Глава десятая. Напоролся на гвоздь
Она постучала кулаком по почтовому ящику, который висел на калитке. Сначала отозвался огромный лохматый пес, сидящий на цепи. Он принялся хрипло лаять, прыгать и кидаться в нашу сторону с такой силой, что я удивился, как выдерживают такую нагрузку его шейные позвонки.
Вскоре из терраски вышел мужчина в тренировочном костюме и больших, с толстыми линзами очках. По дорожке, присыпанной гравием, он пошел к нам. Низкорослый, круглоголовый, лобастый, он двигался замедленно и плавно, словно под водой, и при этом смотрел себе под ноги, ничем не выражая своего интереса к нам. Пёс, увидев хозяина, тотчас заткнулся и, громыхая тяжелой цепью, юркнул к себе в будку.
Приблизившись, мужчина бессловесно открыл калитку, словно уже прекрасно знал, кто мы и по какому поводу пожаловали, лишь потом поднял на меня вопросительный взгляд. Ирэн, полагая, что мое здоровье — это ее забота, решительно шагнула вперед и спросила:
— Вы врач? Нам сказали, что здесь живет врач.
Я подумал, что он начнет сейчас дотошно расспрашивать, что с нами стряслось, но мужчина молча кивнул, повернулся и пошел к дому. Мы последовали за ним. Зайдя в терраску, он указал на табуретки и, наконец, тихим и сиплым голосом произнес:
— Слушаю вас.
Не заметить через такие мощные очки мою распухшую руку, залепленную пластырем, было невозможно, но я готов был поклясться, что взгляд эскулапа ни разу ее не осчастливил. В нем чувствовалась какая-то удивительная обстоятельность и неторопливость, словно врач строго придерживался правила не делать выводов, не выслушав пациента. Наверное, если бы я прискакал к нему на одной ноге, а вторую держал бы под мышкой, он повел бы себя точно так же.
Объяснять ситуацию начала Ирэн:
— У нас неприятность. Мы сняли комнату на берегу, а там еще идет ремонт, совсем недавно стропила поставили, и мой муж нечаянно напоролся на гвоздь, который торчал из стены.
Я едва не закашлялся, услышав «мой муж». Да ладно, прощаю. Легенду, надо признать, она слепила неплохую.
— Пройдите, — сказал мне врач, но едва Ирэн занесла ногу над порогом, тут же остановил ее: — А вы побудьте здесь.
Ирэн скривила личико, опустилась на табуретку и при помощи странных жестов попыталась передать мне какую-то информацию. Я ничего не понял и, следуя за врачом, зашел в маленькую комнату, прохладную, светлую, с белыми стенами и потолком, с топчаном, застеленным клеенкой, и стеклянным шкафом с медикаментами. Врач склонился над раковиной, тщательно вымыл руки, вытер их полотенцем. Затем снял с крючка и надел белый халат и подошел ко мне.
— Где?
Я приподнял локоть. Врач посмотрел на лейкопластырь, осторожно отклеил его и уставился на рану. Потом поднял мой локоть повыше, и отодрал второй пластырь. Оба отверстия он рассматривал недолго, после чего поднял глаза на меня. Огромные, серые зрачки, многократно увеличенные линзами, казалось, впёрлись в мои самые потайные мысли. Взгляд был настолько долгим и пронзительным, что мне стало не по себе. Я не выдержал, криво улыбнулся, пожал плечами и с ужасной фальшью в голосе сказал:
— Ремонт… Гвозди… Кошмар, одним словом…
— На гвоздь, говорите, напоролись? — тихо и безразлично уточнил врач.
Первый раз за минувшие сутки я возжелал, чтобы рядом со мной оказалась Ирэн. Ложь для меня — пытка. Врать не умею, боюсь и стыжусь.
— Вроде, на гвоздь, — ответил я и уставился на окно, наполовину прикрытое шторкой на шнурке.
Врач, не меняясь в лице, подошел к шкафу, вынул пузырек с йодом и деревянную палочку с ватным скатышем. Медленно и аккуратно, словно художник, выписывающий тонкие детали, он намазал йодом кожу вокруг каждой ранки, кинул палочку в корзину, и опять принялся разглядывать мою руку — от ладони до плеча.
— Гвоздь, случайно, не был ржавым? — спросил он.
Мне показалось, что от врача тянет холодком, точнее, от его пристального взгляда, от его очков с бронированными стеклами.
— Вряд ли, — ответил я и вздохнул. — Скорее, он был покрыт оружейной смазкой.
— Лягте на топчан.
Больше он ничего не спрашивал про гвоздь, не интересовался ни его калибром, ни расстоянием, с которого я на него налетел, ни временем, когда это случилось. Придвинув к топчану табурет, врач накрыл его марлей, положил на него мою руку и попросил смотреть на стену. Что он делал с моей рукой — осталось для меня тайной, но боль была такой сильной и острой, что мне хотелось не только смотреть на стену, но и лезть на нее, кусать ее и бить по ней кулаками.
— У тебя лицо белое, — сказала мне Ирэн, когда я, покачиваясь, вышел на терраску.
— Я так громко орал, что с потолка посыпалась побелка, — ответил я.
— Голова не кружится?
— Тебе должно быть виднее…
Ирэн расслабленно улыбнулась. Она посчитала, что если я шучу, значит, чувствую себя прекрасно и полон оптимизма. Это не было правдой. Ирэн плохо меня знала. Обычно я начинал безудержно шутить, когда мне становилось совсем плохо. Защитная реакция организма.
Я, в самом деле, едва держался на ногах. Правда, боль в руке быстро утихала, но слабость действовала на меня угнетающе. Тоже, кстати, одна из моих дурных привычек: безоглядно считать себя сильным человеком. Я так привык к своей силе, что воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся, данное мне раз и навсегда. Оказывается, достаточно было десять минут полежать на хирургической кушетке, чтобы усомниться в этом.
Я сел на табуретку, чтобы не грохнуться на пол.
Тут вышел врач. Он был уже без халата, в руке держал маленький пакетик с нарисованным на нем красным крестом.
— Здесь два шприца и две ампулы, — сказал он Ирэн. — Сможете сделать мужу укол? Сегодня вечером и завтра вечером…
Ирэн кивнула. Я тотчас представил, как она с огромным шприцем в руке склоняется над моей ягодицей, алчно замахивается и… и от этого ужасного зрелища пот выступил у меня на лбу. Нет, не сможет она мне сделать укол, не позволю! Кто, какой безответственный человек научил ее этому делу? Я так ее и спросил, когда мы вышли на улицу.
— Я два года работала медсестрой в больнице, — сказала она и покачала головой. — А ты ведь меня совсем не знаешь, Кирилл!
Я не стал развивать эту тему, опасаясь, что инспектор по чистоте может разглядеть в моих глазах любопытство к ее прошлому, несмотря на то, что это любопытство было вялым и почти нежизнеспособным. Тем не менее, мы мило поболтали о медицине и чудесах, которые она способна вытворить за какие-то вшивые сто долларов, которые Ирэн пришлось выложить. Несмотря на то, что я еле передвигал ноги, настроение мое, как атмосферное давление после грозы, стремительно полезло в гору. Может быть, эскулап ввел мне какой-нибудь эндорфин, чтобы я не грустил? Или же, в самом деле, тучи развеялись, и теперь мне не угрожали ни заражение крови, ни следственный изолятор. И можно вздохнуть свободно, вернуться к нормальной жизни, снова обрести былую силу и уверенность в себе и навязать негодяю-убийце свои правила игры.
Конец ознакомительного фрагмента.
