Лелея своё гражданство в царстве не от мира сего, они перестали связывать какие-либо надежды с империей, казавшейся слишком сильной, чтобы с нею бороться, и слишком погрязшей в пороках, чтобы её обращать, – с империей, чьи институты, итог и гордость многих столетий язычества, возводили свои полномочия к воле богов, которых христиане почитали бесами; с империей, из века в век
обагрявшей свои руки кровью святых мучеников, не имевшей надежды ни переродиться, ни избежать своего гибельного предопределения.