Глава пятая
1
Гаврила Олексич ожидал их в одном поприще от Полоцка, как и было оговорено. Андрей горячо представил Сбыслава, Олексич отнесся к нему с видимым уважением, но въезжать в Полоцк было поздно, и княжич предложил легкую дружескую пирушку. Гаврила Олексич с этим согласился, послал вперед гонца, чтобы уведомить князя Брячислава, и сказал новому знакомцу:
— Может, подстрелишь чего? Дичи здесь много, а время к вечеру клонится.
Настороженный Сбыслав и в этом уловил проверку, усмехнулся, выразил полную готовность, но от лука отказался:
— Для дела монгольский лук нужен, но без дичины не останемся.
Выехали втроем, прихватив двух дружинников. Андрей был недоволен, ворчал.
— Коней гонять будем, а они и так устали.
Коней берегли, ехали шагом по опушкам да перелескам, выслав для разведки дружинников. Гаврила Олексич мягко расспрашивал Сбыслава, кто да как обучал его татарской стрельбе, но в отличие от княжича выразил опасение, что так просто лучников не переучишь.
— Руки с детства приучают. Да и лук у них другой, и стрелы другие, сам говорил.
Подскакал один из дружинников, высланных на поиск зверья.
— В березняке — олениха с олененком.
— Гаврила Олексич, разреши одному попробовать, — взмолился Сбыслав. — Свежатиной угощу.
— Пробуй, — усмехнулся Олексич.
— Заедешь с напарником с наветренной стороны и тихо, без шума вытеснишь олениху из березняка на поляну, — наказал Гаврила дружиннику.
Тот умчался выполнять приказание, а Сбыслав, отцепив от седла аркан, старательно сложил его ровными кольцами и зажал в правой руке.
— Ждите за кустами на опушке. Дай Бог, чтоб повезло.
Густым ельником объехав поляну, Сбыслав прикинул, где может появиться олениха с олененком, укрылся в зарослях и стал ждать, всё время оглаживая чалого, чтобы тот не вздумал заржать. С выбранного места просматривался кусок березовой рощи, и он терпеливо ждал, когда там появятся звери.
Дружинники верно поняли задачу: не кричали, не гнали оленей, ехали шагом, спокойно разговаривая. Насторожившаяся, но совсем не испугавшаяся олениха, услышав посторонний шум, беззвучно и неспешно повела своего олененка из березнячка к поляне, чтобы, оглядевшись, перебежать в безопасное место.
Сбыслав заметил оленей на опушке рощи. Подобрался, изготовился, насторожил жеребца и резко отдал ему повод, как только добыча вышла из березняка на поляну. Дорога в рощу оленям была отрезана, и олениха метнулась вперед, намереваясь пересечь поляну Но и олененок сдерживал ее бег, и аргамак мчался наметом, и Сбыславу не нужно было догонять зверей, а лишь сблизиться с ними на удобное для броска расстояние. И, почувствовав это расстояние, он встал на стременах, раскрутил над головою аркан и ловко метнул его вперед. И как только петля упала на шею олененку, резко рванул аркан на себя, левой рукой сдерживая коня. Олененок упал, забился, но Сбыслав на скаку с седла прыгнул на него и полоснул по горлу острым поясным ножом.
— Разделывайте, — сказал он подскакавшим дружинникам, смотал аркан, вскочил в седло и на крупной рыси подъехал к наблюдавшим за незнакомой охотой товарищам.
— Молодец, — улыбнулся Олексич. — Первый раз степную охоту вижу. Ловко.
Потом они сидели у костра, ели нежную, чуть поджаренную на угольях оленину и говорили об охоте. Собственно, разговор вели Андрей да Сбыслав, азартно перебивая друг друга, а Олексич, слушая их, удивлялся странному сходству двух совершенно посторонних молодых людей. Не внешнему, а скорее внутреннему. И поймал себя на мысли, что Сбыслав хочет и, когда нужно, умеет понравиться, но мысль эта была для него почему-то неприятной.
На следующее утро они приехали в Полоцк, где были встречены с почетом и почти родственным вниманием. После доброго разговора с тремя официальными представителями жениха Брячислав устроил большой пир, выкатив бочку вина для челяди. Однако Александры на пиру не оказалось, а появилась она лишь в самом конце в окружении трех злющих бабок от сглазу. Они поговорили с нею около часа (в основном говорил Гаврила Олексич, Андрей таращил хмельные глаза, а Сбыслав предпочитал улыбаться да помалкивать) и пришли к единодушному выводу, что невеста весьма красива, умна, добра и улыбчива. И с этим общим впечатлением и отбыли в Новгород на третий день. Неблизкая дорога, попутные охоты и вечерние беседы у костра еще более сблизили всех троих, а на подъезде к великому городу порывистый княжич предложил Сбыславу:
— Старшим дружинником пойдешь ко мне? Воеводой сделаю и боярство пожалую.
Ответить Сбыслав не успел. Успел только покраснеть да обрадоваться до сердцебиения.
— Нет уж, князь Андрей, хоть и лестно твое предложение, — усмехнулся Гаврила Олексич. — Александру, как старшему, первое слово принадлежит, и я ему это посоветую. Да и батюшка твой, как мне известно, того же хочет.
Александру было обо всем доложено, но не хором, а каждым по отдельности: хоровых докладов князь не любил. О чём говорили княжич и Гаврила, Сбыслав не знал, потому что был принят третьим, но свое мнение о невесте у него имелось.
— Что хороша невеста твоя, как цвет весенний, тебе, князь Александр, уже сказали. А я добавлю только, что умна она, добронравна и очень к себе располагает.
— Беру тебя в свою дружину, — сказал Александр. — А воеводой и уж тем паче боярином моим стать, то только от тебя зависит.
И неожиданно одобряюще улыбнулся.
2
О дне свадьбы условились быстро, но о месте ее договориться оказалось труднее. Брячислав не без оснований настаивал, чтобы торжество это отмечено было в Полоцке, на родине невесты, но Александра этот выбор никак устроить не мог.
— Мне не в Полоцке княжить, а в Новгороде. А новгородцы — люди обидчивые.
— А не там и не там, — разрешил спор Ярослав. — Венчайся в Торопце, а свадебный пир закати в Новгороде. И все будут довольны, даже Брячислав. Подуется да и отойдет.
Так и сделали, и в Новгород князь Александр въехал с законной женой Александрой, когда там к пиру готовились. Но еще до пира пожелал принять благословение новгородского владыки Спиридона, после чего нашел время с ним уединиться.
— Мудро поступил, князь. — сказал владыка. — И не столь потому, что новгородцев не обидел, сколько потому, что новости у меня неутешительные. Папа Римский Григорий Девятый буллу шведам направил. Дорогонько та булла мне стала, однако точную копию имею. В булле сей Папа жалует шведам льготы франкских крестоносцев, если они оружно выступят против финнов и Господина Великого Новгорода.
— Финны отцу моему великому князю Ярославу крест целовали на верность.
— Отец твой великий князь Ярослав две тысячи только одних пленных вырезать приказал. По-твоему, финны забыли сие?
— Забыть такое невозможно, владыка, однако финны шведов очень не любят.
— О любви ты с молодой женой поговори, князь. Поговори да на север поглядывай. Зимой они вряд ли выступят, собраться не поспеют, но готовиться всё одно придется.
— Запад меня куда больше сейчас тревожит, чем север, — сказал Александр. — На западе враг погрознее.
— И Полоцку угрожает, — усмехнулся владыка. — Смотри, князь, тебе решать, где грозы грозят.
Об этой тайной беседе Александр поведал только отцу. Ярослав расспросил Александра сначала о смотринах, выведал, что Сбыслав всем пришелся по душе, а уж потом и об опасениях владыки Спиридона.
— О граде своем святой отец душой болеет, как и должно архипастырю, — сказал он, внимательно выслушав сына. — Но ты прав — шведы зимой не полезут, а финны без драки свою землю не отдают. Конечно, из-за моего греха некоторые и переметнутся, но не там у тебя чирей зреет, не там, Александр. Глаз с запада не спускай и ни одного ратника оттуда не снимай, враг там пострашнее северного. Крестник у меня в Ижорской земле, Пелгусием звать, а во святом крещении Филиппом. Передам ему, чтобы к тебе прибыл, прими с честью, старейшина он ижорский. Расскажи ему всё, что мне рассказал, и попроси за рубежами присматривать. Пелгусий — человек надежный, верь ему. А сам на ливонцев во все глаза гляди и во все уши слушай.
Новгород устроил своему князю великий пир. Гуляли в Ярославовом дворище, во всех концах и на всех площадях не без драк, конечно, но весело и шумно, от всей души. Будто предчувствовали, что подходит пора тяжких испытаний и что многим из них не судьба дождаться второго такого же веселого пира.
А на третий день развеселья, бубнов, дудок да плясок примчался гонец из Владимира на взмыленном коне.
— Грамота тебе, великий князь!
Ярослав принял грамоту, сдвинул брови: мало радостей они в те времена приносили. А развернув, заулыбался вдруг, стащил с пальца перстень, бросил его в серебряный кубок, лично налил вина и протянул гонцу:
— Прими за добрые вести!
— Что, батюшка? — спросила сидевшая слева от него Александра.
— Что?.. — ошалело переспросил Ярослав. — Родные мои, друзья дорогие, народ Господина Великого Новгорода, сын у меня родился! Выпьем во здравие его и супруги моей Федосьи Игоревны!
Осушил до дна поданный кем-то кубок, расцеловался с богоданной дочерью Александрой, сказал, улыбаясь растерянно и счастливо:
— Сыновья на меня посыпались, будто яблоки с яблони!..
3
Через сутки пир начал угасать, как угасает пожар. Не вдруг, не разом, а поначалу разбившись на очаги, потом — на приятельства да товарищества и только после этого тлея где-то на родственно-семейном уровне. При этом, естественно, поднимался чад, вспоминались старые обиды и счеты, что в драчливом Новгороде легко переходило в потасовки. Тут-то и начали подсчитывать убытки, и жених был неприятно удивлен, когда столь развесело-гостеприимный Новгород предъявил ему счет, который выставил сам посадник, при этом, правда, щедро сбросив подарки.
— Денежки счет любят, князь Александр.
— Жмоты, — сказал Александр отцу, повелев тем не менее рассчитаться без торгов.
— На том и стоят, — усмехнулся Ярослав. — У них каждое лыко — в новые лапти, потому-то в сапогах и ходят.
Он спешил к жене, но отъезд отложил до утра, чтобы посидеть по-семейному. Хотел было пригласить Сбыслава с Яруном, но не решился, и за столом собрались сыновья да новая родня. Но родственная беседа длилась недолго, поскольку доложили, что к ним сильно рвется странник из Ливонии.
— Зови, — распорядился Ярослав.
— Чудной он какой-то, великий князь.
— И чудного послушаем.
Позвали, и в трапезную ввалился громоздкий старик в отрепьях с грозно горящими очами.
— Сладко едите да горько пьете! — заорал он с порога, потрясая кривым указательным пальцем с огромным желтым ногтем. — А братьям вашим гвозди в лбы загоняют, а сестер ваших на глазах отцов с матерями распинают, а отцов ваших…
— Выйди, Александра, — сказал Ярослав. — Кто забивает, кто распинает, говори толком, пока за дверь не выбросили.
Княжич Василий, младший брат Александра, усадил странника, велел накормить. Но старец от хмельного отказался, налегал на скоромное и ворчал:
— Забыли вы своих за рубежами, врагам на истоптание бросили. О своих животах печетесь, а те животы и не в счет вам? А я своими очами семь распинаний видел, семерых мучеников, гвоздями ко кресту прибитыми, и очи мои не померкли, а огнем зажглись неистовым. Почему же я не ослеп, когда муки сии зрел? Потому что вознесения ждал!
— Кощунствуешь, старик, — строго сказал князь Брячислав.
— Кощунствую?.. За веру православную несчастные смерть на кресте приняли, лютую смерть, а куда же Христос с Матерью своею смотрели? Этого бы и дьявол не вытерпел, слезами бы умылся, а они глаза отвели. Перекрещивают Русь, а кто перекрещиваться не желает, того — на крест! На крест!
— Лютуют ливонские рыцари? — спросил Ярослав.
— Лица зри, а не рыцари! — заорал вдруг старик. — Отродье дьявольское с запада грядет, и шеломы у них с рогами. И пощады нет, и Бога нет, и вас, князья русские, тоже нет, потому как земли ваши на себя отбирают!
— Татары у нас на хвосте, слыхал, поди? — негромко спросил Александр.
— Нету правды, — горько вздохнул старик. — Нигде нету правды Ни в Боге, ни в дьяволе, ни на небе, ни на земле, ни в вас, князья русские. Видать, ушла она в иные страны-государства за грехи наши тяжкие…
С трудом его выставили, накормив и переодев. А беседа больше не клеилась, сидели молча.
— Да, этот враг страшнее татарского, — вздохнул Александр. — Куда как пострашнее.
Князья Северо-Восточной Руси внимательно следили за медленным, но неуклонным проникновением крестоносцев в Прибалтику. Им было известно, что весной тридцать седьмого года в папской резиденции близ Рима было достигнуто соглашение об объединении ордена меченосцев Ливонии, залившего кровью земли латов, ливов и уже вторгшегося в Эстонию, с Тевтонским орденом, свершившим то же самое в землях прусов и куршей. Объединение существенно усилило их и поставило под опеку папской курии, выдавшей индульгенцию про запас под будущие земли и будущие поборы. Знали и о самой индульгенции, открыто называвшей православную Русь страной еретиков и безбожников. Знали и о способах порабощения покоренных народов, на землях которых в обязательном порядке возводились замки как опорные пункты военной, церковной и хозяйственной деятельности. Литва еще сохраняла независимость благодаря сильной центральной власти, но таковой не было ни у латов, ни у ливов, ни у эстов. Если бы не злосчастная липицкая резня, не бездарно проигранная битва на Калке, не кровавый рейд Батыя, Русь никогда не допустила бы орден к своим границам, но «если бы» — всегда горький вздох сожаления, а не суровая действительность.
— Так я пришлю Пелгусия, — сказал Ярослав, прощаясь.
С ним уезжали все родичи, даже Брячислав. И Александр никого не упрашивал задержаться, и дела были серьезными, и жена молодой. Проводил дорогих гостей на одно поприще, как положено, но по возвращении поехал не к супруге, а к новым пестунам и советникам, прибывшим на свадьбу вместе с князем Ярославом. Их встретили с почетом, несмотря на свадебные хлопоты, выделили небольшую усадьбу рядом с княжескими хоромами, дворовых, челядь, охрану, добрых коней в конюшне и скотину для прокорма. Сбыслав поселился с ними, но нес службу под рукой Гаврилы Олексича, а потому дома бывал редко.
— Как устроились?
— Прими благодарность нашу, князь, — сказал Ярун. — Может, отобедаешь с нами?
— И отобедаю, и кубок подниму, и побеседуем. Пока готовили угощение, Александр рассказывал о новостях, что сгустились как на севере, так и на западе, и даже о посещении неистового старца. Тут пригласили в трапезную, и беседа продолжилась уже за обедом.
— С новосельем вас, дядьки мои и советники, — улыбнулся Александр, поднимая кубок. — Люди вы опытные, воины знатные, думцы мудрые, а время и вам и мне дорого. Так что не обессудьте, с дела начну. — Осушил кубок, разгладил кудрявую, старательно подстриженную бородку, спросил вдруг: — Скажи, Чогдар, что на моем месте сделал бы сейчас учитель твой Субедей-багатур?
— Врага надо бить по частям, — подумав, неторопливо ответил Чогдар. — Неожиданно и малыми силами. Твоя сила — внезапность, а будет ли такая у шведов, если они прорвутся к твоим границам?
— Насколько я знаю от отца, шведы в тех краях давненько не появлялись.
— Чингисхан создал особый корпус для выявления тайных лазутчиков. Он следил за купцами, путниками, неизвестными бродягами задолго до того, как войско начинало готовиться к походу.
— То — великий хан, а я всего лишь приглашенный на княжение военный предводитель, — сказал Александр. — И это — Новгород, в котором целый конец занимают иностранные купцы, а добрая треть новгородцев их поддерживает.
— Тем более такой корпус тебе необходим, — сказал Ярун.
— У меня лишь малая дружина, на которую я могу рассчитывать, дядька Ярун. И любая вербовка сразу станет известной.
— Во-первых, вербовать можно и тайно, — сказал Чогдар. — А во‐вторых, сама твоя дружина.
— Их знают в Новгороде поименно.
— Сбыслава не знают, — заметил Ярун. — Пусть Олексич поручит это ему. Сбыслав умен и осторожен…
— Ну, когда ему надо, он умеет удивлять, забывая об осторожности, — улыбнулся Александр. — И удивлять умеет, и понравиться умеет, мне Олексич рассказывал.
— Так это же и хорошо, — заметил Чогдар. — Удивление привлекает людей, а уменье понравиться закрепляет привлекательность. Сбыслав — отменный охотник, нас кормил на Дону. Владеет арканом, как степняк, луком, как татарин, а монгольский лук и стрелы я ему сделаю.
— Подумай, Александр, — сказал Ярун. — Мы должны о шведах знать всё, а они о нас — ничего.
— Или неправду, — заметил Чогдар. — Неправда, в которую поверил враг, — половина успеха.
Александр промолчал и молчал до конца застолья, но друзья не расстраивались, понимая, что князь думает, взвешивая все «за» и «против». В конце концов за ним лежало последнее слово, которое всегда было очень весомым.
4
Последнее слово так и не прозвучало во время обеда, но советники нимало не расстроились, понимая, что зерно посеяно и рано или поздно проклюнется. В конце концов в этом и заключалась их служба: сеять зерна для урожая, который собирали не они.
Александр не утаил от Гаврилы Олексича разговора с назначенными отцом пестунами и советниками. Олексичу понравилась идея позаимствовать у монголов опыт тайной разведки, да и к предложению поручить Сбыславу главную роль он отнесся одобрительно:
— Умеет и улыбаться, и помалкивать. Среди чужих всю жизнь прожил, такое не забывается. Только ты, князь, сам с ним поговори. Больно уж поручение ответственное да не очень почетное.
Сбыслав воспринял поручение без восторга, но и без неудовольствия. Сказал, что понимает важность, но опыта не имеет и что неплохо бы собраться всем посвященным для обсуждения не столько того, что надо, сколько того, как надо. С этим Александр согласился и, найдя благовидный предлог, собрал всю заинтересованную пятерку.
— Как? — спросил Ярун, когда выяснил цель тайного совещания. — Думали мы об этом с андой и на том сошлись, что так, чтоб комар носа не подточил.
— На торг Сбыслава не определишь, купцы враз поймут, с кем дело имеют, — сказал Гаврила. — Охота — лучше всего. И удовольствие знатное, и азарт всех равняет, и языки развязываются. Может, князь Александр, тебе Сбыслава ловчим определить?
— Сие преждевременно, — вздохнул Александр. — И должность эта родовитости требует, и помнит Новгород, что ты, Олексич, из Полоцка вместе со Сбыславом вернулся.
— Вот в Полоцке и поискать, — сказал молчавший доселе Чогдар. — На пиру князь Брячислав со мной говорил, а рядом с ним был какой-то Яков.
— То Яков Полочанин, родственник князя Брячислава, — подтвердил Александр. — Его тесть при дочери оставил, супруге моей Александре.
— То и знатно, — подхватил Ярун — Новгородцы его не знают, а родовитости для чина ему не занимать.
— И Сбыслав при нем — вроде друга-советника, — заметил Александр — Что ж, попробовать можно.
— Сперва человека надо попробовать, — заметил Чогдар. — Умеет ли он язык за зубами держать.
— Это непременно проверим, — оживился Гаврила. — Яков — парень холостой, и высокий чин ему в молодецкой компании праздновать. Вот туда мы со Сбыславом и напросимся: Сбыслав к гостям присмотрится, а я — к хозяину. Каков во хмелю, каков в трезвости, каков с похмелья. Коль пьян да умен — два угодья в нем!
Через день после этого разговора князь Александр официально назначил Якова Полочанина своим ловчим, а неофициально посоветовал ему во всем полагаться на Сбыслава, поменьше говорить да побольше слушать. И уже на первом дружеском пиру, куда Гаврила Олексич зазвал видную новгородскую молодежь, Сбыслав быстро сошелся с самым известным в городе драчуном и забиякой Мишей Прушанином.
— Тут не мечи, а калиты на поясе носят, — презрительно говорил Миша, опрокинув пару кубков доброго вина. — Слава Богу, татары у Игнатьева креста остановились, а то бы бояре наши на позор без боя город сдали. Сам — сын боярский, отца и приятелей его вдосталь наслушался и в городскую дружину ушел. По мне добрый меч да удаль дороже весов да прибыли, хоть отец и грозится наследства лишить. Плевать мне на его богатства, я с татарами посчитаться должен.
— Где ж ты их найдешь, Миша? — улыбнулся Сбы-слав. — Татары там, где конские табуны пасти можно, им трава нужна, а не земля. А вот немцы, слышал я, как раз до земли охочи. Говорят, уж в псковские земли заглядывают и к новгородским подошли. Конечно, торговые люди поболе об этом знают, им немцы препятствий не чинят.
— Спорят много, когда и до крика. Одни говорят, что, мол, захиреет Великий Новгород без заморской торговли, другие — что Святую Софию на позор немцам отдать всё одно что мать родную из дома выгнать, третьи — что меж двух огней мы, и из двух зол придется рано или поздно меньшее выбирать.
— А сам как думаешь?
— Немцы, какие ни есть, но — христиане. А татары — язычники поганые. Что ж тут думать?
— Жил я среди этих язычников. Жадны, грубы, спесью надуты, грабить горазды и нас за людей не считают.
— Вот!
— Только ни земли, ни веры нашей не трогают. У них закон строгий: чужих богов не обижать. Да и в Новгород они не полезут, далеко слишком. А до немцев — рукой подать.
Миша тогда отмолчался, перевел разговор на другую тему, а через несколько дней новый княжеский ловчий устроил охоту. К тому времени Чогдар соорудил монгольский лук — длиннее русского и тугой до невозможности. Даже богатыри вроде Гаврилы Олексича и Миши с трудом сгибали его, но — русским способом, тетивой, а не левой рукой, и стрелы их летели пока что мимо цели. Вот тут-то Сбыслав и блеснул мастерством, вызвав не только удивление, но и огромное уважение. А когда показал свое уменье пользоваться арканом, чего совершенно не знали новгородцы, слава лучшего охотника сразу закрепилась за ним. Из никому не известного дружинника князя Александра он вдруг стал человеком видным и авторитетным, и теперь уж каждому лестно было поговорить с ним.
Конец ознакомительного фрагмента.
