Последние (Горький Максим, 1908)

Действие второе

Часть столовой — скучный угол со старинными часами на стене. Солидный буфет и большой стол, уходящий наполовину за пределы сцены. Широкая арка, занавешенная тёмной драпировкой, отделяет столовую от гостиной; гостиная глубже столовой, тесно заставлена старой мебелью. В правом углу горит небольшая электрическая лампа; под нею на кушетке Вера с книгой в руках. Между стульев ходит Пётр, точно ищет чего-то. В глубине у окна Любовь, она встала коленями на стул, держится за спинку и смотрит в окно.

Пётр (тихо, упрямо). Мне нужно знать правду…

Любовь (оборачиваясь к нему). Ты не рассказывай маме о твоей ссоре.

Пётр (подозрительно). Почему?

Вера (с досадой). Как ты мне мешаешь, Петька!

Любовь. Зачем волновать её?

Пётр (упрямо). А если он был прав, Максимов-то?

Вера (горячо, упрекая). Как тебе не стыдно, Пётр! Ты не смеешь думать о папе скверно!

Пётр (задумчиво). Молчи, Верка, ты глупая…

Вера. А ты — зазнаёшься…

Пётр (настойчиво). Почему ты не отвечаешь, Любовь?

Вера. Познакомился с интересным человеком и задираешь нос…

Любовь (сходит со стула). Что я тебе отвечу!

Пётр. Ты старшая, ты должна знать… Он кричал, что папа взяточник и трус, и…

Вера (вскакивая). Не смей повторять при мне эти гнусности, а то я скажу маме…

Пётр (пытливо смотрит на неё). Иди, скажи! Ну?

Вера (бежит). И пойду! Думаешь — нет?

Любовь (обеспокоена). Вера, не надо! Это — плохо, Пётр!

Пётр. Да, плохо, когда про отца так говорят… Любовь, правда, что он приказал избить арестованных и двое умерли? И что этого не нужно было делать?.. Правда?

Любовь (не вдруг). Послушай, Пётр, я не уверена, что нужно говорить правду…

Пётр. Мне?

Любовь. Всем здесь…

Пётр. Почему?

Любовь. Мне кажется — это бесполезно.

Пётр (недоверчиво). Правда — бесполезна! Не понимаю…

Любовь. Если ты станешь сеять хлеб на болоте — разве он созреет?

Пётр (подумав, обиженно). Ага, ты считаешь меня ничтожеством, да? Ты — злая, ты злишься на весь мир за свой горб…

Любовь (усмехаясь). Если бы тебе сказал правду красивый человек красивыми словами — ты, может быть, поверил бы ему, а мне ты не поверишь — я горбата. Кассандра, наверное, была уродом, вот почему ей не поверили…

Пётр (вдумчиво). Не путай, это не нужно мне. Все равно я узнаю. (Помолчав, печально.) И прости меня… мне — нехорошо… я тоже злюсь…

Любовь (тихо). Тебя — жалко.

Пётр (угрюмо). Но я… не хочу лгать — мне, кажется, никого не жалко! (Идёт.)

Любовь (серьёзно). Ты думаешь, молчание ложь?

Пётр. А что же? Конечно — ложь.

(Любовь стоит среди комнаты, лицо у неё суровое, брови нахмурены. По столовой идёт Надежда в капоте, с распущенными волосами.)

Надежда. Верка здесь? Вот дрянь девчонка — растаскала все мои шпильки. Что это у тебя такое совиное лицо?

Любовь. Да?

Надежда. Мне страшно подумать, что будет из этой Верки! По-моему, она опасная девочка, так своенравна. Не понимаю, чего смотрит мама. И ты тоже становишься какой-то ненормальной. Впрочем, ты всегда такая была. Ты ничего не делаешь, это вредно! Вот помогала бы маме следить за Верой, право, это нужно…

Любовь. Отец лёг спать?

Надежда. Как всегда. А я начала одеваться на вечер к прокурору, да рано ещё.

Любовь (улыбаясь, осматривает её). Тебе не скучно жить, Надя?

Надежда. Н-но! С таким красивым телом, как моё? Скучают только ненормальные люди.

Любовь. Это говорит твой Лещ?

Надежда. У меня есть свой язык.

Любовь. А — мысли?

Надежда. Не трудись напрасно, меня не уколешь… Ага, вот Верка! Ну, я ей покажу, как хватать чужие вещи.

(Надежда быстро уходит. Из двери справа идёт Федосья.)

Федосья. Любушка, милая! Александр, озорник, вязанье у меня спрятал куда-то, — поискала бы ты…

Любовь (берёт с дивана вязанье и даёт няньке). Вот оно.

Федосья. Ишь, бездельник. Нянчила, гадала — богатырь растёт, вынянчила — миру захребетника… Вот так-то и все мы, няньки. Ещё ладно, когда дурака вынянчишь, а то всё жулики.

Любовь (усмехаясь). Это верно, няня, не удались тебе питомцы… не удались.

Федосья. Ась? (Оглядывается, садится у стола, распутывая своё вязанье, и, как всегда, что-то шепчет. По столовой, разговаривая, проходят Пётр и Софья, потом Софья садится на кушетку, Пётр на пол, к её ногам. Затем вбегает Вера, садится рядом с матерью, поправляя растрёпанную причёску.)

Пётр (задумчиво). Мы пили чай, и он говорил, что настанет время, когда люди будут летать по воздуху так же легко и просто, как теперь ездят на велосипедах…

Софья. А о политике вы с ним не говорили?

Пётр. И о политике. Он обо всём говорит удивительно интересно.

Софья (настойчиво). А что он говорил о политике?

Любовь (иронически). Эх, мама, мама! Жена полицеймейстера.

Пётр (вспоминая). Я позабыл… Это тоже было хорошо. У него такие умные глаза. Но, мне кажется, он не жалеет людей — он сказал: погибнут сотни сильных, тысячи слабых…

Софья (тревожно). Отчего — погибнут?

Пётр (улыбаясь). Не помню… или, скорее, не понял я…

Софья (осторожно). Тебе не кажется, что он — революционер?

Пётр (протестуя). Нет, мама, что ты!

Софья (вздохнув). Они хитрые, Петя…

Вера (матери). Ты поругала Петьку?

Софья (торопливо). Да, да… Ну, рассказывай…

Пётр. Потом пришла барышня, Наталья Михайловна, и стала говорить о книгах…

Вера (ласкаясь). Мама, пусти меня к нему! Ведь вот у него бывают барышни…

Софья. Это неудобно. Я не знаю его.

Любовь. А ты находишь удобным для Веры знакомство с Якоревым?

Софья. Якорева знает отец…

Любовь. Разве это делает его приличнее?

Софья. Подожди, Люба… (Пётру.) Он знает, что ты сын Коломийцева?

Пётр (не сразу). Ну, конечно! (Встаёт, отходит прочь, сердито бормочет.) Сын Коломийцева… Ты говоришь об этом, как о заразной болезни…

Вера. Слышишь, мама? Вот дрянь Петька!.. Мама, пригласи его к нам, хорошо?

Софья. Я подумаю.

Вера. Ах, господи, у нас так скучно! Ходят одни полицейские, притворяются военными…

(Иван вошёл в столовую, заложил руки за спину, посмотрел на часы и погрозил им пальцем. Открыл буфет, налил вина, выпил, покачал головой и, расправляя усы, заглянул в гостиную.)

Федосья. Софьюшка, ты бы женила Александра-то! Верочке замуж пора… Детей-то сколько будет, а? (Беззвучно смеётся.)

(Пётр остановился перед ней, смотрит хмуро.)

Иван. Тут есть кто-нибудь?

Софья. Дети.

Иван. А ты?

Софья. Что я?

Иван. Ты с ними?

Софья. Ну да…

Иван. Так ты должна была сказать: я и дети. Почему так темно? Вы знаете, что я люблю свет, огонь!

Федосья (бормочет). В поле выехали, горе выманили, а огнём его печь, востры саблями сечь…

(Пётр зажигает все лампы; Софья смотрит печально, Вера робко, Любовь насмешливо.)

Иван (медленно шагает по комнате и важно жестикулирует). Вынужденное безделье утомляет того, кто привык видеть вокруг себя людей, занятых серьёзным государственным делом. Ты почему не учишь уроки, Пётр?

Пётр (внимательно рассматривая отца). Я уже кончил.

Иван. Вероятно, врёшь. А завтра тебя, как болвана, оставят без обеда в классе, и отец будет страдать от стыда. Меня удивляет, как вы живёте, — никто ничего не делает.

Любовь. Научи нас работать.

Иван. Х-хе! Работать! Что ты можешь?

Любовь (спокойно). Я недурно рисую и могла бы, например, делать фальшивые деньги.

Иван (шагает к ней). Я тебя… (встречая её взгляд, кончает мягче) прошу выйти! Пётр и Вера — тоже марш! Мне нужно поговорить с матерью.

Вера и Пётр уходят быстро; Любовь идёт медленно, в столовой конец её шали зацепился за стул, она останавливается. Федосья поднимает голову, смотрит на Ивана, он замечает её.

Иван. А эта старая сова зачем здесь торчит? Ей в богадельню пора, я говорю!

Софья. Оставь, Иван…

Иван (громко). Нянька — уйди! Слышишь?

Федосья (поднимаясь). Слышу, чай… Не из дерева сделана… (Идёт в столовую.)

Иван. Вот что, Софья, я решил заняться благоустройством дома…

Софья. Чужого.

Иван (строго). Это дом моего брата! А когда Яков умрёт — дом будет мой. Не перебивай меня глупостями. Итак, мне, я вижу, необходимо лично заняться благоустройством дома и судьбою детей. Когда я служил, я не замечал, как отвратительно они воспитаны тобой, теперь я имею время исправить это и сразу принимаюсь за дело. (Подумав.) Прежде всего, нужно в моей комнате забить окно на улицу и прорезать дверь в коридор. Затем, Любовь должна работать, — замуж она, конечно, не выйдет — кто возьмёт урода, да ещё злого!

(Любовь уже распутала шаль; при словах Ивана о ней, она делает движение, видимо, хочет идти в гостиную, тихий голос матери останавливает её.)

Софья. Не забывай, по чьей вине она горбата…

Иван (негромко). Я помню, помню-с! Вы двадцать тысяч раз упрекали меня этим. (Тише.) Ты, может быть, сказала ей, и потому она так злится на меня? Сказала?

Софья (озлобляясь). Нет, я не говорила… я не знаю — нечаянно ты уронил её или бросил нарочно, из ревности. Но нянька… она видела, знает.

Иван (грозит). Раз и навсегда — молчать об этом! Я не знаю, кто уронил её.

Софья. Ты, — пьяный.

Иван (тихо, наклоняясь к ней). А почему не ты? Как ты докажешь, что не ты? Ага! Ты не бывала пьяной? И прошу не забывать: я не уверен, что Любовь моя дочь, а не племянница.

Софья (в лицо ему). И потому ты бросил её тогда, да?

Иван. Молчать!

Софья. Какое ты имеешь право говорить о моей неверности?.. У тебя были десятки связей…

Иван. Право? Я — мужчина! Я мог — вот моё право! Я — хотел!

Софья. А я? Я не могла?

Иван. А ты — не смела! Но… будет! Любовь должна работать, сказал я, пусть она возьмёт место учительницы где-нибудь в селе. Дома ей нечего делать, и она может дурно влиять на Веру, Петра… Дальше. Ковалёв не прочь жениться на Вере, но говорит, что ему нужно пять тысяч.

Софья (испуганно). Ковалёв? Развратный и больной?

Иван. А где я тебе возьму здорового и нравственного зятя? Ты нашла мужа Надежде? Она сама нашла его. А Верка не может, глупа. Но она слишком бойка. Ковалёв энергичный малый, он скоро будет помощником полицеймейстера или исправником… Ты должна убедить Якова, чтобы он дал эти пять тысяч… и нам, на расходы по свадьбе… (С усмешкой.) Он не может отказать тебе… (Тревожно.) Ты что… что ты так смотришь? Что такое?

Софья (тихо). Потемнело в глазах…

Иван (успокаиваясь). Лечись!

Софья (испуганно, тоскливо). Я не вижу…

Иван (с досадой). Говорю — лечись! Ведь доктор — свой.

Софья (тихо, оправляясь). Господи… как страшно…

Иван (оглядываясь, угрюмо). У меня тоже темнеет в глазах, когда я выхожу на улицу. Ведь бомбисты убивают и отставных, им всё равно… это звери! (Вдруг говорит мягко и искренно.) Послушай, Соня, разве я злой человек?

Софья (не вдруг). Не знаю…

Иван (усмехаясь). Прожив со мною двадцать семь лет?

Софья. Теперь всё изменилось, стало непонятно и угрожает. О тебе говорят ужасно… Ты хуже, чем злой.

Иван (презрительно). Газеты! Чёрт с ними…

Софья. И люди. Газеты читают люди… (Тоскливо.) Зачем ты приказал бить арестованных?

Иван (тихо). Неправда! Их били до ареста… они сопротивлялись…

Софья. И дорогой в тюрьму — били!

Иван. Они сопротивлялись, пели песни! Они не слушали меня. Ты же знаешь, я горяч, я не терплю противоречия… Ведь это буйные, распущенные люди, враги царя и порядка… Их вешают, ссылают на каторгу. Почему же нельзя… нужно было заставить их молчать.

Софья. Двое убиты… двое…

Иван. Что значит двое? Это слабые, истощённые безработицей люди, их можно убивать щелчками в лоб… Солдаты были раздражены… (Замолчал, развёл руками, говорит искренно.) Ну, да, конечно, я отчасти виноват… но — живёшь в постоянном раздражении… Другие делают более жестокие вещи, чем я, однако в них не стреляют.

Софья. Мы говорим не то, что нужно… нужно о детях говорить в это страшное время… ведь оно губит больше всего детей. Те, двое убитых, тоже были ещё мальчики…

Иван (пожимая плечами). При чём тут дети?

Софья. А если они осудят?

Иван (возмущён). Они? Они мне судьи? Дети, кровь моя? Чёрт знает, что ты говоришь! Как же они смеют упрекнуть отца, который ради них пошёл служить в полицию? Ради них потерял… очень много и наконец едва не лишился жизни…

Лещ (из столовой). Можно?

Иван. Пожалуйста…

Лещ (осматривая обоих). Пришёл Ковалёв.

Иван (жене). Иди к нему! Я сейчас! Будь э-э… любезнее с ним и вообще — понимаешь?..

(Софья молча уходит. Лещ улыбается.)

Иван (недружелюбно). Что? Вам весело?

Лещ. Я тоже понимаю.

Иван (строго). Да? Послушайте, почтеннейший, я должен вам сказать, что ваши поступки могут скомпрометировать меня и… очень!

Лещ (поднимая брови.) О? Это любопытно.

Иван. Скажите, вы сколько дали по делу об устройстве Александра на службу?

Лещ. Триста.

Иван. Но вы у брата взяли пятьсот!

Лещ. Факт.

Иван. И где же двести?

(Лещ молча хлопает себя по карману на груди.)

Иван. Но это — неудобно!

Лещ. Для меня?

Иван. Вообще… Представьте — брат узнает!

Лещ. Кто ему скажет?

Иван. Да вот я, например, могу проговориться…

Лещ (серьёзно). А вы будьте осторожнее! Забудьте этот случай.

Иван (смущённо, но с сердцем). Однако вы таким тоном говорите…

Лещ. Забудьте, как, примерно, забыли доплатить мне три тысячи приданого за дочерью.

Иван (мягче). На что вам деньги? Ведь есть, достаточно.

Лещ. Надя находит, что ещё недостаточно.

Иван. Гм… Да… Кстати, нет ли у вас… двадцати рублей?

Лещ. Это совсем некстати. И — много.

Иван (удивлённо). Почему много?

Лещ. Двадцать рублей — это двадцать процентов.

Иван (хочет рассердиться). Вы… вы что говорите, милостивый государь?

Лещ. Я вам дам десять — извольте! Не нужно? Как хотите. Должен сообщить вам новость: дочь рассыльного Федякова предъявляет к вам иск на содержание ребёнка.

Иван (возмущён). Вот подлая! Да чем же она докажет, что ребёнок мой?

Лещ. Разумеется. Это — недоказуемо. Но будет ещё скандал.

Иван. Какое свинство!

Лещ. А курьер Трусов думает жаловаться на вас…

Иван. И он, скотина!

Лещ. Да. У него лопнула барабанная перепонка от удара.

Иван (подумав). Помните, есть басня — раненый лев, которого лягают ослы? Вот это я — лев!

Лещ. Возможно.

Иван (искренно). Да, да! Они там боятся, что я снова буду служить, и вот хотят оскандалить меня — дьявольский план завистников… Это — люди!

Лещ (протягивая деньги, серьёзно). Горе побеждённым!

Иван (принимая бумажку). Ещё посмотрим! Вы, дорогой мой, должны помочь мне в этих случаях; вы, я знаю, всё можете! У вас великолепная голова.

(В столовой появляется Надежда, очень нарядная, декольте, с крестом из красных камней на голой шее. Стоит и слушает.)

Иван. Услуга за услугу — завтра в клубе я познакомлю вас с Муратовым, знаете — купец, либерал?

Лещ. В чём дело?

Иван. У него в тюрьме племянник, за какие-то брошюры, знакомства… Нужно дать этому племяннику свидетельство о болезни, чтобы его выпустили… я его знаю, славный парень! А брошюры — случайность.

Лещ (серьёзно). Если славный малый, надо ему помочь.

Иван. Дядя его любит и боится за него. Он не пожалеет рублей трёхсот…

Лещ. Мало! Это — политика.

Надежда (входит). Нам пора идти, Павел…

Иван (крутя усы). Какая дама, а? Семьсот чертей!

Лещ (уходя). Я на секунду загляну к дяде Якову…

Иван (вслед ему). Вы посмотрели бы на жену, она жалуется на свои глаза… А ты, Надина, всё хорошеешь!

Надежда. Оттого, что нет детей…

Иван (вздыхая). Да, Надя, они старят, они уродуют нас, родителей. Дети… как много в этом слове… Из пятерых — только ты радуешь моё сердце.

Надежда (осторожно ласкаясь). Бедный мой папка! Тебе стало плохо жить. Раньше ты дарил своей Надине разные хорошенькие штучки, а теперь стал бедненький и не можешь порадовать своё сердце подарком любимой дочурке.

Иван (огорчённо). Да, чёрт возьми, не могу.

Надежда. Знаешь что? Ты возьми денег у дяди…

Иван. Это испробовано!

Надежда. И подари мне дюжину чулок, помнишь, ты покупал мне шёлковые чулки.

Иван. Помню… Эх, Надя…

Лещ (входит). Я готов. (Ивану, негромко.) А дела дяди Якова — швах…

Иван (тихо). Да ну?

Лещ. Сердце у него очень плохо, очень!

Иван (озабоченно). Гм…

Надежда. Ты, папа, должен бы поговорить с ним.

Иван. Поговорить… О чём же? Наследник у него один — я!

Лещ (многозначительно). Вы уверены? Идём, Надя…

Надежда (подставляя отцу щёку для поцелуя). До свиданья!

Иван (целуя её). Желаю веселиться, милая! Иди с богом… (Оставшись один, он задумчиво подходит к буфету, наливает стакан вина, выпивает и бормочет.) Поговорить? Н-да…

(В гостиную справа входит Пётр, садится в кресло, закрыв глаза и закинув голову. Иван смотрит на часы, открывает дверцу, переводит стрелку. Часы бьют восемь. Пётр открывает глаза, оглядывается. Иван, насвистывая «Боже царя храни», стоит посреди столовой, хмурый и озабоченный. Пётр решительно идёт к отцу.)

Пётр (взволнованно). Папа!

Иван. Ну?

Пётр. Я хочу спросить тебя…

Иван. Что такое?

Пётр. Это очень тяжело и страшно…

Иван (присматриваясь к нему). Не мямли!

Пётр. Может быть, это даже гадко… но — будь ласков со мной… позволь мне быть искренним…

Иван. Ты всегда должен быть искренним с твоим отцом.

Пётр. Я хочу поговорить с тобой как человек с человеком…

Иван (удивлён). Ка-ак? (Вдруг — догадался, схватил сына за плечо, тряхнул его и говорит упрекающим шёпотом.) Ты — заболел? Уже заболел, скверный мальчишка, а? Ах, развратная дрянь, — уже?

Пётр (возмущён). Оставь меня… ты не понимаешь… я здоров!

Иван (отпуская его). Врёшь?!

Пётр (тихо). Прошу тебя, папа, оставь!

Иван (досадливо). Так что же ты тут городил, дурачина? Ну, говори, в чём дело!

Пётр. Потом… я уже не могу сейчас…

Иван. Без фокусов, ну?

Пётр (быстро идёт в гостиную). Не могу!

Иван (строго). Стой! Я говорю — стой!.. (Смотрит на часы и успокаивается.) Жаль, что нет времени поймать тебя…

(Держась за стену и стулья, идёт Яков.)

Иван (смотрит на брата, с сожалением чмокая губами). Что, брат, плохо служат ноги, а? Да, брат, старикашки мы с тобой! Так сказать — два воина, уставшие от битв…

Яков (очень взволнован; говоря, он заикается). Послушай… я вышел на твой голос…

Иван (извиняясь). Да, я тут крикнул. Нельзя, знаешь, — отец! Ты — сядь. Ты помнишь, — два гренадёра… (Растроганно, но фальшиво поёт.)

Во-о Францию два гренадёра

Из русского плена брели…

И об-ба они…

(Забыл слова.) Да-а… Но, извини, Яша, я ухожу…

Федосья (идёт). Чего ты, Яша, ходишь один, упадёшь ещё… ах ты…

Яков. Пожалуйста, останься — я прошу!.. Мне нужно поговорить с тобой…

Иван (взглянув на часы). Не могу, дружище! Мне необходимо нужно идти, да…

Яков. Это важно… Я хочу говорить о Любе…

Иван (нахмурясь). Гм… Ты так слаб сегодня. Мне тоже нужно о многом говорить с тобой… о детях… и ещё разное там… (Решительно.) Но — не сегодня! Завтра, Яков! Да, завтра, друг мой! (Уходит, прежде чем брат успевает сказать ему.)

Яков (вслед). Иван, может быть, завтра я… (Махнув рукою, идёт к себе.)

Федосья. Опять пошёл вокруг себя! (Идёт, вязанье тащится за нею.) Прожил век камнем — ни росту, ни семени — чего искать теперь? Клады ищут — по полям рыщут… А я гляди за вами… стереги да береги… (Уходит.)

(В гостиную быстро вбегает Вера, она тащит за руку Якорева. Это молодой человек в форме околоточного, красивый. Следом за ними идёт Пётр, угрюмый и нервный.)

Вера. Садитесь и продолжайте.

Якорев. Вам не боязно?

Вера. Всё героическое немножко страшно, но — так и следует!

Якорев. Верно. Ну-с, так, значит, он выстрелил в меня, я тотчас же ответил ему из моего нагана и бросился на землю, чтобы лёжа лучше стрелять, и стараясь попасть ему, pardon [извините, (франц.) – Ред.], в живот, чтобы нанести тяжёлую рану. После третьего выстрела один из нападавших, впоследствии оказавшийся учеником художественной школы Николаем Уховым, был мною ранен легко в колено…

Вера (махая руками). Не так, не так!

Якорев (удивлённо). Помилуйте, что вы? Сличите с протоколом… я вам принесу копию!

Вера (убеждённо). Не надо говорить так, как в протоколе! Не надо, понимаете?

Якорев (усмехаясь). Но если отступить от него, тогда будет неправда!

Вера (топая ногой). Ах, какой вы! Пётр, объясни ему, как надо рассказывать страшное…

Пётр (недовольно). Тебе, Якорев, пора бы перестать об этом…

Якорев. Почему же? Странно.

Пётр. Нечем тут гордиться…

Вера. Неправда, Петька!

Якорев (обижен). Как нечем? Я подвергал жизнь опасности, и ты, дворянин, должен понимать…

Пётр. А я — не понимаю. Не хочу. А если пойму, так, может быть, не подам тебе руки…

Вера. Петька, что такое?

Якорев (вставая). Ты стал зазнаваться, Пётр. Если ты гордишься тем, что кончаешь гимназию, а меня исключили, то я считаю себя оскорблённым…

Вера (радостно). Браво! Вот видите, Якорев, вы можете говорить, как настоящий герой, благородно, горячо…

Якорев (повышая тон). Твоё поведение я называю свинством.

Вера. Ай, не надо ругаться!

Пётр (равнодушно). Иди ты к чёрту! Очень мне нужно знать, как ты думаешь о моём поведении… Перестрелял каких-то мальчишек — а стрелял со страха…

Вера. Врёшь, Петька!

Якорев (возмущён). Я? Со страха?

Пётр (лениво). Конечно. Испугался и давай палить без всякой надобности…

Якорев (угрожая). Это, мой друг, слова серьёзные.

Пётр (сестре, насмешливо). Его под суд надо отдать, а ты, дура, восхищаешься — герой!

Вера (растерянно). Да, герой… он — герой, только не умеет рассказывать…

Якорев. Я ухожу, Вера Ивановна! С тобой, Пётр, я поговорю после! Я тоже — дворянин…

Пётр (усмехаясь). Дуэль, что ли?

Вера (в тихом восторге). Нет? Якорев, неужели дуэль? Петя, милый!

Якорев (многозначительно). Я посмотрю… подумаю… (Идёт.)

Вера (провожая его). Прекрасно, Якорев, вы — благородная душа! Это правда — Петька загордился. Он познакомился с каким-то господином, может быть — революционером, и с той поры…

(Уходят. Пётр подходит к буфету, наливает водки, пьёт. Из своей комнаты, торопливо, как только может, идёт Яков.)

Яков. Дай мне воду, Петя.

Пётр. Это — водка.

Яков. Водка? Зачем ты пьёшь?

Пётр. Так. Должно быть, от зубной боли.

Яков. Э-эх, Петя! Дай скорее воды…

Пётр (подавая воду). Кто-нибудь плачет?

Яков. Да.

Пётр. Мама?

Яков (уходя). Люба…

Пётр. Давай, я снесу воду…

Яков. Нет. Ты не ходи туда…

Пётр (грубовато). Я не собираюсь…

(Входят Софья и г-жа Соколова — седая дама с измученным лицом, держится прямо, говорит негромко, с большой внутренней силой, и невольно внушает уважение к себе.)

Соколова. Вы понимаете, зачем я пришла?

Софья (не знает, как себя держать). Я получила ваше письмо… Петя, пожалуйста, оставь нас…

(Пристально глядя в лицо Соколовой, Пётр подвигается к ней, она тоже смотрит на него. Пётр, наклонясь, хочет протянуть ей руку, Софья становится между ними.)

Софья (суетливо). Прошу тебя, Петя! Пожалуйста, садитесь…

(Пётр уходит.)

Соколова (не села. Говорит сначала твёрдо, под конец не может сдержать волнения, но голос её звучит властно). Я пришла сказать, что мой сын не виновен, он не стрелял в вашего мужа — вы понимаете? Мой сын не мог покушаться на жизнь человека… он не террорист! Он, конечно, революционер, как все честные люди в России…

Софья (повторяет, ударяя на слове «честные»). Как все честные люди?

Соколова. Да. Вам это кажется неправдой?

Софья (не сразу). Я не знаю.

Соколова. Супруг ваш ошибся, указав на него. Ошибка понятна, если хотите, но её необходимо исправить. Сын мой сидит в тюрьме пятый месяц, теперь он заболел — вот почему я пришла к вам. У него дурная наследственность от отца, очень нервного человека, и я, — я боюсь, вы понимаете меня? Понятна вам боязнь за жизнь детей? Скажите, вам знаком этот страх? (Она берёт Софью за руку и смотрит ей в глаза. Софья растерянно наклоняет голову, несколько секунд обе молчат.)

Софья (с напряжением). Мы получили заявление террористов… они отрицают участие вашего сына…

Соколова. И этого, я думаю, достаточно для порядочного человека, чтобы признать свою ошибку…

Софья (тихо). Не говорите со мною… так строго!

Соколова (не сразу). Я прошу извинить меня.

Софья (вздыхая). Мне кажется, мы можем говорить иначе…

Соколова (наклонясь к ней). Да, как две матери… Ведь я не ошибаюсь, чувствуя, что вы убеждены в ошибке вашего мужа, что у вас есть желание помочь мне?

Софья (волнуясь). Да! Да, я хотела бы… очень хочу! Я не верю, что стрелял ваш сын, я и раньше сомневалась, но теперь — вижу вас — не верю!

Соколова (жмёт ей руку). Вы — мать, вы не можете ошибаться, когда речь идёт о судьбе сына…

Софья (пугливо, недоверчиво). Не могу ошибаться, я?

Соколова (просто). Мать всегда справедлива, как жизнь…

Софья (болезненно усмехаясь). О, это неверно! Это… красиво сказано, но, боже мой, я — справедлива?

Соколова (настойчиво). Мать справедлива, как жизнь, как природа… Все дети близки её сердцу, если это здоровое сердце…

Софья (грустно). А! Вот видите — здоровое сердце…

Соколова. Мать — враг смерти. Вот почему вы хотите помочь мне спасти сына…

Софья (тоскливо). У меня — тоже дети, и они — тоже хорошие, поверьте мне! Я первый раз вижу ваше лицо, но мне кажется — я давно знаю вас… Это странно, но я чувствую вас, как сестру…

Соколова (просто). Мы все сёстры, когда нашим детям грозит опасность.

Софья (сильно волнуясь). Как странно вы говорите… Вы — сильная.

Соколова. Я — мать…

Софья. О! Я хочу спасти вашего сына… Может быть, это научит меня помочь моим детям… Но — могу ли я? Сумею ли?

Соколова. Я приду послезавтра утром — хорошо? Убедите вашего мужа выслушать меня спокойно…

Софья. Убедить мужа? (Тихо.) Что вы думаете об этом человеке? Это — очень дурной человек, да?

Соколова (спокойно). По всему, что я знаю о нём, — да, очень…

Софья (виновато улыбаясь). Мне сорок пять лет — я смешна и жалка, правда? Так спрашивать о человеке, с которым прожила всю жизнь, — глупо? У меня взрослые дети…

Соколова (мягко). Но давно ли вы почувствовали себя матерью?

Софья. О, мне было восемнадцать лет, когда…

Соколова. Я говорю о чувстве духовного родства с детьми…

(Софья испуганно смотрит в лицо ей и отрицательно качает головой, видимо, не понимая слов Соколовой.)

Соколова (после паузы). Простите меня, я расстроила вас…

Софья (тихо). Нет, не то…

Соколова (идёт). Один вопрос: ваш сын хотел поздороваться со мной, мне показалось — вы помешали тому… зачем?

Софья. Не знаю… Может быть, побоялась. Люди всегда так охотно обижают друг друга…

Соколова. Какие грустные глаза у него…

(Обе уходят. В столовой появляется Пётр, возбуждённый, смотрит вслед им. Входит Александр, в форме и в шапке.)

Александр (сердито). Отец дома?

Пётр. Уехал в клуб.

Александр. Где мать?

Пётр. Зачем тебе?

Александр (кричит). Что за вопрос?

Пётр (с досадой, но мягко). Ну, не ори! Какой ты странный…

Александр. Что?

Пётр. Зачем казаться хуже, чем есть?

Александр. Что за дерзости?! Я тебе уши надеру, осёл!

Пётр (отступая). Александр, послушай…

Софья (быстро входит). Оставь!

Александр (возмущённый). Он говорит мне дерзости!

Софья (взволнованно). Ты не имеешь права драться!

Пётр. Он, мама, хочет набить себе руку для практики по службе.

Александр. Слышите? Если вы не умеете воспитывать его, отцу нет времени, так должен я, по старшинству… Ступай вон, ты!

Пётр (уходя, с усмешкой). Иду, брат мой… милый мой брат…

Александр. Поговори ещё!.. Послушайте, мамаша, вы поставили меня в идиотское положение: я должен угостить товарищей, отпраздновать своё вступление в их среду, а где же деньги? Где деньги, спрашивается?

Федосья (идёт). Сонюшка, иди-ка…

Софья (тихо и мягко). Саша, денег нет! Всё, что можно было заложить, — заложено…

Александр. Но вы должны понять, что не могу же я брать взятки с первых дней службы!.. Вы обязаны избавить меня от этой необходимости, а не толкать к ней…

Софья (тихо, с тоской). Что же мне делать, что? Голубчик Саша…

Федосья. Сонюшка, там Люба плачет.

Александр. Мне надоели жалкие слова, я говорю серьёзно!

Федосья. Ты, басурман, сними шапку-то! Перед матерью надо как перед иконой стоять… а ты — ишь, выпялился!

Александр (срывая шапку). Уйди ты к…

Софья. Ты говоришь плохо, Александр! Ведь перед тобою — мать!

Александр. Нужно помнить не то, что вы моя мать, а что я — ваш сын — имею право на вашу помощь. Неужели вам непонятна ваша обязанность помочь мне встать на ноги? Необходимо по крайней мере двести рублей; от этого зависит ход моей службы, карьера, достойная дворянского имени и чести.

Софья (усмехаясь). Ты — умный, Саша! Ты очень убедительно говоришь…

Александр (возмущаясь). Нет, вы бросьте эти facons de parler… [церемонии, (франц.) – Ред.] Мне нужны деньги, а всё остальное, pardon, комедия!

Софья. Александр! Опомнись же… Где я возьму денег?

Александр. У дяди, это ясно!

Софья. Мы его обобрали уже… Мне стыдно просить.

Александр (со злой иронией). Как стойко вы защищаете интересы дяди Якова! Parole d'honneur [честное слово (франц.) – Ред.] — это может показаться подозрительным кому-нибудь…

Софья. Что? Что ты говоришь?..

Александр. Э, полноте! К чему тут драматический шёпот? Я — не мальчик…

Софья (с ужасом, тихо). На что ты намекнул?!

Александр. Какие там намёки! Я знаю — дядя не может отказать вам.

Софья. Почему? Саша, почему?

Александр (чувствуя, что он зарвался). Ну, вы это знаете…

Софья (вдруг, твёрдо). Тебе сказал отец? Неужели он сказал тебе?

Александр (успокоительно). Ну, да! Вы знаете — папа болтлив. Но ведь ничего страшного нет во всём этом… Какая женщина не увлекалась?..

Софья (гневно). Молчать!

(Александр испуганно встаёт. Он впервые видит гнев матери и удивлён.)

Софья. Твой отец… ты понимаешь…

Александр. Это мне не интересно…

Софья. Ты понимаешь — кто твой отец?

Александр (уходя). Нет, вы меня избавьте… у меня есть свои задачи…

Софья (стоит, точно каменная, с ужасом на лице смотрит в угол и спрашивает тихо). Это ты, господи? Твоя всесильная рука? За что же? За что?

Федосья. Чего он расходился, а? Сонюшка!

Софья (тихо и точно ребёнок). Няня… няня…

Федосья. Зачем, бишь, я пришла, Сонюшка… Вот, последненький мой…

(Идёт Пётр. У него лицо светлое, удивлённое, он как-то выпрямился.)

Пётр (осторожно подходя к матери). Мама, прости меня, я слышал, что говорила эта женщина… не всё, но слышал… ты не сердись…

Софья (глухо). Подожди…

Пётр (не замечая состояния матери, ходит по комнате, возбуждённый). Какая она величественная, а? Вот мать, да!

Софья. Как? Что ты сказал?

Пётр. Вот мать, сказал я. Точно из другого мира.

Софья (тихо). Это упрёк мне?

Пётр (быстро). Нет, мама, ей-богу, нет! Это я… так, просто…

Софья. Ты меня любишь?

Пётр (просто, думая о чём-то другом). Конечно, мама!

Софья (громко). За что?

Пётр (так же). Люблю, а за что — как это скажешь? Но какая она удивительная, не правда ли? Она — гордая, мама! Мама, познакомь меня с нею, мне так хочется быть знакомым с хорошими, с другими людьми.

Софья (печально). С другими, с хорошими?

Федосья. Не люблю я его, Александра-то!

Пётр (сконфужен). Ты, мама, неверно поняла… я не о тебе думал…

Софья. Милый мой мальчик — я заслужила… Куда вы? Что такое?

(Любовь ведёт под руку Якова, лицо у неё суровое, усталое. Яков взволнован, он умоляюще смотрит в лицо Любови. Видя их, Софья невольно встаёт.)

Яков (тихо). Тише, Люба, дорогая моя… ты оцени этот момент… ты задумала, я не знаю, право, что это будет… Вот, Соня, она ведёт меня… Петя, голубчик, на минуту уйди, прошу тебя…

Федосья. Опять этот выполз, ах какой! Сонюшка, Люба-то всё плачет, вот я зачем пришла…

Пётр (уходя, хмуро). Идём, нянька…

Яков. Мы должны поговорить… решить один вопрос, извини… Соня, она всё знает Люба… я говорил тебе — она всё поняла…

Софья (села. Глухо). Ну, что же, Люба… Ты… Чего ты хочешь…

Любовь (тихо). Мама, он мой отец?

Яков (тоже тихо). Нужно ответить, Соня.

Любовь. Это мой отец?

Софья (опуская голову, тихо). Я не могу сказать… ни — да, ни — нет…

(Все трое молчат. Любовь опустилась на пол, положила голову на колени матери. Яков стоит, держась за спинку стула. Потом говорят всё время тихо, как будто в доме кто-то умер.)

Софья. Я только так скажу: были в моей жизни светлые, чистые дни — это дни твоей любви, Яков…

Яков. Нашей любви…

Софья. Только однажды я была человеком, свободным от грязи, — во дни твоей любви.

Яков. Соня, нашей любви!..

Софья. Разве я тебя любила, если не пошла с тобой, когда ты звал? Я променяла любовь на привычку — вот и наказана за это…

Любовь (твёрдо). Мама, мой отец — он! Я это знаю.

Яков. Да, Соня. Она — знает!

Софья (осторожно лаская дочь). Пусть так… но что же дальше?

(Молчат.)

Федосья (улыбаясь, смотрит на них). Вот и побеседуйте дружненько…

Любовь (тихо, с отчаянием). Мама, зачем я урод?

Яков (ласково и грустно). Ты не должна бы помнить об этом в святую минуту, когда воскресла умершая любовь…

Любовь (холодно). Нет минуты, когда бы я не чувствовала своего уродства, отец!

Софья (медленно). И у меня нет теперь такой минуты…

Любовь. И разве это любовь воскресла, отец? Нет, это обнаружилась ошибка, может быть, и…

Яков (умоляюще). Не будь жестокой, Люба!

Софья. Ты думаешь, она не выстрадала права на это?

Любовь (тихо, печально). Мама, мама… как мне тебя жалко!

(Подавленно молчат.)

Федосья. А ты бы, Яша, смешное что рассказал… Помнишь, как, бывало, вы с Андрюшей Рязановым комедию играли… и Сонюшка тоже… ещё тогда Люба не родилась, а Надя корью болела… а полковник Бородулин, крёстный-то её, в ту пору…

Занавес
а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я