриция взглядом, Адель с любопытством уставилась на номенклатора.

— У тебя потрясающе выразительное лицо настоящего эллина! — то ли восхищенно, то ли насмешливо произнесла она. — Тебя зовут Колон, я правильно расслышала?

Грек почтительно поклонился.

— Да, domina47.

— Скажи-ка мне, Колон, — по-турецки усаживаясь на низком ложе, промурлыкала, как это у нее превосходно получалось, Адель, — а где находится кубикул твоего хозяина?

Молодой раб, не ожидавший подобного вопроса, недоуменно смотрел на странную гостью, соображая, вправе ли он сообщать такие сведения. А Адель, видя его замешательство, продолжала все тем же сладким, как пастила, голосом:

— Ты не думай ничего плохого, Колон! Я просто хочу пожелать Юлию Сабину спокойной ночи и сказать ему кое-что очень важное.

— Господин не любит, когда его беспокоят после отхода ко сну.

— А что, такое часто случается?

— Бывает, domina.

— И ты не хочешь меня к нему провести?

— Нельзя, domina.

Адель почувствовала, что даже этот застенчивый красавец начинает ее раздражать, как всякий неприветливый и упрямый мужчина. Она порывисто поднялась и, решительно засунув руки в задние карманы узких джинсов, прошипела:

— Ладно, Цербер, веди меня в мои покои.

Колон облегченно вздохнул и быстро зашагал вперед.

Спальня для гостей представляла собой маленькую квадратную комнату с застекленными окнами (хотя это редко встречалось в Помпеях) и широким резным ложем. Помещение было обставлено до крайности просто: на черно-белом полу, рядом с кроватью, — низкий металлический столик с зажженным светильником, в углу — небольшая статуя Фортуны. «Похоже на келью, а не на спальню в доме богатого патриция», — подумала Адель и натянуто улыбнулась Колону.

— Доброй ночи, domina, — поклонившись, проговорил он и поспешно исчез за тонким жестким ковром, которым занавешивался вход.

«Хотела бы я иметь такого раба! — мысленно усмехнулась Адель и уселась на кровать. — Почему-то на Родосе мне не встретился никто, хотя бы отдаленно похожий на этого. Видно, вымерли все, как мамонты. Когда вернусь домой, обязательно выясню, где сейчас живут потомки настоящих эллинов».

Домой? Впервые за сегодняшний вечер она задумалась об этом. Домой? Адель подошла к окну и не без труда открыла его. Домой?

Месяц ярко блестел на ясном помпейском небе, холодными лучами лаская ее задумчивое лицо. Как она попала на страницы собственного романа? По чьей воле развивается сюжет? Когда Адель написала первые строки, она весьма смутно представляла себе, что будет дальше: составлять планы своих будущих произведений она не любила и никогда так не делала. А ведь если бы делала, то знала бы, что произойдет потом! Но с другой стороны, так ли уж ей хочется это знать?

Адель решила, подобно Скарлетт О’Хара, подумать об этом завтра, тем более что была почти уверена, что проснется утром в своем арлингтонском доме и с улыбкой сожаления вспомнит свой прекрасный сон о прекрасном патриции…

Устроившись на неудобной кровати, Адель закрыла глаза, но уснуть так и не смогла. Она думала о Юлии и вспоминала каждый его жест, взгляд, каждое слово, сказанное ей, его ухоженные руки с длинными тонкими пальцами, легкую улыбку — то нежную, то ироничную, — его невысокую поджарую фигуру, сдержанную величавость жестов… Адель вспоминала его голос: приятный тембр заставлял ее сердце трепетать и замирать, особенно когда он произносил слова медленно и чуть протяжно, будто декламировал, — и она, словно завороженная, ощущала себя готовой покориться этому необычайно красивому молодому мужчине…

Не привыкшая терзаться сомнениями Адель решила покориться немедленно. Поспать можно и дома, а сейчас нужно действовать! Она поднялась с кровати, оделась, отодвинула тяжелую занавесь и, сладко улыбаясь в предвкушении встречи, вышла из спальни, осторожно ступая по каменному полу.

Длинный коридор был пуст и темен, только в конце тускло мерцал огонь лампады, горевшей в атрии. Ускорив шаг, Адель устремилась туда. Стараясь ступать как можно тише, в чем ей помогали кроссовки на мягкой подошве, она подошла к имплювию и огляделась. С противоположной стороны тоже был коридор с нишами, совершенно темный, а слева, в направлении сада, подрагивал свет. Адель решила направиться туда и медленно двинулась вперед. Обнаружив еще одну горящую лампаду, она огляделась и поняла, что находится в том самом таблинии, то есть кабинете, куда ее хотел повести Юлий, — небольшой квадратной комнате без дверей. Стены здесь были расписаны сценами из Еврипида и Софокла, и лица мифических героев, тщательно выведенные умелой рукой художника и хорошо освещенные подрагивающим пламенем, словно смеялись над ней, ищущей выход, как Тесей из лабиринта.

Но очертания стройных кипарисов на фоне белоснежных лепных колонн подсказали Адель, куда идти дальше. Оказавшись в портике перистиля, она пересекла сад и вошла в просторное помещение, где тоже горело несколько маленьких светильников. Адель смогла рассмотреть длинный низкий стол с ножками в виде атлантов и фигурками Вакха по углам, который окружали широкие ложа с высокими подушками, расшитыми золотыми нитями. Вся эта комната (вероятно, триклиний для пиров) была похожа на цветущий сад: такой яркой была роспись, такой искусной — мозаика, такой тонкой — лепка. Посреди стола, озаренная светом луны, красовалась статуэтка обнаженной Венеры, сделанная, по всей видимости, из чистого золота. Адель не удержалась от соблазна потрогать ее.

«Интересно, на сколько тысяч долларов потянет эта красотка?» — подумала она и стукнула по Венере ногтем. Статуэтка пошатнулась на тонком основании и чуть не упала. «Полая», — разочарованно подумала Адель и решила оставить прекрасную богиню в покое. Она уже поняла, что забрела не туда и Юлия здесь определенно нет, но не смогла справиться с желанием вдохнуть пьянящий воздух ночного Средиземноморья, окунуться в приятную прохладу восхитительного сада, разбитого во дворе, и побродить по нему под серебристыми лучами полной луны… Мысли Адель постепенно становились путанными; глаза, глядящие в мерцающую темноту, начали слипаться; веки отяжелели, руки опустились — и мягкая шелковистая трава окутала ее уставшее тело…

Она очнулась от странного толчка, после которого взлетела вверх и ощутила легкое головокружение. С трудом открыв глаза, Адель прямо перед собой увидела лицо Юлия и его губы рядом со своей щекой.

— Проснулась, юная блудница? — держа ее на руках, с улыбкой спросил патриций. — Что ты делаешь в перистиле?

Эти слова мигом ее отрезвили, и она быстро осознала, какими преимуществами обладает. Не теряя ни секунды, Адель крепко обвила руками шею Юлия, прижалась к нему всем телом и прошептала:

— Я ждала тебя!

Его мягкий взгляд вдруг стал острым; он поставил Адель на землю, посмотрел на нее в упор и смотрел, не отрываясь, пока на ее щеках не вспыхнул румянец.

— Зачем ты вышла из своего кубикула? — спросил Юлий так строго, что она оробела.

— Мне не спалось, и я решила побродить по саду, — обиженно надув губки, ответила Адель. — Разве это преступление?

Юлий посмотрел на нее холодным взглядом, в котором сквозило презрение — не лично к ней, а ко всему ее полу.

— Ты лжешь.

Она глубоко вздохнула, но промолчала, и его слова повисли в воздухе. Видя перед собой это бледное, в ярком свете луны почти бескровное лицо, Адель почувствовала, как по телу пробежала дрожь, словно на нее повеяло могильным холодом. Она вся сжалась, собирая в кулак остатки самообладания, но мысли не подчинялись ей, мечась в мозгу, точно птицы в клетке.

— Идем в дом, — все тем же ледяным тоном произнес патриций. — До рассвета уже недолго.

— Нет, пожалуйста! — с такой болью воскликнула Адель, что Юлий, собравшийся было уходить, замер на месте.

— Я не хочу в дом, — чуть не плача, проговорила она. — Я шла к тебе, это правда, я искала тебя, я хотела сказать, что ты мне нужен… — Адель овладело такое волнение, что ее бросило в дрожь. — Может, я всю жизнь мечтала о нашей встрече! Точнее, я даже мечтать о ней не могла! Если не сейчас, то никогда, понимаешь?.. Это очень странно, я знаю, но все может закончиться в любой момент, и я хочу успеть… хочу успеть… — она запнулась и умолкла.

Взгляд Юлия смягчился; не сговариваясь, они в один миг шагнули друг к другу и слились в долгом, страстном, глубоком поцелуе. Адель казалось, что она вот-вот задохнется, но не могла оторваться от Юлия, словно боялась, что если ее губы перестанут его касаться, то он растает, как дымка, как сон, как несбывшаяся мечта.

В конце концов он взял ее за запястья и слегка отстранился.

— Не нужно торопить события, прелестная femina. Сейчас ты напугана и растеряна, и нужен тебе не я, а крепкий сон. Ведя себя таким образом, ты рискуешь совершить непоправимые ошибки. Не надо огорчаться и огорчать… Иди спать, а утром мы встретимся в этом саду и по-дружески побеседуем.

— Как же так?..

В ней мгновенно вскипела ярость: он попросту — спокойно и равнодушно — ее отверг! Адель казалось, что она сейчас лопнет от обиды и возмущения.

Одним резким рывком сбросив его руку, она сделала шаг назад.

— Я не знаю, что ты имел в виду, говоря все это мне, — холодно произнесла она, хотя глаза ее сверкали и метали молнии. — Я вовсе не собираюсь вешаться тебе на шею, как ты, вероятно, подумал…

— Зачем же собираться? — усмехнувшись, перебил ее Юлий. — Несколько минут назад ты уже висела на ней.

Это было слишком. Иронический взгляд, соблазнительные губы, тронутые холодной улыбкой, ласкающий слух голос, произносящий издевки, предательский лунный свет, делающий Юлия неестественно красивым, точно мраморная статуя, — все это настолько подействовало на Адель, что от злости и страсти она не в состоянии была вымолвить ни слова.

А Юлий смотрел на нее внимательно и настороженно, пытаясь угадать, что на самом деле чувствует эта девушка, откуда этот полыхающий огонь в ее глазах, это отчаяние в голосе, эта напускная холодность и такие трогательные дрожащие на ресницах слезы…

— Тебе нужно выспаться, Адель, — мягко проговорил он. — После утренней трапезы ты должна будешь уйти.

— Но мне некуда идти!

— Тогда что ты делаешь в Помпеях?

— Не знаю…

— Я не могу оставить тебя здесь.

Она нервно засмеялась.

— Куда уж! Разве я достойна!..

Юлий нетерпеливым жестом заставил ее замолчать.

— Я женат, Адель, — спокойно произнес он. — И завтра моя жена приезжает из Рима.

От неожиданности она потеряла дар речи и только смотрела на Юлия широко раскрытыми глазами. Женат?.. Черт возьми! Почему она раньше не догадалась спросить об этом? Обескураженная внезапной встречей с помпейским патрицием, Адель так поверила в чудо, что… Значит, она ошиблась? Значит, это герой не ее романа? А в ее романе вообще есть герой?..

Адель глубоко вздохнула, расправила плечи и заставила себя улыбнуться.

— Теперь мне понятно. Прошу прощения за причиненные неудобства.

Она в последний раз посмотрела на бесстрастное лицо, будто вырезанное из слоновой кости, отвела печальный и усталый взгляд и медленно направилась к воротам.

Она не смотрела на дорогу. Она ни разу не оглянулась. Ноги сами вынесли ее на широкую улицу, и Адель, ступая медленно и прямо, как во сне, двинулась на восток, в темную, пугающую неизвестность…

Трудно сказать, какое время Юлий стоял, не шелохнувшись, в перистиле, невидящим взглядом смотря прямо перед собой, где недавно была Адель. Когда он очнулся, небесный свод уже подернулся дымкой рассвета, розовоперстая Аврора, улыбаясь, предвещала земле появление золотой колесницы Гелиоса. Прохлада и свежесть раннего утра вывели Юлия из оцепенения; оглядевшись вокруг, он торопливым шагом направился в дом. В атрии, у самого входа, его встретил Колон.

— Доброе утро, господин. Да будет милостива к тебе юная Эос48!

— Не знаю как Эос, а вот Диана меня этой ночью разочаровала, — устало ответил патриций.

— Прикажешь разбудить рабов?

— Нет, Колон, не нужно. Боги еще во власти Морфея, поэтому людям не следует начинать никаких дел до полного восхода солнца — таков обычай.

— Господин… — Раб замялся, не зная, как повежливее спросить о том, что его интересовало.

— Да?

— Та странная госпожа, которую ты вчера привел, не беспокоила тебя ночью?

Юлий насторожился.

— Что-то случилось, Колон?

— Поздним вечером, когда я провожал ее в кубикул, она спрашивала, где твоя опочивальня.

— И что ты ответил?

Колон выпрямился.

— Благодаря недремлющему оку бдительной Минервы я не поддался на ее уговоры!

Юлий усмехнулся и похлопал его по плечу.

— Правильно сделал. Я всегда знал, что тебе можно доверять. И еще, Колон… — Он посмотрел на небо. — Через два часа разбуди меня и вели подавать завтрак.

— Госпожа будет с тобой?

Юлий только вздохнул и, ничего не ответив, быстро вышел из атрия, направившись к той маленькой спальне, в которой должна была ночевать Адель. Он осторожно отодвинул ковер и тихо вошел, словно боясь кого-то потревожить, прикрыл распахнутое окно и провел рукой по тонкому, слегка смятому покрывалу, которое тут же разгладилось от его прикосновения.

«На этом ложе никогда не спала такая необыкновенная женщина», — подумал он, и в его памяти всплыли слова Колона: «странная госпожа».

«Еще какая странная!» — невесело усмехнулся Юлий, вспоминая встречу с Адель, беседу за ужином и разговор в перистиле. Кто эта удивительная чужестранка? Что она делает в Помпеях? Откуда в ней столь несвойственная женщинам Рима решительность, граничащая с дерзостью, это удивительное сочетание напористости и беззащитности? Он был готов сравнить Адель с безбрежным морем — то спокойным и ласковым, то бурлящим и беспощадным, — которое разливается все шире и шире, накрывая своими прозрачными волнами мужские сердца, заставляя оживать даже совсем остывшие, казалось бы, чувства…

Юлий опустил голову и прикрыл глаза рукой. Его поиски смысла жизни, сосредоточенного в воспетой поэтами любви, наткнулись на глухую стену непонимания и болезненного разочарования, и это отбило у него охоту верить Киприйской деве49 и ее земным дочерям. Встреча с Адель заставила Юлия вздрогнуть от метко пущенной стрелы крылатого бога, но он вынул из сердца коварное жало и отгородил его от козней Эроса напускным равнодушием.

Однако рана не переставала кровоточить; случайные прикосновения и манящий взгляд вызывали в его душе мучительный огонь, и стоило Адель отвернуться, как он непроизвольно пожирал глазами ее стройное тело, чувствуя себя голодным Танталом50 перед сочным плодом. Юлий видел, как девушка вошла в кубикул, и решил дождаться, пока она уснет, чтобы в свете луны и ярких звезд рассмотреть и запомнить незнакомые черты ее нежного лица, а после наделить ими героиню будущей поэмы, сюжет которой уже зарождался в его голове.

Он не раздумывал тогда над своими поступками, его действия были безотчетными и диктовались лишь одним неодолимым стремлением — видеть ее, ощущать пьянящий аромат ее кожи, впитать в себя ее образ, чтобы обретенное благодаря Адель вдохновение не исчезло так же внезапно, как возникло. Он шел за ней по таблинию, по перистилю, он стоял, притаившись, за тем деревом, у которого, устало опустившись на траву, она уснула. Он сидел рядом с ней на остывшей земле и гладил ее длинные шелковистые волосы, перебирая крупные завитки и вдыхая их тонкий запах. Он прикоснулся к ее чуть припухшим маленьким губам, боясь своим жарким дыханием потревожить ее сон. Затем Юлий внезапно почувствовал такое сильное желание заключить Адель в объятия, что не удержался и подхватил ее на руки, крепко прижав к себе хрупкое тело. В распахнувшихся красивых глазах, еще подернутых дымкой сна, он прочитал страсть — но не ту возвышенную и светлую любовь, о которой мечтал, а неутоленное желание, стремление соблазнить и получить. Ее шепот обжег ему щеку — и охладил платонический пыл.

В тот миг, когда Адель впилась в него губами и поцеловала так, как не целовала ни одна другая женщина, он испытал противоречивые чувства: с одной стороны, он мог и хотел овладеть красивой женщиной, как овладевал многими до нее, а с другой — он был напуган. Юлий осознал это со всей очевидностью, мгновенно вспомнив о скором возвращении жены. Если бы она вдруг застала их вместе…

Он не выносил бурных сцен. Он содрогался при одной мысли о язвительных и жестоких словах, которыми может осыпать его взбалмошная, ни в чем не знавшая отказа Арсиноя, о криках и презрительном смехе, которыми наполнится весь дом… Будучи человеком благоразумным и опасливым, Юлий предпочел не рисковать.

Он уже предчувствовал, что появление в его жизни Адель не пройдет бесследно и, возможно, станет толчком к написанию великой поэмы. Его богатое воображение мгновенно нарисовало множество картин, представляя Адель то Антигоной, то Еленой Прекрасной, то спустившейся к Адонису Венерой… В его тоскующей душе вспыхнул огонь — но совсем не тот, которого ожидала Адель, и он не смог, да и не захотел этого скрывать. Он не видел ничего оскорбительного в том, что не поддался ее чарам и поступил как верный, добропорядочный муж, и не понимал, отчего такая боль отразилась на лице его странной гостьи, откуда взялась эта печаль и невыразимая, пронзительная тоска, когда она в последний раз подняла на него взгляд…

Бессильно опустившись на ложе, Юлий впал в тяжелое забытье.

Его разбудил невероятный шум и крики множества голосов, словно при вторичном восстании Титанов51. С трудом превозмогая головную боль, Юлий вышел из кубикула и медленно поплелся в атрий. Навстречу ему выбежал взволнованный Колон.

— Господин, произошло что-то ужасное, в ворота стучат легионеры52!

Мозг Юлия работал плохо, и любое происшествие сейчас казалось ему обыденным.

— А что такое? — вяло спросил он.

— Не знаю. Они требуют впустить их.

— В такой час?..

Юлий обвел взглядом атрий, где собрались домашние рабы, их жены и дети. Все они умолкли при его появлении и теперь боязливо поглядывали на ломящиеся от ударов двери.

— Открой, Колон.

Номенклатор поспешно выполнил приказание, и через несколько секунд атрий заполнился людьми: в дом вошли закованные в железо солдаты легиона.

— Прошу прощения за бесцеремонное вторжение, — низким отрывистым голосом, привыкшим выкрикивать команды, проговорил выступивший вперед центурион. — Сожалею, что вынужден потревожить покой Публия Юлия Сабина, но приказ магистрата обязывает нас обыскать каждый дом в Помпеях и окрестностях.

— Что-нибудь случилось?

— Сегодня на рассвете наш отряд накрыл большую секту христиан, собравшихся в аренарии53 в западной части города. Произошло столкновение, основная часть наших воинов погибла. Христиане были вооружены и дрались отважно. Магистрат послал за помощью к претору54, и он выделил целую когорту для поиска разбежавшихся сектантов: они могли спрятаться где угодно.

— И вы рассчитываете найти их здесь?

— Юлий Сабин, мы выполняем приказ императора: всех христиан надлежит отправить на публичное растерзание львам.

Патриций одобрительно кивнул.

— Организацией этого зрелища будет заниматься мой отец, эдил Кален?

— Да, и эдил Целий тоже.

— Что ж, Помпеи давно не вдыхали полной грудью пьянящий запах крови… Ты можешь обойти дом, — благосклонно сказал Юлий, — но возьми с собой не более пяти солдат. Грохот вашего железа так утомляет!

Центурион сделал знак нескольким наиболее крепким легионерам и быстрым шагом направился исследовать владения патриция, а тот, зевнув, приказал Колону распорядиться насчет завтрака.

Вскоре солдаты вернулись.

— Все в порядке, Публий Юлий Сабин, здесь никого нет.

— Разумеется.

— Да будут благосклонны к тебе великие боги!

— Прощайте.

Рабы закрыли двери и стали расходиться по своим местам; в атрии снова воцарилась привычная тишина.

— Завтрак готов, господин.

Юлий медленно вошел в триклиний и, задумчиво глядя в пустоту, проговорил:

— И как им такое могло прийти в голову — чтобы в моем доме оказались беглые христиане!

И вдруг страшная мысль потрясла сознание Юлия. Адель! На секунду он замер с поднятым в руке кубком и тут же с грохотом поставил его на стол. Стремительно поднявшись, на ходу снимая домашнюю тогу, он почти бежал в свою комнату, успев крикнуть номенклатору, чтобы тот немедленно приготовил колесницу, запряженную лучшими лошадьми.

Быстро облачившись в дорожную одежду, Юлий вышел во двор. Пара превосходных жеребцов арабских кровей, впряженных в узкую легкую колесницу, гарцевала у ворот, ожидая наездника. Откинув полы длинного плаща так, чтобы они не мешали управлять лошадьми, патриций вскочил на колесницу, тряхнул вожжами — и кони, заржав, рванулись вперед, оставив за собой облако пыли.

Проезжая узкой улицей по направлению к Сарнским воротам и сдерживая лошадей, чтобы не привлекать к себе внимание, Юлий тщетно пытался унять огонь, бушевавший в его груди. Вот они, острые ощущения! Вот то необычное, из ряда вон выходящее, чего так не хватало ему в жизни! Странная женщина, затронувшая его душу, оказалась в опасности, и он, Юлий, ринулся ей на помощь, чтобы совершить великодушный и благородный поступок, словно Персей, спасший Андромеду. Теперь он получит возможность на деле доказать насмешливой Арсиное, что способен на подвиг и риск, что умеет быть решительным и смелым — настоящим мужчиной!

Наряду с этими не слишком возвышенными мыслями в его памяти всплывал образ Адель, и он отдавал себе отчет, что не только тщеславие побуждает его к действию. Юлию нестерпимо было осознание того, что, возможно, в это мгновение ее, хрупкую и беззащитную, хватают грубые легионеры, и сам центурион, который полчаса назад исчерпал в его доме весь запас вежливости, обращается с ней хуже, чем с рабыней, отпускает пошлые шутки, над которыми хохочут тупые вояки, и, может быть, прельщенный ее красотой…

Юлию не хотелось думать об этом. Нужно опередить их, предупредить Адель, спрятать ее где-нибудь… Он свернул на другую улицу, потом на третью; в городе было неспокойно, всюду сновали солдаты. «Либо Адель уже схватили, либо она покинула пределы Помпей. Помню, она уходила на восток — значит, есть надежда, что я найду ее у берега Сарна». Юлий круто развернул колесницу и выехал из города.

Солнце, уже приближавшееся к зениту, бросало огненные копья на остывшую за ночь землю. В подрагивающей дымке необычно жаркого весеннего дня расстилавшийся пейзаж казался миражом. Всюду, сколько хватало взгляда, — зеленая степь, и только дальше, ближе к реке, виднелись первые деревья густых лесов. А с другой стороны, на юго-западе, — Тирренское море, необъятный синий простор, охватывающий всю Кампанию, Лации, Луканию, Сицилию, Сардинию и Корсику.

Юлий вспомнил, как когда-то мечтал там побывать. Сколько юношеских грез было посвящено таинственным, полным опасностей приключениям, которые мог пережить молодой путешественник, сколько необыкновенных и чудесных картин рисовало его воображение, плененное рассказами старых моряков с мужественными загорелыми лицами, крепкими руками, готовыми в любой момент бросить снасти и схватиться за оружие, с широкими мускулистыми телами, закаленными в труде и борьбе…

Но Фортуна прогнала воинственного Марса55 и непоседливого Меркурия56, оставив мятущуюся душу Юлия на попечение Феба57. Учеба в Риме и приобщение к культурному наследию открыли ему необозримые возможности искусства. Казалось, он нашел свое призвание, избрав поэзию — то, чему мог бы посвятить всю жизнь. Но нерастраченный юношеский пыл, толкавший Юлия к далеким неизведанным берегам, не мог удовлетвориться мирным сочинительством и обратился в его сознании в своеобразное, не подчиняющееся воле явление: не будучи жестоким по натуре, молодой патриций испытывал кровожадное наслаждение при виде жертв насилия и чужой жестокости. Иначе говоря, Юлий был одним из самых страстных поклонников публичных казней в Помпеях.

Благодаря своему влиянию он добился того, что число подобного рода зрелищ заметно увеличилось. Смерть через повешение стала привилегией, доступной немногим; осужденных обычно бросали на растерзание львам и тиграм, иногда сжигали живьем, а иногда привязывали к рогам свирепых быков, мечущихся по арене, — тогда смерть становилась дольше и мучительнее. При этом Юлий никогда не задумывался, что испытывали родные и близкие тех людей, которые доставляли ему удовольствие горящим в глазах ужасом и душераздирающими криками, наполняющими воздух. Теперь же, рисуя в воображении подобную смерть Адель, патриций содрогался от страха и отчаяния.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Город любви предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

«Большое яблоко» (англ. The Big Apple) — возникшее в 1920-х годах образное название Нью-Йорка. — Здесь и далее, если не указано иное, примеч. автора.

2

Плиний Младший (Гай Плиний Цецилий Секунд, ок. 61―114) — писатель, политический деятель, адвокат.

3

Петроний, Гай (?―66) — римский писатель, поэт, политический деятель, сенатор, автор первого античного романа «Сатирикон». За тонкий художественный вкус прозван Нероном «arbiter elegantiae» — «арбитр изящества», за что получил третье имя Арбитр.

4

Плиний Младший. Письма, VI, 20.

5

Термы — древнеримские бани.

6

Многие из названий, присвоенных помпейским улицам археологами, соотнесены либо с наименованиями других городов, к которым ведут эти улицы, либо с их отличительными чертами.

7

Номенклатор — раб, в обязанности которого входило знать и называть хозяину гостей, а также всех рабов и подаваемые кушанья; сродни управляющему имением.

8

Морфей — в греческой и римской мифологии бог сновидений, сын бога сна Гипноса.

9

Диана — в рим. мифологии богиня Луны, растительности, охоты.

10

Патриции — римская знать, аристократы, высший слой общества.

11

В классическое время римское мужское имя обычно состояло из трех компонентов: личного имени, или преномена (praenomen), родового имени, или номена (nomen), и индивидуального прозвища или наименования ветви рода, когномена (cognomen). Называли мужчин преимущественно по родовому имени, а чтобы различать представителей одного рода — по индивидуальному или личному, в зависимости от традиции.

12

Плебеи — в Древнем Риме — все граждане, не принадлежавшие к сословию патрициев.

13

Поллукс, Кастор — мифологические герои-близнецы, сыновья Юпитера (Зевса), совершившие ряд подвигов.

14

Магистрат — городское управление; также магистратами назывались высшие должностные лица Древнего Рима.

15

Тога — древнеримская верхняя одежда: кусок ткани эллипсовидной формы, драпировавшийся вокруг тела.

16

Женщина (лат.).

17

Минерва — в рим. мифологии богиня мудрости.

18

Галлия — историческая область в Европе, территория современной Северной Италии, Франции, Люксембурга, Бельгии, части Нидерландов, части Швейцарии.

19

Эдил — в Др. Риме один из двух младших магистратов, выборная должность. Эдилы заведовали общественной и хозяйственной частью жизни города. Их можно условно сравнить с нынешними мэрами.

20

Витрувий — римский архитектор и инженер I в. до н. э. Автор трактата «Десять книг об архитектуре».

21

Суд Париса — мифологический сюжет о том, как троянский царевич Парис выбирал самую красивую из трех богинь — это были Гера (Юнона), Афина (Минерва) и Афродита (Венера), — чтобы вручить ей золотое яблоко с надписью «Прекраснейшей». Именно оно называется яблоком раздора.

22

Таблиний — комната между атрием и внутренним двором, напротив входа в дом, нечто вроде кабинета. В таблинии хозяин дома хранил документы, иногда книги, принимал деловых гостей.

23

Клиенты — в Др. Риме отдельные лица или целые общины, отдававшиеся под покровительство патрона, получавшие его родовое имя и земельные наделы, неся сельскохозяйственную и военную повинность в пользу патрона.

24

Триклинием в Древнем Риме назывался и обеденный стол с ложами по трем сторонам для возлежания во время еды, и само помещение, где это находилось.

25

Пинакотека — зал с картинами, статуями и прочими произведениями искусства.

26

Сенека, Луций Анней (ок. 4 г. до н. э. ― 65 г. н. э.) — римский политический деятель, философ и писатель, представитель стоицизма, воспитатель Нерона.

27

«Сатирикон» — роман Гая Петрония Арбитра, написанный в духе менипповой сатиры (характеризующейся свободным соединением стихов и прозы, серьезности и комизма, философских рассуждений и сатирического осмеяния), в комически сниженном плане рисующий нравы римского общества.

28

Вакх — то же, что Бахус, Дионис — бог виноградарства и виноделия.

29

Клавдий (Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик, 10 г. до н. э. ― 54 г. н. э.) — римский император из династии Юлиев-Клавдиев.

30

Ганимед — в греч. мифологии виночерпий богов.

31

Урания — одно из имен Венеры, означающее покровительницу плотской любви.

32

Вифиния — римская провинция на северо-западе Малой Азии.

33

Достоверно неизвестно, был ли женат Гай Петроний Арбитр.

34

Ирида — богиня радуги, посредница между богами и людьми.

35

Или Цезарь, или никто (лат.) — римская поговорка.

36

Каждому свое (лат.).

37

Вечная любовь (лат.).

38

Цикла — женское платье из тонкой ткани.

39

Дике — в греч. мифологии богиня справедливости.

40

Имеется в виду Елена Прекрасная.

41

Яблоки Гесперид — мифические плоды, символ богатства и удачи.

42

Весталки — в Др. Риме жрицы Весты, богини целомудрия и домашнего очага. Избирались из девочек знатных семей и должны были служить богине 30 лет, соблюдая обет безбрачия.

43

Пусть будет, как есть (лат.).

44

Сарн — река неподалеку от Помпей.

45

Танатос — в греч. мифологии бог — олицетворение смерти.

46

Аспазия — гетера, прославившаяся красотой и образованностью.

47

В Древнем Риме — вежливое обращение к женщине.

48

Эос (в рим. миф. Аврора) — богиня утренней зари.

49

Киприйская дева — Венера.

50

Тантал — мифический царь, обреченный богами на вечные муки: стоя по горло в воде и видя свисающие с дерева плоды, он не мог утолить жажду и голод, потому что вода уходила из-под его губ, а ветвь с плодами отклонялась.

51

В мифологии — восстание сыновей Урана и Геи против братьев-олимпийцев во главе с Юпитером (Зевсом).

52

Легион — основная организационная и тактическая единица в армии Древнего Рима (4,5―10 тыс. чел.). Состоял из когорт (360―600 чел.) и центурий (100 чел.).

53

Аренарий — песчаный карьер.

54

Претор — высший (после консула) римский магистрат, ведавший судопроизводством.

55

Марс — в рим. мифологии бог войны.

56

Меркурий — в рим. мифологии бог торговли и путешествий.

57

Феб — второе имя бога Аполлона, покровителя искусств.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я