Глава четвертая. Штопор
Тут на моем поясе задрожал, как в лихорадке, мобильник. Я кинулся подальше от кафе. «Тихая музыка», о которой упоминала Ирэн, рвала мне барабанные перепонки.
— Кирилл, все это очень серьезно, — услышал я голос Федьки Новорукова. — Ты где сейчас?
Я промолчал, старательно прикрывая трубку рукой, чтобы Федька не услышал музыку. Хотя вряд ли моя ладонь могла стать преградой для сотни децибел.
— Ладно, можешь не говорить, — правильно истолковал мое молчание Федька. — Но все-таки сделай музыку потише, я не могу кричать.
Этот сукин кот проверял меня: в машине я или нет?
— Хорошо, — ответил я и, перемахнув через парапет, побежал по пляжу к морю, где тяжелые конвульсии рэпа были не так слышны.
— Так нормально? — с трудом сдерживая дыхание, спросил я, опускаясь на гальку у самой воды.
Федька в ответ негромко выругался и спросил:
— И долго ты намерен валять дурака? Я ведь знаю, что ты на набережной! Поубавь шум волн!
— А что ты еще знаешь? — не вполне вежливо спросил я.
— Какого хрена ты мне звонил?! — вдруг взорвался Федька. — Ты хочешь, чтобы я тебе помог или намерен играть со мной в прятки?
— А ты сможешь мне помочь?
— Для этого я сначала должен знать всё! Что случилось? Как ты оказался рядом с трупом?
Сгущались сумерки. Галька уже остыла. От моря тянуло сырым теплом и запахом водорослей. Недалеко от меня громко смеялась и звенела стаканами компания тучных женщин и рыхлых мужчин.
Он прав. Сейчас Федька для меня — все равно, что доктор для больного. Хочешь получишь помощь — рассказывай все, как на духу, где болит и что болит, даже если очень стыдно и страшно.
— Я подвез незнакомую мне женщину к дому, а когда она зашла в подъезд, услышал два выстрела, — лаконично рассказывал я. — Побежал туда. Нашел ее на третьем этаже. Она лежала в луже крови. Потрогал рукой сонную артерию, а бабка, которая наблюдала за мной в глазок, решила, что я душу эту несчастную.
— Ты услышал два выстрела сразу после того, как она зашла в подъезд?
Федька начал профессионально копать. Я почувствовал себя зверем, которого хитрый охотник загоняет в западню.
— Не сразу, конечно, — поправил я. — Приблизительно через минуту.
— А для чего ты стоял минуту у подъезда?
Всё! Он вцепился мертвой хваткой. Он чувствует, что я что-то скрываю. Рассказать ему, что эта женщина приходила в агентство с пустяковой просьбой, и что мы ей отказали, а потом вдруг я решил подвезти ее к дому? А у самого дома все-таки решил помочь ей? Он спросит, почему я изменил свое решение, а я отвечу, что из-за жалости? Очень неубедительно, несмотря на то, что это правда. Именно Федьке это покажется неубедительным, потому что он не относится к числу тех людей, которые что-либо делают из-за жалости. Каждый свой шаг, каждый поступок он мысленно тестирует вопросом: а ради чего я это делаю? а законно ли это?
— У меня машина не сразу завелась, — сходу соврал я, понимая, что кран лжи уже открыт, и при необходимости я буду лгать не задумываясь.
— А зачем ты ее заглушил? — загонял меня в угол Федька.
— Женщина долго деньги отсчитывала, а у меня бензин был на нуле.
Не знаю, удовлетворил ли его этот ответ, но он начал наносить удары с другой стороны:
— Ты поднялся на третий этаж…
— Да, я стал подниматься по лестнице…
–…и никого не встретил?
— Нет, никого. Дошел до третьего этажа и вижу — она лежит, а по перилам кровь капает. Я склонился перед ней и пощупал сонную артерию.
— Зачем?
— Как зачем, Федька? — искренне удивился я. — Я хотел узнать, жива она или мертва.
— Для тебя это был принципиальный вопрос? Он как-то повлиял на твои дальнейшие поступки? Если бы ты убедился, что она жива, ты поступил бы иначе?
Он бил меня прямо по печенке!
— Федор, я в ту минуту не задумывался над этим, — признался я и принялся лихорадочно копошиться в мозгах в поисках какой-нибудь умной мысли, словно в сундуке с тряпьем. — Если бы она была еще жива, то я, наверное, попытался бы остановить кровотечение и обработать рану.
— Но почему ты решил пощупать сонную артерию? Ведь проще было попытаться найти пульс на запястье?
— А какая разница?
— Ты делал это одной рукой или двумя?
— Сначала одной… Я точно не помню, может быть, потом второй…
— Хорошо, ты убедился, что она мертва. Зачем ты начал ломиться в двери?
— Чтобы кто-нибудь из жильцов позвонил в милицию.
— А почему ты не воспользовался мобильником? Насколько я помню, ты отвечал на мои звонки то с пляжа, то из бара, то с прогулочного катера. Следовательно, ты всегда носишь его с собой?
— Да! Я всегда ношу его с собой! — ответил я раздраженно, начиная нервничать. На собственной шкуре я убеждался, как профессиональный следователь может из мелких и, казалось бы, несущественных фактов, сплести крепкую паутину обвинения. — Но в этот раз я оставил его в машине. Так получилось. Нечаянно. Тебя это настораживает? Забыть мобильник в машине — это что-то из ряда вон выходящее?
— Не кричи, — строго приструнил меня Федька. — Кричать будешь на футболе… Что ты сделал потом?
— Через дверь отозвалась какая-то ненормальная бабка, — продолжал я, вытирая свободной рукой пот, который ручьями лился по лбу. — Она сказала, что милицию уже вызвала.
— И ты сразу пошел вниз?
— Нет, я поднялся на пятый этаж.
— Зачем?
— Как зачем? — устало произнес я. — Я ведь тоже в какой-то степени детектив! Убийца мог попытаться уйти с места преступления по крыше дома. Я поднялся наверх, но люк оказался закрыт на замок.
— А если бы он не был закрыт, ты вышел бы на крышу?
Нет, эта манера разговора просто невыносима! Федька уже не просто припер меня к стенке. Он тузит меня кулаками под ребра, он не дает мне прийти в себя, отдышаться, подумать; он выбивает из меня признание в совершении убийства!
Я упрямо молчал. Федька нетерпеливо рыкнул:
— Дальше!
— Я спустился вниз, — нехотя продолжил я. — Подъехала милиция. Меня попросили предъявить документы. Я открыл бардачок, где лежала сумка, и увидел «макаров».
Я слышал, как Федька недовольно сопит. Этот звук не могло заглушить даже море.
— И ты не придумал ничего лучшего, чем дать дёру?
— А ты предпочел бы, чтобы меня посадили в следственный изолятор?
— Следственный изолятор — это не гильотина, умник! Посидел бы немного и вышел, ничего бы с тобой не случилось! А теперь за тобой такая телега проблем, что пупок надорвешь таскать ее за собой! Дальше рассказывай!
— Я осмотрел «макаров». В нем было пять патронов, один из них уже сидел в стволе.
— Пять? Почему пять? Женщина была убита двумя пулями, и свидетели подтверждают, что слышали только два выстрела.
— Это, Федор, вопрос не по адресу. Ты скажи, что мне теперь делать?
— Снимать штаны и бегать! Продолжай! Что дальше было?
— Ничего не было. Всё.
— Всё? — недоверчиво уточнил Федька. — А про убитую ты ничего не хочешь рассказать?
Я поразился его осведомленности. Неужели он уже знает о том, что она была у нас в агентстве? Возможно, ему известно, с какой именно просьбой она к нам обращалась. Зачем же я юлил? Только подозрение вызвал. Пришлось признаться, что дамочка просила меня разыскать своего возлюбленного, который прячется от нее в какой-то секретной воинской части.
— Не о том говоришь, Кирилл!
Мне надоел тон, с каким он разговаривал со мной. Если его интересуют какие-либо конкретные детали нашего короткого общения, то пусть говорит прямо, что именно он хочет от меня услышать.
— Я не знаю, что еще тебе рассказать интересного! — ответил я.
Возникла недолгая пауза. Изменившимся голосом (вот это уже был стопроцентный следователь Новоруков!) Федька произнес:
— У меня складывается впечатление, что ты ведешь двойную игру, Кирилл. Я перестаю тебе верить, потому что ты обманываешь меня. Боюсь, что я ничем не могу быть тебе полезен.
Я никогда не жаловался на свою память, но после таких слов засомневался: в самом деле, а все ли я рассказал Федьке, не забыл ли чего-то очень важного?
— Ты не кипятись, — попросил я его. — Но я действительно не знаю, какая еще информация тебе нужна… У нее была короткая обесцвеченная челка. Ее мама слепая, и потому работает дома. Ее парень сначала числился пропавшим без вести… И вот что еще запало мне в память: когда мы ехали к ее дому, мне казалось, что за нами следит черный «ленд-круизер»…
— Мне плевать на «ленд-круизер»! — рявкнул Федька. Наверное, он решил, что я над ним издеваюсь. — Меня интересует только убитая! Что она сделала?
Не знаю, какое в этот момент было выражение на моем лице, но оно почему-то понравилось пьяной немолодой женщине из веселой бутылочной компании. Шурша галькой, она подошла ко мне и тронула за плечо.
— Красавчик, а штопора у тебя случайно не найдется?
Живот ее был пухлый, бугристый, с косыми, через весь живот, «автографами» хирургов. Я не успел прикрыть трубку рукой и отмахнуться от нее, как Федька нервно процедил:
— В общем так, красавчик. Мне кажется, что ты вовсе не нуждаешься в моей помощи, тебе там хорошо и весело. Но хочу на всякий случай предупредить: у тебя очень большие проблемы.
— Постой! — сказал я, боясь, как бы Федька не отключил свой телефон (женщина, которой был нужен штопор, обернулась и вопросительно посмотрела на меня). — Скажи, для того, чтобы проблем не стало, мне достаточно прийти в милицию и сесть в сизо? Так, кажется, ты говорил минут пять назад?
Федька опять засопел, не зная, как мне ответить.
— Давай не будем торговаться, — жестко произнес он. — Если ты хочешь, чтобы я тебе помог, ты должен убедить меня в том, что не убивал эту женщину. А для этого тебе придется очень, очень потрудиться.
Вот это поворот! Только сейчас я понял, какая пропасть лежала между нами. Федька неожиданно раскрыл карты, и оказалось, что он подозревает меня в убийстве!
— Федор, — произнес я тихо, без эмоций и надрыва. — Я не убивал ее. Зачем мне ее убивать? Какой смысл? Напротив, я хотел помочь этой женщине.
— Смысл? — повторил Федька, раздумывая, выкладывать передо мной свой главный козырь или нет. — А смысл в том договоре, который мы нашли в сумочке убитой.
Наверное, у каждого человека в жизни бывают моменты, когда он решительно ничего не понимает. Именно такой момент наступил сейчас у меня.
— А ты можешь выражаться более ясно?
Я чувствовал, что он не верит моему недоумению, считает, что я играю, причем фальшиво.
— Я не знаю, Кирилл, почему ты так ко мне относишься, — устало произнес он. — Продолжаешь кривляться, хлопать глазами, как дурачок. Я ведь искренне хочу тебе помочь, но ты пытаешься водить меня за нос… Что ж, выражаюсь более ясно: в сумочке убитой нашли проект договор некоего Фатьянова со строительной фирмой «Пальмира» о строительство загородного дома общей площадью тысяча двести квадратных метров и стоимостью триста тысяч долларов…
— Но при чем здесь я?
— Фу-ты, ну-ты, — тяжело вздохнул Федька, словно выполнял тяжелую и неприятную работу. — Объясняю: на проекте этого договора стоит регистрационный штамп твоего агентства. Значит, Фатьянов принес этот договор тебе для проверки на юридическую чистоту. И еще я знаю, что ты дал ему расписку о неразглашении условий договора третьим лицам. Так? Но по какой-то причине этот договор оказался в сумочке у третьего лица, то есть, у молодой женщины с короткой стрижкой под «ёжик». Думаю, что тебе это шибко не понравилось, и ты побеспокоился о репутации своего агентства…
Это был приговор. Чудовищное наваждение! Цепочка событий, которые я не мог ни спрогнозировать, ни увидеть в кошмарном сне. Федька уверен, что я убил женщину из-за того, что у нее в сумочке оказался конфиденциальный договор некоего Фатьянова! Сказать, что я потерял дар речи, значило не сказать ничего. Я просто отупел, будто превратился в барана, который со связанными копытами лежал на жертвенном постаменте, а вокруг него улюлюкала и точила ножи толпа.
— Молчишь? — спросил Федька. — Пистолет куда дел?
— Он со мной, — безжизненным голосом ответил я.
— Тогда приезжай. Немедленно приезжай. И я докладываю прокурору, что ты явился добровольно.
— А если я не приеду, тебя накажут?
— Ты не о том думаешь, это моя головная боль. Тебе надо растирать в пыль мозги и искать себе алиби, понял? А-ли-би!
— А как можно искать алиби, сидя в сизо?
— Я постараюсь убедить прокурора, чтобы ограничил тебя подпиской о невыезде.
— А если не убедишь?
— Черт возьми, Кирилл! — вскричал Федька. — А у тебя есть выбор? Что ты торгуешься со мной, тасуешь варианты? Ты уже столько всего наворотил, что подписку о невыезде должен воспринимать как предел мечтаний. А ты носом крутишь, словно избалованная невеста. Бегом в милицию!
— Сейчас, только кроссовки одену, чтобы быстрее бежать, — ответил я.
— Ну, как знаешь, — тихо и равнодушно ответил Федька. — Потом не обижайся на меня.
— Нет, Федор, не дождешься. Какой смысл мне на тебя обижаться? Ты следователь, а я рядовой гражданин. Подозревать — твоя профессиональная привычка, и ты от нее уже никогда не избавишься. Это когда-то давно, в Афгане, ты ходил со мной в разведку и не требовал от меня доказательств, что в трудную минуту я тебя не брошу.
— Ладно трепать языком, умник.
Я чувствовал, что задел его за живое. Может, не надо было вспоминать Афган? А как бы я поступил на его месте, будь я следователем? Закрыл бы на все улики глаза и безоглядно поверил старому другу, рискуя карьерой? Сложно всё, очень сложно.
Разговор был исчерпан. Федька понял, что идти в милицию я не намерен, а я понял, что он готов мне помочь лишь в рамках уголовно-процессуального кодекса: ходатайствовать перед прокурором о смягчении меры пресечения, о выделении мне отдельной камеры с видом на море и т. д. и т. п. Я отключил связь, схватил тяжелый овальный камень, отшлифованный волнами, и с силой швырнул его в море. Пропади всё пропадом! Наговорил, наверное, долларов на десять, и всё коту под хвост.
