А жаль, согласитесь, ведь и в наше время любой человек не отказался бы от островка в субтропической части какого-нибудь океана с тихой бухтой, куда можно было бы поехать отдохнуть среди пальм на песочке.
Как ни просила вотчина, // От должности уволился, // В аренду снял ту мельницу // И стал он пуще прежнего // Всему народу люб: // Брал за помол по совести.
И, сказав это, вывел Домашку к толпе. Увидели глуповцы разбитную стрельчиху и животами охнули. Стояла она перед ними, та же немытая, нечесаная, как прежде была; стояла, и хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им эта Домашка так люба, так люба, что и сказать невозможно.
Мы ехали рядом, молча, распустив поводья, и были уж почти у самой крепости: только кустарник закрывал ее от нас. Вдруг выстрел… Мы взглянули друг на друга: нас поразило одинаковое подозрение… Опрометью поскакали мы на выстрел — смотрим: на валу солдаты собрались в кучу и указывают в поле, а там летит стремглав всадник и держит что-то белое на седле. Григорий Александрович взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла — и туда; я за ним.
Революция проводит колоссальную селекцию, в общем-то, нелучшего человеческого материала. Скажем так — человеческой дряни. Она всплывает. В любом народе дряни немало…
Любой народ, велик ли он числом, мал ли, всегда талантлив, и о величии его мы в конечном счете судим по духовным ценностям, накопленным им на протяжении веков.
Не важно, на каком диалекте говорит человек, он в любом случае может прочитать всё, написанное по-китайски.
Ведь площадь минирована, и в любой момент человек может взлететь на воздух.
А жаль, согласитесь, ведь и в наше время любой человек не отказался бы от островка в субтропической части какого-нибудь океана с тихой бухтой, куда можно было бы поехать отдохнуть среди пальм на песочке.