Васса Железнова (Горький Максим, 1935)

Третий акт

Тотчас после ухода Железновой. Прохор курит сигару. Людмила увлеченно ест бисквиты, макая их в блюдце с вареньем. Наталья — рядом с Рашелью, в руке — рюмка, Рашель — задумчива.

Прохор. Вот так и живем, Рашель, — беспокойно живем. Полиция обижает. (Хохочет.)

Рашель. Вы — уже городской голова?

Прохор. В мечтах побывал на этом пункте, а потом сообразил — на кой черт мне нужна обуза сия? Поживу лучше вольным казаком…

Наталья. Неверно это! Казак вы — не вольный. И от выборов отказались из трусости.

Прохор. Ужас, до чего Наталья любит обижать меня. И вообще — всех… Молодая, а уже — ведьма. Очень похожа… Мм-да! Однако она верно сказала — я человек осмотрительный. После смерти капитана…

Наталья. После смерти отца пошли слухи, что он отравился… Даже что мы отравили его, чтобы не позориться на суде.

Людмила. Глупости какие!

Прохор (беспокойно). Вот именно — глупости! И дело-то это паскудное прекращено было прокурором…

Наталья. За недоказанностью обвинения… А дядя испугался слухов, подумал — не выберут его в головы.

Прохор. Довольно, Натка!

Наталья. А следовало идти против слухов, против людей…

Прохор. Она — всегда вот так, — против!

Рашель (гладя руку Наталье). Так и надо!

Наталья. Рашель, если обвинение не доказано, это ведь еще не значит, что обвиняемый не виноват?

Рашель. Да, не значит.

Людмила. Разве так — против всех надо, Рашель? Разве нельзя жить…

Наталья. Дурой, как Людмила Железнова.

Людмила. Напрасно ругаешь, ведь я не рассержусь! Ой, Рашель, я как не люблю все это… злость и всякое такое…

Наталья. Она бисквиты с вареньем любит!

Людмила. А тебе завидно, что люблю? Ты злишься потому, что у тебя аппетита нет. Ела бы побольше, так не сердилась бы!

Прохор (поет). «Я не сержусь, хоть больно ноет грудь». Кроме бисквитов и всяких сладостей, Людмилка обожает что-нибудь военное и чтобы — с перьями, как у индейцев.

Людмила. И вовсе это неправда.

Прохор. Вот что, — давайте-ка пошлем к чертовой матери все это: семейность, прошлое и — все вообще. Сочиним маленький кавардак, покуда хозяйки нет! Я тебе, Рахиль, плясуна покажу, эх ты! Ахнешь! Ну-ка, Люда, зови Пятеркина…

Людмила. Вот это хорошо!

Прохор. С гитарой! (К Рашели.) Когда к сыну поедешь?

Рашель. Он далеко?

Прохор. Двадцать три версты, двадцать пять. Утешный человечек. Здоровьишко слабое, а — хорош!

Рашель. Бабушка не хочет отдавать его мне.

Прохор. Это она — правильно! Тебе сын — ни к чему, при твоей беглой жизни.

Рашель. А ты как думаешь, Ната?

Наталья. Требуй, чтоб отдала. Не будет отдавать — выкради!

Прохор. Ого!

Наталья. Да, да — выкради, увези, спрячь. Ты — видишь, какие мы все! Ты же видишь…

Рашель. Выкрасть… Увезти. Это я не могу сделать.

Наталья. Почему?

Рашель. У меня есть другое дело, более серьезное.

Наталья. Серьезнее сына? Да? Зачем же ты родила, если у тебя есть дело серьезнее? Зачем?

Рашель. Да, это моя ошибка!

Наталья. А — какое дело? То, о котором ты говорила… два года тому назад. Я — помню… Очень помню.

Рашель. Но — не веришь?

Наталья. Не верю.

Рашель. Это потому, что не понимаешь. А для меня — нет жизни вне этого дела. И пусть я потеряю… никогда не увижу Колю…

Прохор. Постой! Выкрасть — это дело! Это, Раха, замечательно! Ух, сестре — вилка в бок! Рашель, действуй! Мы с Наткой поможем тебе, честное слово. У меня есть Пятеркин — он все может.

Рашель. Перестаньте!

Прохор. Алешка Пятеркин? Да он — архиерея украдет, не то что мальчика!

Рашель. Играть моим сыном…

Прохор. Вот он, Пятеркин, храбрый воин — в обозе служил! Лешка, «птичку божию» делаем! Для заграницы, для Европы понял? Чтобы — безупречно! (Прохор берет из рук Пятеркина гитару, пробует строй.)

Людмила принесла бубен и балалайку, бубен дала сестре.

Девицы, с тихой грустью! Особенно — бубен! Он гудит, а не бухает…

Людмила. Знаем.

Прохор. Начали. (Запевает, как всегда, на «шестый глас», Людмила, Пятеркин — вторят.)

Птичка божия не знает

Ни заботы, ни труда.

Птичка жить нам не мешает

Никак и никогда!

Долгу ночь на ветке дремлет,

Солнце красное взойдет —

Птичка гласу бога внемлет,

Встрепенется и поет:

— Барыня, барыня!

Сударыня барыня!

Ты скажи нам, барыня,

Чего тебе надобно?

Лешка! Дергай! Делай! Зверски делай! Дико! И — эх ты-и!

Шла барыня из Ростова

Поглядеть на Льва Толстого,

А барыня из Орла —

Неизвестно куда шла!

Барыня…

Пятеркин пляшет «барыню» отлично и смешно. Людмила поет увлеченно. Прохор — в восторге. Наталья механически бьет в бубен и смотрит на Рашель. Рашель сидит, как во сне.

У барыни есть дела,

За границу ездила.

В славном городе Париже

Ей француз попался рыжий.

Барыня…

Наталья. Довольно!

Прохор. Почему?

Наталья. Не хочу.

Людмила. Фу, какая капризная!

Рашель встала, отошла прочь; Наталья не спеша — за ней; остановились у окна.

Наталья. Ну что?

Рашель. Ужасно.

Наталья. Я бы убила сына, но не оставила здесь.

Рашель (обняла ее за плечи). Не могу я увезти его… за границу без помощи Вассы Борисовны.

Наталья. Дядя устроит. Он рад чем-нибудь ударить мать. Выкрадет — спрячем. Потом переправим к тебе.

Рашель. Куда? Я не знаю, где буду жить. Если удастся вернуться в Швейцарию — проживу там несколько недель… Мне нужно жить в России. У меня нет возможности воспитывать Колю. А там, в Лозанне, у сестры — хорошо было бы…

Прохор (остановил Пятеркина, кричит). Не понравилось?

Рашель. Нет.

Прохор. Не чувствуешь искусства!

Рашель. И поете вы нестерпимо…

Прохор. Виноват. По линии выпивки, а также игры в преферанс — почти непобедим, но к пению — не приспособлен природой. Душа — мягкая, а горло — сухое, хрустит. Пятеркин — ступай вон, бездарная личность, не понравились мы! Рашель, идем ко мне, я тебе коллекцию замков покажу.

Рашель. Я видела ее.

Прохор. Когда? Ты теперь посмотри! У меня тридцать семь амбарных, четыре крепостных, сорок два сундучных с музыкой. Этого ты нигде не увидишь. И — кроме того, идем! Два слова скажу… Важных. (Берет ее под руку, уводит, она следует за ним неохотно.)

Наталья (посмотрев на сестру). Ты что?

Людмила. Ничего. Спать хочется.

Наталья. Иди.

Людмила. Скучно. Плакать хочется.

Наталья. Иди, ляг, поплачь и усни.

Людмила. Так всегда бывает. Дождусь Васи, я не люблю, когда ее дома нет.

Наталья. Ты все чаще ее называешь Васей.

Людмила. Потому что люблю, а ты не любишь.

Наталья. А я — не люблю.

Людмила. Она это знает.

Наталья. Да, еще бы не знать.

Людмила. А ты на нее похожа, похожа!

Наталья. За то мы и не любим друг друга.

Людмила. Она тебя любит.

Наталья. Мучить любит.

Людмила. Ты сама ее мучаешь.

Наталья. Ну и я.

Людмила. Какая ты… глупая! И дядя тоже глупый — советует украсть Колю.

Наталья. Ты об этом не говори матери.

Людмила. Конечно — скажу.

Наталья. Зачем?

Людмила. Нет, не буду расстраивать, не скажу.

Наталья (вздохнув). Блаженная ты у нас… Выродок. Ни на кого не похожа.

Васса (входит). Что это — ругаетесь?

Людмила. Нет, просто разговариваем.

Васса. Крупно разговариваете. Прохор сигару курил — сколько раз просила не курить сигар у меня. Наталья, кажется, слишком выпила.

Наталья. Еще держусь на ногах.

Васса (наливая портвейн). Чай холодный? Налейте мне.

Наталья наливает.

Семьсот рублей как в печку бросила. Везде — взяточники. Продажные души. Что вы тут делали?

Наталья. Чай пили.

Людмила. Пятеркин плясал. Дядя уговаривал Рашель украсть Колю.

Васса. Ишь какой забавник! А — она что?

Людмила. Не согласилась. Она стала скучная. Хуже стала, чем была. Неприятная. Умные — все неприятные.

Васса. Так. А я, по-твоему, — дура?

Людмила. Ты — не дура, не умная, а просто человеческая женщина.

Васса. Уже и не знаю, что это значит? Хуже дуры? Ну, пусть будет так — человеческая женщина. Отнеси самовар, скажи, чтобы подогрели. Наталья — хочешь за границу съездить?

Наталья. Да, хочу. Вы это знаете.

Васса. Можешь. Возьмешь Анну.

Наталья. С Анной — не поеду.

Васса. Почему?

Наталья. Она мне и здесь надоела.

Васса. Одну — не пущу. Эх, девка…

Наталья. Да.

Васса. Нет у меня времени поговорить с тобой.

Наталья. А Кольку воспитывать — найдете время?

Васса. Ему — мало надо.

Наталья. Нет, больше, чем мне.

Васса. Поезжай с Анной, Федора увидишь.

Наталья. Это меня не соблазняет.

Васса(орет). Дьявол! Молчать!

Наталья. Хорошо… Молчу.

Рашель (входит). Что это вы?..

Васса. Да, да — зря крикнула. Зря. Разволновали меня, даже сердце колет… Ну что, Рашель? Прохор предлагал украсть Колю?

Рашель. Он выпивши.

Васса. Он и трезвый — может… Вы, девицы, шли бы спать, поздновато, а?

Людмила. А — ужинать?

Васса. Про ужин я забыла. Пить хочу. Пить, горячего чаю. Ну, идите, пусть накрывают на стол. Что, Рашель, как?

Рашель. Слушайте-ка, Васса Борисовна, отдайте сына, я его отправлю за границу…

Васса. Снова, значит, спорить хочешь? Нет, не отдам!

Рашель. Я совершенно не могу себе представить, что вы будете делать с ним? Как воспитывать?

Васса. Не беспокойся, сумеем. Мы люди оседлые. У нас деньги есть. Наймем самых лучших учительниц, профессоров… Выучим.

Рашель. Выучите не тому, что должен знать честный человек. Жить Коля будет в этом доме с балалайками, с гитарами, с жирной пищей, полупьяным Прохором Храповым, с двумя девицами: одна — полудитя, другая — слишком озлоблена. Васса Борисовна, я неплохо знаю ваш класс и здесь, в России, и за границей, — это безнадежно больной класс! Живете вы автоматически, в плену хозяйств, подчиняясь силе вещей, не вами созданных. Живете, презирая, ненавидя друг друга и не ставя перед собой вопроса — зачем живете, кому вы нужны?.. Даже лучшие, наиболее умные люди ваши живут только из отвращения к смерти, из страха перед ней.

Васса. Все пропела? Ну — отдохни, послушай меня. Чего не понимаю я в тебе — так это вот чего: как это выходит, что смелый твой умишко и слеп и хром, когда ты о жизни говоришь? Класс, класс. Милая, Гурий Кротких — управляющий пароходством моим — насчет класса лучше твоего понимает: революции тогда законны, когда они этому дурацкому классу полезны. А ты о какой-то беззаконной революции толкуешь… о надземной какой-то. У Кротких — дело ясно: социалисты должны соединить рабочих для интереса промышленности, торговли. Вот как он предлагает, и это — правильно! Он не дурак… в этом, а вообще в делах еще глуп.

Рашель. Его фамилия — Кротких? Ну вот, сообразно его фамилии он и проповедует воспитание пролетариев кроткими. Он — не один такой. Такие — весьма часто встречаются. И, как верным рабам вашим, вы позволяете им подниматься довольно высоко…

Васса. Ты пойми — мне, Вассе Храповой, дела нет до класса этого. Издыхает, говоришь? Меня это не касается, я — здорова. Мое дело — в моих руках. И никто мне помешать не может, и застращать меня ничем нельзя. На мой век всего хватит, и внуку очень много я накоплю. Вот и весь мой разговор, вся премудрость. А Колю я тебе не отдам. Давай — кончим! Ужинать пора. Устала я.

Рашель. Не буду я ужинать. Противен мне хлеб ваш… Где я могу отдохнуть?

Васса. Иди. Наталья укажет. (Поднимается со стула с трудом. Снова села, зовет.) Анна!

Ответа нет.

Хлеб мой противен ей… Кто посмел бы сказать мне этак? Ух… язва! (Звонит.)

Поля. Вы звонили?

Васса. Черт из-под печки. Где Анна?

Поля. У барышень.

Васса. Позови. (Сидит, прислушиваясь к чему-то, щупает шею, покашливает.)

Входит Анна.

Что тут было без меня?

Анна. Прохор Борисович предложил выкрасть Колю.

Васса. Сам предложил?

Анна. Да. Сначала сказал: «Правильно — тебе сын ни к чему», а потом вдруг обрадовался. «Это, говорит, сестре вилка в бок».

Васса. А как Наталья?

Анна. Это она предложила выкрасть…

Васса. Путаешь! Врешь!

Анна. Я — не путаю, так было: когда Рашель Моисеевна сказала, что вы Колю оставляете за собой, Прохор Борисович сказал: «Правильно», а когда Наташа предложила: «Выкради», так и он тоже…

Васса. Так. Ему — только бы укусить меня. Хоть за пятку, да укусить.

Анна. «У меня, говорит, Пятеркин не то что ребенка — архиерея украсть может».

Васса. Вредная собака — Пятеркин этот…

Анна. Совершенно гнусный раб! Ни чести, ни совести. И — такой дерзкий, такой жесткий…

Васса. Смягчим.

Анна. Нездоровится вам?

Васса. А — что?

Анна. Лицо такое.

Васса. Дочери — ничего не заметили в лице. Ладно. За границу поедешь, Анна.

Анна (изумленно). Я?

Васса. Ты. С Натальей. А может, и одна.

Анна. Господи, как я рада! Даже и благодарить вас… нет слов!

Васса. И не надо. Ты — заслужила. Ты никогда не врешь мне?

Анна. Никогда.

Васса. Ну то-то… Федору письмо отвезешь. Наталье письмо — не показывай. Тотчас напишешь мне — как Федор. Врачей спроси. Немецкий язык помнишь?

Анна. Да, да, помню.

Васса. Ну вот… Если Федор плох — дождешься конца. Впрочем, после поговорим об этом, обо всем. А теперь — вот что; пойдешь в жандармское управление, спросишь полковника Попова. Обязательно его найди! Чтобы вызвали. Скажи — спешное и важное дело.

Анна. Васса Борисовна…

Васса. Ты — слушай! Скажешь ему, что ко мне приехала из-за границы Рахиль Топаз, эмигрантка. Он знает — кто это. Он ее арестовывал. И что если нужно снова арестовать ее, так пусть арестуют на улице, а в мой дом — не приходят. Поняла?

Анна. Да, только… как же?

Васса. Ты — слушай, слушай! Если придут в дом, так будет ясно, что выдала ее ты. Или — я. И не хочу я, чтоб снова по городу слухи дурацкие пошли. Ну, поняла?

Анна. Я — не могу…

Васса (удивлена). Не можешь? Почему?

Анна. Не могу решиться.

Васса. Жалко? А Колю — не жалко? Ее все равно арестуют, не завтра, так послезавтра. Что ж ты отказываешься услужить мне? Странно! И — не верю!

Анна. Да — нет же, господи боже мой! Я за вас жизнь отдам! А за что я буду жалеть еврейку эту? Вы знаете — она меня презирала.

Васса (подозрительно). Чего же ты бормочешь, а? Не понимаю!

Анна. Боюсь я ночью идти к ним, к жандармам.

Васса. Ну, вот глупости какие… Что они — сожрут тебя? (Смотрит на часы.) А пожалуй, верно — время позднее. Попов где-нибудь в карты играет. Ладно. Ты это завтра утром сделаешь. Пораньше — часов в семь. Настоишь, чтобы разбудили его.

Анна. Вот — уж благодарю вас… (Хватает руку, целует.)

Васса (отирая руку об юбку). Дуреха, даже вспотела, — капает с лица-то у тебя…

Анна вытирает лицо.

Рашель все пугает меня, квакает: класс, класс! Какой класс? Это я — класс! Меня она и ненавидит. Да. Меня. Сына увела, как цыган — коня. Ну — а внука не получит, нет! (Замолчала, думает.) Что-то мне нездоровится. Устала, что ли… Завари малины!

Людмила. Вася, ужинать!

Васса. Любишь ты поесть…

Людмила. Да, люблю! Очень.

Васса. А я тебе приятное приготовила… Не для еды, а для жизни.

Людмила. Ты — всегда…

Васса. Решила: покупаю у старухи Кугушевой дом — вот садик-то наш разрастется, а?

Людмила. Мамочка, ой, как хорошо!

Васса. То-то! Молодой князек, видно, в карты проигрался…

Людмила. Хорошо как! Господи…

Васса. Спешно продает княгиня. Завтра задаток внесу. Вот тебе и праздник.

Людмила. Когда ты это успеваешь? Идем, идем ужинать.

Васса. Я — не хочу, нездоровится мне. Сейчас напьюсь малины и лягу. Ужинайте без меня!

Людмила. А — чай?

Васса. Да, самовар подайте сюда, пить хочу. Рашель там?

Людмила. Заперлась в желтой комнате, тоже не хочет ужинать. Какая она неприятная стала. Важная!

Васса. Ну иди, Людка, иди… (Осталась одна. Двигается по комнате осторожно, как по льду, придерживаясь за спинки стульев, покашливает, урчит.) Дела… Растут дела… (Хочет сесть, но не решается. Стоит спиной к двери.) Доктора, что ли, позвать?

Пятеркин, выпивший, встрепанный еще больше, волосы — дыбом, показывает хозяйке язык, делает страшную рожу. Взял гитару, задел басовую струну.

(Вздрогнув.) Ох… Что это? Кто… Чего тебе?

Пятеркин. З-за гитарой…

Васса. Пошел вон, черт…

Пятеркин. Иду. А как же?.. Я — не собака, в барских комнатах не живу.

Васса. Дурак… какой… черт… (Грузно садится на тахту, хочет расстегнуть ворот кофты, валится на бок.)

Несколько секунд тишина.

Анна (поднос в руках, на подносе — чайник, чашки). В спальню отнести? (Постояла, ожидая ответа. Поднос в руках ее дрожит, дребезжит чашка. Осторожно поставила поднос на стол, наклонилась, взглянула в лицо. Моментально выпрямилась, громко шепчет.) Господи, господи… Васса Борисовна… Вы — что? (Прислушалась, бросилась к рабочему столу, открыла один ящик. Роется, нашла деньги, сует за пазуху себе. Открыла шкатулку на столе, там тоже деньги, прячет их, нашла ключи, прячет их в карман, крышка шкатулки звучно хлопает. Анна бежит прочь из комнаты.)

Пауза. Наталья быстро входит, за ней — Прохор. Постепенно являются: Анна, Поля, Пятеркин.

Наталья (щупает рукой лицо матери; ненужно громко говорит). Умерла.

Прохор. Ух ты… Железнов — в одночасье, теперь — она! Опять начнет город чепуху молоть… Ф-фу… Вот уж… Черт…

Наталья. Молчите!

Прохор. Что там молчать! Ната, нужно за Анной следить. Ключи нужно. Ключ от сейфа. Она все знает, Анна! Погляди в кармане юбки, нет ли ключа…

Наталья. Не хочу. Уйдите.

Прохор. Ну да, уйду, как же!

Анна (в слезах). Наталья Сергеевна — Людочка в обмороке…

Наталья. Позвони доктору…

Анна. Позвонила. Господи, что делать будем?

Прохор. Ключи — где? От сейфа ключ?

Наталья. Рашель — сказали?

Анна. Надо ли говорить ей, Наталья Сергеевна?

Наталья. Вы… сволочь!(Быстро ушла.)

Анна (всхлипнув). За что-о?

Прохор. Ну, ты… не тово, не раскисай! Ключ от сейфа! Где?

Анна. Прохор Борисович, я — не забудьте — тринадцать лет, верой, правдой… (Шарит в юбке Вассы.)

Прохор. Получишь сколько стоишь…

Анна. Всю молодость мою отдала вам. Вот он, ключ!

Прохор (идет к сейфу, говоря Пятеркину). Лешка, не пускай никого… Постой… Что такое? (С явной радостью.) Да ведь я опекуном несовершеннолетних буду! Черт те взял! Чего же это я? А? (Усмехается, глядя на Анну.) Пошла вон, Анка! Конец твоей кошкиной жизни! Иди к чертям! Завтра же! Надоела ты мне, наушница, надоела, стервоза!

Анна. Прохор Борисович, покаетесь! Напрасно вы это…

Прохор. Иди, иди! Ты свое получила, наворовала — довольно! Марш!

Анна. Нет, позвольте! Я имею кое-что…

Прохор. Да, да! Имеешь, знаю! О том и говорю…

Рашель, Наталья.

Рашель (Прохору, который роется в бумагах на столе.) Воруете?

Прохор. Зачем? Свое — берем.

Поля ведет Людмилу.

Людмила (вырвалась, бросается на тахту). Мама! Ма-ама!

Рашель. Свое! Что у вас — свое?

Занавес
1936
а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я