Часы (Тургенев И. С., 1876)

XVIII

Давыд запер за собою дверь, положил часы на стол, скрестил руки и — о чудо! — засмеялся. Глядя на него, я засмеялся тоже.

— Эдакая штука удивительная! — начал он. — Никак мы от этих часов отбояриться не можем. Заколдованные они, право. И с чего я вдруг этак озлился?

— Да, с чего? — повторил я. — Оставил бы ты их у Василья…

— Ну, нет, — перебил Давыд. — Это шалишь! Но что мы с ними теперь сделаем?

— Да! Что?

Мы оба уставились на часы — и задумались. Украшенные голубым бисерным шнурком (злополучный Василий впопыхах не успел снять шнурок этот, который ему принадлежал) — они преспокойно делали свое дело: чикали — правда, несколько вперебивку — и медленно передвигали свою медную минутную стрелку.

— Разве опять их зарыть? Или уж в печку их? — предложил я наконец. — Или вот еще: не поднести ли их Латкину?

— Нет, — ответил Давыд. — Это все не то. А вот что: при губернаторской канцелярии завели комиссию, пожертвования собирают в пользу касимовских погорельцев. Город Касимов, говорят, дотла сгорел, со всеми церквами. И, говорят, там всё принимают: не один только хлеб или деньги — но всякие вещи натурой. Отдадим-ка мы туда эти часы! А?

— Отдадим! отдадим! — подхватил я. — Прекрасная мысль! Но, я полагал, так как семейство твоих друзей нуждается…

— Нет, нет; в комиссию! Латкины и без них обойдутся. В комиссию!

— Ну, в комиссию, так в комиссию. Только, я полагаю, надо при этом написать что-нибудь губернатору.

Давыд взглянул на меня.

— Ты полагаешь?

— Да; конечно, много нечего писать. А так — несколько слов.

— Например?

— Например… начать так: «будучи»… или вот еще: «движимые»…

— «Движимые»… хорошо.

— Потом надо будет сказать: «сия малая наша лепта… [Лепта – подаяние, пожертвование.]»

— Лепта… хорошо тоже; ну, бери перо, садись, пиши, валяй!

— Сперва черновую, — заметил я.

— Ну, черновую; только пиши, пиши… А я их пока мелом почищу.

Я взял лист бумаги, очинил перо [Очинил перо. – При писании гусиными перьями перо приходилось каждый раз заново чинить, то есть обрезать и расщеплять его заостренный конец.]; но не успел я вывести наверху листа: «его превосходительству, господину сиятельному князю» (у нас тогда губернатором был князь X), как я остановился, пораженный необычным шумом, внезапно поднявшимся у нас в доме. Давыд тоже заметил этот шум — и тоже остановился, подняв часы в левой, тряпочку с мелом в правой руке. Мы переглянулись… Что за резкий крик? Это тетка взвизгнула… а это? Это голос отца, хриплый от гнева. «Часы! часы!» — орет кто-то, чуть ли не Транквиллитатин. Ноги стучат, скрипят половицы, целая орава бежит… несется прямо к нам. Я замираю от страха; да и Давыд бел, как глина, а смотрит орлом. «Василий, подлец, выдал», — шепчет он сквозь зубы… Дверь отворяется настежь… и отец, в халате, без галстука, тетка в пудраманте [Пудрама́нт (правильнее: «пудроманте́ль») – легкая накидка, которую надевали на плечи во время пудрения лица, головы.], Транквиллитатин, Василий, Юшка, другой мальчик, повар Агапит — все врываются в комнату.

— Мерзавцы! — кричит отец, едва переводя дыхание. — Наконец-то мы вас накрыли! — И, увидав часы в руках Давыда: — подай! — вопит отец, — подай часы!

Но Давыд, не говоря ни слова, подскакивает к раскрытому окну — и прыг из него на двор — да на улицу!

Привыкший подражать во всем моему образцу, я прыгаю тоже, я бегу вслед за Давыдом…

«Лови! держи!» — гремят за нами дикие, смешанные голоса.

Но мы уже мчимся по улице, без шапок на головах. Давыд вперед, я в нескольких шагах от него позади, а за нами топот и гвалт погони!

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я