Валька
Утром, неся перед собой запахи гуталина и «Тройного» одеколона, к нам пришел твой отец. После каждого шага он раскачивался всем телом — искал равновесие. Новенькая милицейская форма. Темные круги под мышками. Фуражка чиркнула по дверному косяку, но он успел придержать ее рукой. Сел за стол, заполнив собой всю кухню и коридор, достал из планшета, разложил на клеенке листки с ветхими краями и мутными печатными буквами.
— Я ваш новый участковый капитан Рубан. — Твой отец казался медведем, который съел человека и теперь пытается говорить животом. — По профессии вы переводчик с немецкого?
— С немецкого, английского, венгерского, польского, — ответила тетка.
–…и работаете бригадиром на кукольной фабрике? Странное занятие для переводчика.
— Хотите пристроить по специальности?
Я не смотрел на тетку, но знал, что она опять изогнула бровь. Она всегда так делала, когда отчитывала меня. Но твой отец не обратил внимания на ее бровь и говорил так же ровно, как мелочь в магазине отсчитывал.
— Год осуждения?
— Сорок девятый.
— Освобождения?
— Пятьдесят пятый.
— Амнистия?
— Да.
— Судимость снята?
— Нет.
— Муж на фабрике работает?
Тетка стояла перед ним, расправив плечи, задрав подбородок.
— Он не на фабрике.
— Где же?
— Первый Белорусский, сорок четвертый.
— Где похоронен?
— Первый Белорусский, сорок четвертый.
— Что ж — познакомились. — Твой отец вернул листки в планшетную сумку. — Ищу свидетелей. — Не вставая с табурета, он вдруг взял меня за плечи, придвинул к себе. — Ты вчера Лену видел?
— Не видел, — зачем-то соврал я.
Твой отец крепче сжал мои плечи. Лицо передо мной увеличилось, дыхнуло больницей.
— Кочегар наш Перегудов…
— Дядя Гоша?
— Дядя… видел, что вы с Мией пошли в лес. А Лена пошла за вами. Это правда?
Из-под козырька фуражки сквозь меня внимательно смотрели глубоко запавшие неживые глаза. Кто-то управлял телом твоего отца и крепко меня держал. Нельзя было убежать, даже отвернуться.
Сначала мне расхотелось фуражку. Потом по ногам поползло теплое. Штаны потемнели.
— Вот тебе и Первый Белорусский, сорок четвертый, — сказал твой отец.
Наверное, его слова должны были прозвучать как обидные. Но он произнес их с сочувствием.
Тетка легко отобрала меня, прижала к себе.
— Не видел, значит, не видел. — Так строго она даже со мной не разговаривала.
Нам пришлось пятиться, чтобы твой отец смог выйти и закрыть за собой дверь.
Я стоял без штанов посреди кухни в наполненном водой тазу. Тетка мыла меня с мылом, которое вкусно пахло клубникой. Даже у Маргаритки мыло пахло так себе, а наше хотелось съесть. Я думал, что тетка начнет спрашивать про лес и дурканутую Ленку, но она лишь сказала, что сегодня я посижу дома. Я не спорил. Мне и так было видно все, что происходило во дворе.
Твой отец допрашивал дядю Гошу на скамейке у нашего дома. Дядя Гоша смотрел на папиросу, а твой отец, откинувшись на прогнувшийся под его тяжестью щербатый забор, медленно шевелил губами. О чем они говорили, я не слышал. Но разговор обоим не нравился. Огонек в пальцах подрагивал и ярко вспыхивал, когда дядя Гоша втягивал в себя дым.
Появился сутулый человек в остроносой кепке. Он вел на поводке старую овчарку со впалыми седыми щеками и провисшей от времени спиной. За всю их общую розыскную жизнь и погони собака вытянула человеку руки длиннее рукавов пиджака. Такую собаку я тоже хотел.
Из подъезда вышла мать Ленки — коренастая с румяными, как пирожок, руками. Очки с толстыми линзами делали ее глаза огромными, как у кукол. Она нащупала на бельевой веревке дырявый девчачий носок. Все по очереди понюхали носок и остались недовольны. Собачник сказал что-то доброе. Мать Ленки сняла очки, чтобы никого не видеть.
Собачник сунул овчарке под нос подол ее платья.
— Кунгур, след, — сказал громко.
Кунгур улыбнулся и лениво замельтешил пятками. Собачник, следуя за слабо натянутым поводком, тоже замельтешил пятками. Твой отец и дядя Гоша не торопясь двинулись следом. Им было неохота идти рядом. Они делали вид, что каждый сам по себе.
В тот день я придумал игру для солдатских ног. Теперь это были футболисты. Четыре в каждой команде и один запасной. Ворота сделал из пустых спичечных коробков, а мячик скатал из желто-красного фантика карамели «Хаджи-Мурат». Мячик вышел слишком большим, но рвать фантик не хотелось. Мне нравилась картинка, на которой был изображен человек в халате. Тетка говорила, что в Ленинграде до сих пор прячут его голову, что, обложенная ватой, она лежит в коробке, как наши елочные новогодние шары. Я представлял, что взрослые перед Новым годом достают ее и показывают для праздника своим детям.
— Не нашли. — Ты села на деревянный край песочницы, расправила платье на криво заточенных коленках. — Папа до ночи по лесу ходил. Я проснулась, а он спит весь в земле, иголках и с открытыми глазами.
— Как это с открытыми?
— Он всегда спит с открытыми глазами, когда преступника ищет. — Всем своим видом ты пыталась похвастать, что у тебя самый страшный папа в мире.
— По нашему лесу сто лет ходить можно и ничего не найти. — Я как раз выкопал солдат из могилы и разозлился. Вместо девяти нашлось восемь. Еще раз перерыл всю могилу — восемь. — Ты солдатика украла?
— А вот и нет.
— А вот и да!
— Наверное, тот, который больше всех сопротивлялся, взял и воскрес, — сказала ты. — Потому что его убить нельзя.
— Что это еще за воскрес? — Как же мне надоели эти новые слова. Их говорили все — тетка, твой отец, Юрка и даже ты. Только у меня одного все слова были старые.
— Воскрес — это когда твой солдат встал и ушел.
— Без ног?
— Без всего.
Мы первый раз ссорились. Наверное, потому, что с утра уже было жарко. Хотелось закопаться в еще влажный песок и так просидеть весь день.
— Фуражку гони. — Про фуражку от злости вспомнил. О ней не хотелось думать ни мне, ни тебе.
— Видел, как Ленка за нами кра́лась? — вдруг спросила ты.
— Нет. А ты?
— Нет. Слу-у-ушай. Если она за нами шла, то надо просто пойти той же дорогой, и мы ее найдем.
— А твой отец разве не так ходил? Ты же ему все доложила.
— И ничего не доложила.
— Врешь.
— Ну и что?
— И про нас доложила?
— Про что? — хи́тро спросила ты.
Я вдруг представил, как весь мир знает уже про спущенные штаны, кусачих комаров на жопе, иглы на твоих пятках и как все показывают на меня пальцем.
— Про то самое!
— Про это точно не доложила. А вот ты тетке своей все разболтал.
— И ничего не разболтал.
— Разболтал-разболтал.
— Я же слово дал, когда ты своим голым журналом трясла. — Врать иногда было неприятно.
Ты ковырнула в носу.
— Давай лучше пойдем в лес Ленку искать, — сказала. — И больше вообще никому ничего не скажем.
Я сдувал с солдат песок, прятал в карман.
— Как хочешь, — сказала ты. — Я сама пойду. Еще Юрку позову. Он сразу сказал, что ты хомяк. Так и сказал: «Валька тот еще хомяк». Мы с ним вчера познакомились, пока ты под домашним арестом валялся. Вот мы найдем Ленку и будем герои, а ты будешь навсегда хомяк.
От тебя было одно сплошное беспокойство. От сотни дурканутых ленок такого беспокойства не было. Короче, мы воскресли и отправились ее искать.
Прежней тропинкой мы не пошли и попали неизвестно куда. Долго брели вдоль заросшего малиной оврага. На дно его стекались тени и шорохи. Многие зверьки жили в нем только потому, что не могли выбраться.
Ты топала впереди. Вокруг твоей головы облаком суетились мошки. Я старался идти за тобой след в след, чтобы не наступить на змею. Странно, что в прошлый раз я не вспомнил про змей, а в этот вспомнил. Ты была выше, и мне приходилось шагать широко. Наверное, поэтому я быстро устал.
— Не было здесь Ленки, — сказал я.
— Почему?
— Потому что нас тоже здесь не было.
Хотелось есть. Тетка уже приготовила щавелевый суп с яйцом и сметаной. До ужина, укутанный в большое полотенце, он будет томиться на подоконнике. Щавель тетка собирала в садике под нашим окном, а яйца и сметану мы покупали в Новом селе. Их привозили на телеге, в которую была запряжена большая, как наш клуб, лошадь без имени. Я так и называл ее лошадь без имени, потому что молочница его не придумала. Я всегда брал для лошади кусок черного хлеба с солью. Она тянула его к себе волосатыми губами и думала, что я тоже лошадь без имени. Вот бы сейчас ее сюда и ехать на телеге навстречу щавелевому супу.
— Домой хочу, — сказал я.
— Нытик.
— Сама нытик. А здесь змеи.
— Врун.
— Ты леса не знаешь.
— Ой, ты знаешь. Просто трусишь больше меня. А вот Ленка часто в лес бегала.
— С чего вдруг она в лес бегала?
Ты пожала плечами. Мошки смешно поднялись над твоей головой и снова опустились к ключицам.
— Мне Юрка сказал, что бегала, — ответила ты. — А ему — Сашка Романишко. Давно рассказал, еще на той неделе. Пока в Новое село не уехал.
Сашка дружил с Ленкой и верил любой ее глупости. Однажды она сказала, что доктор Свиридов может проглотить любого мальчика или девочку, если они будут плохо себя вести. И что у него во рту для этого есть специальный серебряный зуб. И тогда Сашка посыпал себя перцем, чтобы доктор Свиридов не мог его проглотить. Так и ходил, пока все не исчихались.
На полянку с собачьими холмиками мы вышли, когда тени деревьев плотно придавили траву. На этот раз холмики замерли без движения — боялись пропустить интересное. Стало так тихо, как будто мы оказались под землей. Куда идти дальше, мы не придумали. Глядя под ноги, ты стала кружить по поляне. А я снова принялся считать холмики. Но на этот раз их было не семнадцать, а восемнадцать. Лишний холмик хотел казаться старым, но был совсем свежий. Под набросанной прошлогодней листвой и сосновыми иглами темнела еще сырая земля.
Конец ознакомительного фрагмента.
