«У Гарри»
Поздно вечером, уже в сумерках, мы с Прайсом спускаемся по Ганновер-стрит и направляемся к «Гарри», словно нас ведет невидимый радар. С тех пор как мы вышли из Р&Р, Прайс не произнес ни слова. Он даже не отпустил никаких шуточек по поводу мерзкого нищего, скрючившегося под мусорным баком на Стоун-стрит, хотя и не пропустил блондинку (роскошные сиськи, отличная задница, высокие каблуки), которая шла в сторону Уотер-стрит, — и зловеще, по-волчьи, присвистнул ей вслед. Сегодня Прайс нервный и раздражительный; и у меня нет ни малейшего желания спрашивать у него, в чем дело. На нем — легкий льняной костюм от Canali Milano, хлопчатобумажная рубашка от Ike Behar, шелковый галстук от Bill Blass и кожаные ботинки на шнурках от Brooks Brothers. На мне — легкий льняной пиджак и такие же брюки в складку, хлопчатобумажная рубашка, шелковый галстук (все от Valentinо Couture) и кожаные ботинки в дырочку от Allen Edmonds. Мы заходим к «Гарри» и сразу же видим столик, за которым сидят Дэвид Ван Паттен и Крейг Макдермотт. На Ван Паттене — двубортный спортивный пиджак (шерсть с шелком), брюки на пуговицах с внутренними складками (тоже шерсть с шелком) от Bill Blass и кожаные ботинки от Brooks Brothers. На Макдермотте — льняной костюм с брюками в складку, рубашка от Basile (хлопок и лен), шелковый галстук от Joseph Abboud и туфли без шнурков, из страусиной кожи — от Susan Bennis Warren Edwards.
Они склонились над столом и что-то сосредоточенно пишут на бумажных салфетках; перед каждым стоит стакан — соответственно, скотч и мартини. Они машут нам. Прайс швыряет свой кожаный дипломат Tumi на пустой стул и устремляется к бару.
— Мне «J&B» со льдом! — кричу я ему вслед и сажусь рядом с Ван Паттеном и Макдермоттом.
— Слушай, Бэйтмен. — По голосу Крейга понятно, что это не первый его мартини. — Можно ли надевать мокасины с деловым костюмом? И не смотри на меня как на придурка.
— Черт, не спрашивай Бэйтмена, — стонет Ван Паттен, размахивая перед лицом своей золотой ручкой Cross. В рассеянности он отхлебывает мартини.
— Ван Паттен? — говорит Крейг.
— Да?
Макдермотт колеблется, но потом все-таки спокойно говорит:
— Заткнись.
— Чем вы, парни, тут занимаетесь?
Я замечаю у бара Луиса Каррузерса. Он стоит рядом с Прайсом. Прайс его полностью игнорирует. Одет Каррузерс неважно: четырехпуговичный двубортный шерстяной костюм, по-моему, от Chaps, хлопчатобумажная рубашка в полоску, шелковая бабочка плюс очки в роговой оправе от Oliver Peoples.
— Бэйтмен, мы придумываем вопросы, чтобы послать в «GQ», — отвечает Ван Паттен.
Луис замечает меня, слабо улыбается, потом, если я не ошибаюсь, краснеет и вновь поворачивается к бару. Почему-то бармены никогда не обращают внимания на Луиса.
— Мы поспорили, кого из нас первым опубликуют в рубрике «Вопрос — ответ», так что я жду ответа. Ну, что скажешь? — настойчиво спрашивает Макдермотт.
— Да о чем? — раздраженно спрашиваю я.
— О мокасинах, придурок, — говорит он.
— Ладно, ребятки. — Я тщательно взвешиваю слова. — Мокасины — традиционно повседневная обувь. — Я кидаю на Прайса выразительный взгляд, — видно, что ему очень хочется выпить.
Он пролетает мимо Луиса, который протягивает ему руку. Прайс улыбается, что-то говорит, движется дальше — по направлению к нашему столику. Луис снова пытается привлечь внимание бармена. Опять безуспешно.
— Но все-таки их можно надевать с костюмом — именно потому, что они такие популярные, да? — перебивает меня Крейг.
— Да, — согласно киваю я. — Но только черные или из испанской дубленой кожи.
— А коричневые? — подозрительно спрашивает Крейг.
Подумав, я отвечаю:
— Коричневые смотрятся слишком спортивно для делового костюма.
— О чем вы, пидоры, болтаете? — встревает Прайс. Он дает мне стакан и садится, закинув ногу на ногу.
— Ладно, теперь мой вопрос, — говорит Ван Паттен. — В двух частях… — Он выдерживает театральную паузу. — Закругленные воротнички — это слишком нарядно или слишком небрежно? Часть вторая: какой галстучный узел лучше всего смотрится с закругленными воротничками?
Прайс по-прежнему раздражен, в его голосе все еще чувствуется напряжение. Он отвечает быстро, четко выговаривая слова, так что слышно всему залу:
— Они выглядят нейтрально и подходят как к деловым костюмам, так и к спортивным пиджакам. В особо торжественных случаях они должны быть накрахмалены, а на официальных приемах с ними носят булавку.
Он умолкает, вздыхает. Кажется, он заметил кого-то знакомого. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть кого.
— С блейзером, — продолжает Прайс, — круглые воротнички должны выглядеть мягкими, поэтому их не крахмалят. С блейзером их носят как с булавкой, так и без нее. Поскольку традиционно считается, что круглые воротнички носят выпускники частных школ, то лучше всего они смотрятся с относительно небольшим галстучным узлом. — Он отпивает глоток мартини и меняет ноги местами. — Еще вопросы?
— Купите человеку выпить, — говорит Макдермотт, на которого явно произвела впечатление речь Прайса.
— Прайс? — говорит Ван Паттен.
— Да? — рассеянно отвечает Прайс, окидывая взглядом зал.
— Что бы мы без тебя делали?!
— Слушайте, — говорю я, — где мы сегодня ужинаем?
— У меня с собой верный мистер «Загат». — Ван Паттен вытаскивает из кармана темно-красную книжицу и машет ею перед носом Тимоти.
— Ура, — сухо произносит Тимоти.
— Ну и чего нам хочется? — спрашиваю я.
— Что-нибудь блондинистое и с большими сиськами. — Прайс.
— Может, то сальвадорское бистро? — Макдермотт.
— Слушайте, мы же потом собирались в «Туннель», так что давайте где-нибудь там.
— Черт, — говорит Макдермотт. — Мы идем в «Туннель»? На прошлой неделе я снял там одну цыпочку из Вассара…
— Господи, только не надо опять, — стонет Ван Паттен.
— Тебе-то что? — огрызается Макдермотт.
— Я там был. И я не обязан снова это выслушивать, — говорит Ван Паттен.
— Но я же тебе не рассказывал, что случилось потом, — говорит Макдермотт, подняв брови.
— Когда это вы, ребята, там были? — интересуюсь я. — А меня почему не позвали?
— Ты был в этом мудацком круизе. Заткнись и слушай. В общем, подцепил я в «Туннеле» эту цыпочку из Вассара… роскошная телка, высокая грудь, отличные ноги, все в полном порядке… купил ей пару коктейлей с шампанским, она сюда на каникулы приехала… в общем, она чуть не взяла в рот прямо в зале с канделябрами… Повез я ее к себе…
— Ага, ага, — перебиваю я. — А можно спросить, где в это время была Памела?
— Да пошел ты, — морщится Крейг. — Я хотел, чтобы мне отсосали, Бэйтмен. Я хотел телку, которая разрешает…
— Не желаю это слышать, — говорит Ван Паттен, затыкая уши. — Он сейчас скажет гадость.
— Ты ханжа, — ухмыляется Макдермотт. — Слушай, мы же не собирались покупать общую квартиру или бежать в церковь. Мне просто хотелось, чтобы мне отсасывали — минут тридцать — сорок…
Я кидаю в него палочку из коктейля.
— Короче, мы приходим ко мне и… слушайте… — он придвигается ближе к столу, — она к тому времени выпила столько шампанского, что должна была ебаться как слон, и представляете…
— Дала без гондона?
Макдермотт закатывает глаза:
— Девка была из Вассара, а не из Квинса.
Прайс трогает меня за плечо:
— А что это значит?
— Ладно, слушайте, — говорит Макдермотт. — Она… вы готовы?
Он выдерживает театральную паузу.
— Она подрочила мне рукой, и ничего больше… но и это еще не все… она даже перчатку не сняла!
Он откидывается на стуле и смотрит на нас, самодовольно потягивая мартини.
Мы все воспринимаем его рассказ очень серьезно. Никто не подшучивает над Макдермоттом за его откровенность или за неспособность надавить на ту цыпочку. Все молчат и думают об одном: никогда не снимай девок из Вассара.
— Что тебе нужно, так это цыпочка из Кэмдена, — замечает Ван Паттен, как только приходит в себя после рассказа Макдермотта.
— Ну конечно, — говорю я. — Для них ебаться с родным братом — в порядке вещей.
— Зато они думают, что СПИД — это новая британская группа, — добавляет Прайс.
— Так где мы ужинаем? — спрашивает Ван Паттен, рассеянно глядя на вопрос, записанный у него на салфетке. — Где мы, блядь, будем ужинать?
— Забавно: девки считают, что мужики только этим и озабочены… болезнями всякими и прочей херней, — говорит Ван Паттен, качая головой.
— В жизни не стану трахаться с гондоном, — объявляет Макдермотт.
— Я тут отксерил одну статью, — говорит Ван Паттен, — в ней говорится, что, какую бы паскудную, продажную, грязную телку мы ни драли, шанс заразиться равен полдесятитысячной процента, или что-то вроде того.
— У нормальных парней такого просто не может быть.
— Во всяком случае, у белых.
— И эта девка была в ебаной перчатке? — переспрашивает Прайс, который, похоже, еще не оправился от потрясения. — В перчатке?! А не проще бы было подрочить самому?!
— Знаешь, хуй тоже встает, — говорит Ван Паттен. — Это Фолкнер написал.
— Ты где учился? — интересуется Прайс. — В Pine Manor?
— Парни, — говорю я, — смотрите, кто идет.
— Кто? — Прайс даже не поворачивает головы.
— Подсказка, — говорю я. — Самый большой кретин в компании Drexel Burnham Lambert.
— Конноли? — высказывает догадку Прайс.
— Привет, Престон, — здороваюсь я с Престоном, пожимая ему руку.
— Ребята, — говорит Престон, кивая всем сразу, — прошу прощения, но сегодня я с вами поужинать не смогу.
На Престоне — двубортный шерстяной костюм от Alexander Julian, хлопчатобумажная рубашка и шелковый галстук от Perry Ellis. Он кланяется, положив руку на спинку моего стула:
— Мне очень жаль, но, знаете ли, обстоятельства.
Прайс награждает меня гневным взглядом и произносит одними губами:
— А его приглашали?
Я пожимаю плечами и допиваю остатки «J&B».
— Чем вчера вечером занимался? — спрашивает Макдермотт и добавляет: — Славный костюмчик.
— Кем вчера занимался? — поправляет Ван Паттен.
— Нет-нет, — отвечает Престон, — ничего такого. Вполне респектабельный и приличный вечер. Без девок, бухла и траха. Ходили в «Русскую чайную» с Александрой и ее родителями. Она называет отца… вы подумайте… Билли. А я был такой весь замотанный и уставший… и всего-то один-единственный стопак «Столичной».
Он зевает, снимает очки (Oliver Peoples, разумеется) и протирает их носовым платком от Armani:
— Не знаю, но, по-моему, наш малахольный православный официант кинул мне в борщ кислоту. Я такой, блядь, уставший.
— А сегодня что делаешь? — любопытствует Прайс без всякого интереса.
— Надо вернуть видеокассеты, ужинаем с Александрой во вьетнамском ресторане, а потом идем на Бродвей, на какой-нибудь британский мюзикл, — говорит Престон, обводя взглядом зал.
— Слушай, Престон, — говорит Ван Паттен. — Мы тут придумываем вопросы, чтобы послать в «GQ». Может, подскажешь?
— Подскажу, — отвечает Престон. — Когда надеваешь смокинг, как сделать так, чтобы сорочка спереди не задиралась?
С минуту Ван Паттен с Макдермоттом сидят молча, а потом Крейг, нахмурив брови и посерьезнев, задумчиво произносит:
— Хороший вопрос.
— Прайс, — говорит Престон, — а у тебя есть вопрос?
— Есть. — Прайс вздыхает. — Когда у тебя все друзья — бараны, то что будет, если ты вышибешь им мозги «магнумом» тридцать восьмого калибра: уголовное преступление, просто проступок или Божественное Провидение?
— Не пойдет для «GQ», — говорит Макдермотт. — Попробуй отправить в «Soldier of Fortune».
— Или в «Vanity Fair». — Ван Паттен.
— А это кто? — глядя в сторону бара, говорит Прайс. — Это не Рид Робисон? Кстати, Престон, надо просто пришить к сорочке петельку, пристегивающуюся к пуговице на брюках, и проследить за тем, чтобы накрахмаленный перед сорочки не опускался ниже пояса брюк, иначе, когда садишься, он будет топорщиться, так этот мудак — Робисон или нет? Чертовски похож.
Слегка ошалев от речи Прайса, Престон медленно оборачивается, вновь надевает очки и смотрит, щурясь, в сторону стойки:
— Нет, это Найджел Моррисон.
— А-а-а! — восклицает Прайс. — Один из этих молоденьких британских педиков, стажирующихся в…
— Откуда ты знаешь, что он педик? — перебиваю я.
— Британцы все педики, — пожимает плечами Прайс.
— Но откуда ты знаешь, Тимоти? — ухмыляется Ван Паттен.
— Я видел, как он ебал Бэйтмена в жопу. В сортире банка Morgan Stanley.
Я вздыхаю и обращаюсь к Престону:
— А где он стажируется, Моррисон?
— Не помню, — отвечает Престон, почесывая в затылке. — В Lazard?
— Где? — напирает Макдермотт. — В First Boston? Goldman?
— Точно не помню, — говорит Престон. — Может, в Drexel? Он всего лишь помощник ответственного аналитика по финансам, а его жуткая подруга с гнилыми зубами, та вообще сидит в какой-то дыре, занимается выкупом акций за счет кредита.
— Где мы сегодня ужинаем? — говорю я. Мое терпение лопается. — Надо заказать столик. Я не собираюсь стоять в каком-нибудь ебаном баре.
— А что это за дрянь надета на Моррисоне? — обращается сам к себе Престон. — Что, действительно костюм в полоску с клетчатой рубашкой?
— Это не Моррисон, — говорит Прайс.
— А кто? — Престон снова снимает очки.
— Это Пол Оуэн, — говорит Прайс.
— Это не Пол Оуэн, — говорю я. — Пол Оуэн в другом конце бара. Вон там.
Оуэн стоит у стойки, в двубортном шерстяном костюме.
— Он занимается счетами Фишера, — говорит кто-то.
— Везучий мерзавец, — бормочет кто-то другой.
— Везучий жидовский мерзавец, — произносит с нажимом Престон.
— Боже мой, Престон, — говорю я. — Это-то тут при чем?
— Слушай, я своими глазами видел, как он трепался по телефону с исполнительными менеджерами и при этом плел ебаную менору. А в прошлом декабре он приволок в офис куст хануки, — неожиданно оживившись, говорит Престон.
— Хуйню ты плетешь, — холодно замечаю я, — а не менору. Хуйню.
— Бог ты мой, Бэйтмен, может быть, мне сходить в бар и попросить Фредди пожарить тебе этих ебучих картофельных оладий, — говорит неподдельно встревоженный Престон. — Этих, как их… латкес?
— Спасибо, конечно, но я как-нибудь обойдусь, — отвечаю я. — Просто попридержи свои антисемитские замечания.
— Вот он, глас рассудка. — Прайс тянется вперед, чтобы потрепать меня по спине. — Милый соседский мальчик.
— Да, милый соседский мальчик, который, по твоим же словам, дает трахать себя в жопу британскому стажеру финансового аналитика, — насмешливо отвечаю я.
— Я сказал, что ты — глас рассудка, — говорит Прайс. — Я не говорил, что ты не гомосексуалист.
— Или что ты не зануда, — добавляет Престон.
— Угу, — говорю я, глядя на Прайса в упор. — Спроси Мередит, гомосексуалист я или нет. Она тебе скажет… если только вынет мой хуй изо рта.
— Мередит западает на педиков, — Прайс невозмутим, — поэтому я ее и бросил.
— Постойте, ребята, слушайте, я анекдот вспомнил, — потирает руки Престон.
— Престон, — говорит Прайс, — ты сам ходячий анекдот. Ты ведь знаешь, что тебя на ужин не приглашали. Кстати, славный пиджачок: не сочетается, но дополняет.
— Прайс, ты — скотина, ты, блядь, так жесток со мной, — смеется Престон. — Ладно, слушайте. Встречаются на приеме Джон Ф. Кеннеди и Перл Бейли, уединяются в Овальном кабинете, трахаются там, то да се, потом Кеннеди засыпает и… — Престон вдруг умолкает. — Вот черт, что же потом… Ах да, Перл Бейли говорит: «Господин президент, мне охота еще поебаться», а он отвечает: «Я сейчас посплю, а минут через тридцать…» — нет, постойте… — Престон опять умолкает, немного смущенный. — Сейчас… «Через час… ну да ладно… минут через тридцать проснусь, и мы опять трахнемся, только ты, пока ждешь, держи одну руку у меня на хуе, а другую — на яйцах», и она отвечает: «Хорошо, только зачем мне держать одну руку на хуе, а другую… другую — на яйцах?» — и… — Он замечает, что Ван Паттен что-то небрежно рисует на обороте салфетки. — Ван Паттен, ты меня слушаешь?
— Слушаю, — раздраженно отвечает Ван Паттен. — Давай. Заканчивай. Одну руку — на хуе, другую — на яйцах, а дальше?
Луис Каррузерс так и стоит у стойки и ждет. Теперь мне кажется, что на нем шелковый галстук от Agnes В. Все словно в тумане.
— Я не слушаю, — говорит Прайс.
— А он говорит: «А затем…» — Престон опять запинается. Длительное молчание. Престон смотрит на меня.
— Не смотри на меня, — говорю. — Это не мой анекдот.
— И он отвечает… У меня в голове пусто.
— Уже можно смеяться? На фразе «у меня в голове пусто»? — интересуется Макдермотт.
— Он говорит, мм… — Престон закрывает глаза рукой и задумывается. — Вот черт, ты подумай, забыл…
— Великолепно, Престон, — вздыхает Прайс. — Ты такой идиот, что даже не смешно.
— У меня в голове пусто? — спрашивает меня Крейг. — Я что-то не понял.
— Сейчас, сейчас, — говорит Престон. — А, вот, вспомнил. «А затем, что, когда я последний раз трахал негритянку, она стащила у меня бумажник». — Он первый начинает хихикать.
После непродолжительного молчания стол разражается смехом. Смеются все, кроме меня.
— Вот, стало быть, анекдот, — с гордостью говорит Престон, явно воспрянув духом.
Он и Ван Паттен пожимают друг другу руки. Даже Прайс смеется.
— Господи, — говорю я. — Это ужасно.
— Почему? — искренне не понимает Престон. — Это смешно. Это юмор.
— Ладно, Бэйтмен, — говорит Макдермотт. — Не напрягайся.
— Ах да, я забыл. Бэйтмен встречается с кем-то из Союза борьбы за гражданские права, — говорит Прайс. — Что тебе тут не нравится?
— Это не смешно, — отвечаю я. — Это расизм.
— Бэйтмен, скотина ты мрачная, — говорит Престон. — Кончай читать биографии Теда Банди. — Престон выпрямляется и смотрит на свой Rolex. — Слушайте, мне пора. До завтра.
— Да, на том же месте и в тот же час, — говорит Ван Паттен, пихая меня локтем.
Перед тем как уйти окончательно, Престон опять наклоняется надо мной:
— «А затем, что, когда я последний раз трахал негритянку, она стащила у меня бумажник».
— Я понял, понял, — говорю я, отпихивая его.
— Не забывайте, ребята: немногое в этой жизни работает так же четко, как Kenwood. — Он уходит.
— Ябба-дабба-ду, — говорит Ван Паттен.
— Слушайте, а вы знаете, что пещерные люди получали больше клетчатки, чем мы? — говорит Макдермотт.
