Неточные совпадения
Против Проломных ворот
десятки ломовиков то сидели идолами на своих полках, то вдруг, будто
по команде, бросались и окружали какого-нибудь нанимателя, явившегося за подводой.
И
десятки шаек игроков шатаются
по Сухаревке, и сотни простаков, желающих нажить, продуваются до копейки. На лотке с гречневиками тоже своя игра; ею больше забавляются мальчишки в надежде даром съесть вкусный гречневик с постным маслом. Дальше ходячая лотерея — около нее тоже жулье.
Лавки готового платья. И здесь, так же как на Сухаревке, насильно затаскивали покупателя. Около входа всегда галдеж от
десятка «зазывал», обязанностью которых было хватать за полы проходящих
по тротуарам и тащить их непременно в магазин, не обращая внимания, нужно или не нужно ему готовое платье.
И он перечислил с
десяток пьес, которые, судя
по афишам, принадлежали перу одного известного режиссера, прославившегося обилием переделок иностранных пьес. Его я знал и считал, что он автор этих пьес.
А ежели кто
по сапожной, так за одну поездку на лихаче
десятки солдат в походе ноги потрут да ревматизм навечно приобретут.
Ловкий Петр Кирилыч первый придумал «художественно» разрезать такой пирог. В одной руке вилка, в другой ножик; несколько взмахов руки, и в один миг расстегай обращался в
десятки тоненьких ломтиков, разбегавшихся от центрального куска печенки к толстым румяным краям пирога, сохранившего свою форму. Пошла эта мода
по всей Москве, но мало кто умел так «художественно» резать расстегаи, как Петр Кирилыч, разве только у Тестова — Кузьма да Иван Семеныч. Это были художники!
Передо мной встает какой-нибудь уездный городишко, где на весь город три дырявые пожарные бочки, полтора багра, ржавая машина с фонтанирующим рукавом на колесах, вязнущих
по ступицу в невылазной грязи немощеных переулков, а сзади тащится за ним с
десяток убогих инвалидов-пожарников.
Огромный двухсветный зал.
Десяток круглых столов,
по десяти и двенадцати игроков сидят за каждым, окруженные кольцом стоящих, которые ставят против банка со стороны. Публика самая разнообразная. За «рублевыми» столами — шумливая публика, споры.
Перед ним двигалось привидение в белом и исчезло в вестибюле, где стало подниматься
по лестнице во второй этаж. Крейцберг пустил вслед ему пулю, выстрел погасил свечку, — пришлось вернуться. На другой день наверху, в ободранных залах, он обнаружил кучу соломы и рогож — место ночлега
десятков людей.
Братья Стрельцовы — люди почти «в миллионах», московские домовладельцы, староверы, кажется,
по Преображенскому толку, вся жизнь их была как на ладони: каждый шаг их был известен и виден
десятки лет. Они оба — холостяки, жили в своем уютном доме вместе с племянницей, которая была все для них: и управляющей всем хозяйством, и кухаркой, и горничной.
Это все знали, и являвшийся к нему богатый купец или барин-делец курил копеечную сигару и пил чай за шесть копеек, затем занимал
десятки тысяч под вексель.
По мелочам Карташев не любил давать. Он брал огромные проценты, но обращаться в суд избегал, и были случаи, что деньги за должниками пропадали.
Неточные совпадения
Вдруг песня хором грянула // Удалая, согласная: //
Десятка три молодчиков, // Хмельненьки, а не валятся, // Идут рядком, поют, // Поют про Волгу-матушку, // Про удаль молодецкую, // Про девичью красу. // Притихла вся дороженька, // Одна та песня складная // Широко, вольно катится, // Как рожь под ветром стелется, //
По сердцу
по крестьянскому // Идет огнем-тоской!..
Судей сошлось
десятка три, // Решили дать
по лозочке, // И каждый дал лозу!
Они тем легче могли успеть в своем намерении, что в это время своеволие глуповцев дошло до размеров неслыханных. Мало того что они в один день сбросили с раската и утопили в реке целые
десятки излюбленных граждан, но на заставе самовольно остановили ехавшего из губернии,
по казенной подорожной, чиновника.
Это еще более волновало Левина. Бекасы не переставая вились в воэдухе над осокой. Чмоканье
по земле и карканье в вышине не умолкая были слышны со всех сторон; поднятые прежде и носившиеся в воздухе бекасы садились пред охотниками. Вместо двух ястребов теперь
десятки их с писком вились над болотом.
— Значит, по-моему, — сказал начинавший горячиться Левин, — что в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а
десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы — в шапку Пугачева, в Хиву, в Сербию…