4. Еще хотя бы один шанс
Родители всегда были важны для меня, но никогда я не ставил их себе в пример. Чем больше мне запрещали, тем сильнее мне хотелось не стать похожим на кого-нибудь из них.
В конце концов, к моим 17 годам, у меня сложилась железная убеждённость в том, что завтра может не наступить, и поэтому день сегодняшний и есть жизнь, как таковая. Я боялся не успеть полюбить, посмеяться, отдохнуть, потратить время на что-то неважное, сказать приятные для себя и не очень приятные для кого-то слова. Так много вещей мне хотелось сделать тогда, когда я чувствовал себя таким молодым, сильным, стремящимся к чему-то большему, чем просто я, когда в моих глазах ещё сверкало пламя, как и я молодое, жгучее, наивное…
–Ты почему до сих пор посуду не помыл? — будто бы за шкирку выкинул меня из собственных размышлений раздавшийся где-то в кухне голос моей матери.
–А ведь завтра может не наступить, — захотелось поделиться с ней своими мыслями, когда я подошёл к горе невымытой посуды, — это значит, что надо жить сегодняшним днём и не думать о том, что будет потом, согласна?
— Опять чушь свою какую-то несёшь, — мама, как обычно бывало по вечерам, сидела за столом, через очки и большую лупу всматриваясь в квадратики с невидимыми, пока неразгаданными словами.
— Ну почему чушь, вот тебе не было бы обидно, если бы ты захотела завтра поехать на море, хотя могла бы и сегодня, но решила, что поедешь всё-таки завтра, потому что сегодня ты очень устала, а это «завтра» вдруг никуда не наступило. Ты целый год копила деньги на эту поездку, но в один момент что-то пошло не так. Да ты бы наверняка расстроилась.
— Зимой и летом одним цветом, ага — бормотала она, не обращая внимания на то, что я сказал, — главное лицо «невыполнимой миссии», как его там звали…
Я слегка даже расстроился, ведь в очередной раз ждал от неё хоть какого-нибудь ответа, и необязательно, чтобы он был направлен на то, чтобы меня поддержать. Мне просто хотелось поговорить с ней, и пусть мы бы опять начали серьёзно спорить, я бы, улыбаясь, рассказывал ей про какие-нибудь свои идеи, а она с невозмутимым лицом, изредка насмехаясь над моей глупостью, отметала бы всё направо и налево со словами:
— Да ты сам подумай, какому нормальному человеку вообще в голову придёт…Ой всё, не беси меня больше, слушать уже тошно твой бред этот…Дурак ты просто, вот ты кто.
Любое занятие перестает быть невыносимым, когда попутно с ним есть поток мыслей, что уносит куда-то далеко за пределы комнаты, дома, самого себя. Люди вокруг, если они есть, словно растворяются, их слова, не наполненные никаким значимым содержанием, становятся всепоглощающим черным фоном цвета пустоты — бесформенным, но обширным, чем-то вроде занавески, едва покачивающейся от легких дуновений присутствия чужих вселенных. На этих мыслях я приговорил всю грязную посуду, хватило желания даже пару раз протереть газовую плиту. Мама уже ушла, а я отправился досиживать ещё пару часов до момента, когда можно будет без упреков совести лечь спать.
Через пару недель усиленных стараний в убеждении себя, как человека, способного и имеющего право полностью и самостоятельно распоряжаться своей жизнью, я всё-таки смог взрастить в себе что-то новое. Как это обычно бывает, в абсолютно случайный момент времени в голове что-то щёлкает, и понимаешь, что именно сейчас ты уже немножко другой, по сравнению с тем тобой, каким ты был буквально минуту назад.
Урок химии. Ничего не понимаю. У доски — Менделеев не лучше меня. Учитель с недоверием поглядывает на тот мрак, что белым мелом нацарапан на доске. Мученик, который это написал, часто, со слегка растерянной улыбкой, подглядывает в класс, дабы найти в нас хоть что-то, что может ему помочь.
При желании я, конечно, мог бы вникнуть и запросто разобраться с хлоридами, оксидами и сульфатами натрия, но уже давно отвлекся на знакомый запах духов, который исходил слева от меня. Это аромат первой любви, которая затянулась на многие года. Мельком посмотрел в сторону одноклассницы. Или она с каждым днем, с каждым годом становилась только красивее, только обаятельнее, или же это я влюблялся в её красоту всё больше. По улыбающейся нам случайности мы переглянулись.
В записке, которая прилетела буквально через минуту, было всего два с половиной слова: «Я тебя л****» с сердечком. Поймал себя на мысли, что никакие химические формулы, ни один строгий учитель, ни один научный закон не способен удержать тот напор чувств, с которым я решился оставить прежнего себя позади. Вальяжно откинувшись на спинку стула, посмотрел на учительницу — она сидела справа и с прежним недоверием перевела взгляд с доски на меня. Я подошёл к парте, за которой сидела причина моих стремлений.
Поначалу она ничего не поняла и как будто даже испугалась, но затем полностью сдалась. Я помог ей подняться. К* была заметно ниже меня, что в моменте определенно придавало нам обоим шарма. В классе царило необходимое молчание. Каждый играл свою роль так, как того требовала ситуация — все молча наблюдали, и никто не смел, не имел права издать хоть малейший звук, хоть единое слово, которое могло бы испортить эти мгновения. Я аккуратно вдохнул нестерпимо обжигающий запах ежевики на её мягких волосах, посмотрел в её карие глаза, на её губы, затем опять в глаза, она всё поняла. Она поняла, так же, как и я, что эти секунды завещались только нам, что все вокруг растворились, стали фоном, необязательной частью нашего сюжета, и в конце концов их всех можно было бы легко разложить на атомы, удалить, стереть из этого мира без малейших для нас последствий…
