Глава 4
Кнут принес прозрачную густую вонючую мазь от комаров, наверное просто напалм. И еще две немаркированные бутылки, заткнутые пробками, с прозрачной жидкостью, пахнущей сивушными маслами, — точно напалм. С наступлением утра солнце стало светить ярче и подул ветер, от которого засвистело в печной трубе. Тени облаков скользили по пустынному, монотонному волнистому пейзажу, как стада оленей, на несколько секунд окрашивая светло-зеленые островки растительности в темный цвет, гася солнечные блики на маленьких озерцах вдали и отблески породы на оголенных скалах. Это было похоже на неожиданно раздавшийся глубокий бас в песне, которую поют высокие голоса. Ну что же, все равно песня минорная.
— Мама сказала, что рада пригласить тебя на собрание в молельном доме, — сказал мальчик и уселся за стол напротив меня.
— Вот как? — произнес я, проводя рукой по бутылке.
Я снова заткнул ее пробкой, не сняв пробы. Разминка. Пробку надо вынуть, тогда напиток станет лучше. Или хуже.
— Она думает, тебя можно спасти.
— А ты так не думаешь?
— Я не думаю, что ты хочешь быть спасенным.
Я встал и подошел к окошку. Олень вернулся. Когда я заметил его утром, то почувствовал облегчение. Волк. Их ведь уничтожили в Норвегии, верно?
— Мой дед проектировал церкви, — сказал я. — Он был архитектором. Но он не верил в Бога. Он считал, что когда мы умираем, то умираем совсем. Я больше верю в это.
— Он и в Иисуса не верил?
— Раз он не верил в Бога, вряд ли он верил в Божьего Сына, Кнут.
— Понимаю.
— Ты понимаешь. И что дальше?
— И тогда он будет гореть.
Я хмыкнул:
— В таком случае он уже давненько горит: он умер, когда мне было девятнадцать. А тебе не кажется, что это немного несправедливо? Бассе был хорошим человеком, он помогал людям, нуждавшимся в помощи, а этого я не могу сказать о многих знакомых мне христианах. И если бы я мог быть хоть вполовину так хорош, как мой дедушка…
Я заморгал. Глаза жгло, в них мелькали белые точки. Неужели это все солнце, пытающееся прожечь дыру в моей роговице? Неужели посреди лета у меня начнется снежная слепота?
— Мой дедушка говорит, что добрые поступки не помогают, Ульф. Твой дедушка сейчас горит, и скоро наступит твоя очередь.
— Хм. Значит, ты утверждаешь, что если я пойду на это собрание и приму Иисуса и этого твоего Лестадиуса, то попаду в рай, даже если никогда ничем не помогу ни одной живой душе?
Мальчишка почесал рыжую шевелюру:
— Да-а-а-а. Во всяком случае, если ты примешь учение Лингена.
— А что, существуют разные учения?
— Есть младоперворожденные в Альте, люндбергианцы в Южном Тромсе, старые лестадианцы в Америке и…
— И все они будут гореть?
— Так говорит дедушка.
— Судя по всему, в раю будет просторно. А ты не думал, что если бы мы с тобой поменялись дедушками, то ты наверняка был бы атеистом, а я лестадианцем? И тогда гореть предстояло бы тебе?
— Может быть. Но к счастью, гореть будешь ты, Ульф.
Я вздохнул. В здешних местах было что-то первозданное. Словно ничего не должно было и не могло произойти, словно неизменность была естественной.
— Слушай, Ульф…
— Да?
— Ты скучаешь по папе?
— Нет.
Кнут застыл:
— Он что, не был хорошим?
— Думаю, был. Но дети хорошо умеют забывать.
— А так можно? — тихо спросил он. — Не скучать по папе?
Я посмотрел на него:
— Думаю, да.
И зевнул. Плечо болело. Мне надо было выпить.
— Ты правда совсем один, Ульф? У тебя совсем никого нет?
Я задумался. Мне и в самом деле пришлось задуматься. О господи.
Я покачал головой.
— Угадай, о ком я думаю, Ульф.
— О папе и дедушке?
— Нет, — ответил он. — Я думаю о Ристиинне.
Я не стал спрашивать, как я мог это угадать. Мой язык был похож на высохшую губку, но выпить можно будет только после того, как он выговорится и уйдет. Он даже принес мне сдачу.
— И кто такая эта Ристиинна?
— Она учится в пятом классе. У нее длинные золотистые волосы. Она в летнем лагере в Каутокейно. На самом деле мы тоже должны были быть там.
— Что это за лагерь?
— Лагерь как лагерь.
— И что вы там делаете?
— Мы, дети, играем. Когда нет встреч и проповедей, конечно. Но в этот раз Рогер спросит у Ристиинны, хочет ли она стать его девушкой. И может быть, они поцелуются.
— Значит, целоваться — это не грех?
Кнут склонил голову набок и прищурил один глаз:
— Я не знаю. Перед тем как она уехала, я сказал, что люблю ее.
— Любишь, вот так прямо?
— Да. — Он подался вперед и, глядя вдаль, прошептал с придыханием: — «Я люблю тебя, Ристиинна». — Мальчишка снова посмотрел на меня. — Это было ошибкой?
Я улыбнулся:
— Ни в коем случае. Что она ответила?
— «Вот как».
— Она ответила «вот как»?
— Да. Как думаешь, что это значит, Ульф?
— Ну, как сказать. Конечно, это может значить, что для нее это чересчур. «Люблю» — очень сильное слово. Но это может означать, что она подумает над твоими словами.
— Считаешь, у меня есть шанс?
— Безусловно.
— Несмотря на то, что у меня есть шрам?
— Что еще за шрам?
Он отлепил пластырь ото лба. На бледном кусочке кожи все еще виднелись следы швов.
— Что случилось?
— Упал на лестнице.
— Скажи ей, что ты бодался с оленем, что вы боролись за территорию. И что ты, разумеется, победил.
— Ты спятил? Она ни за что не поверит!
— Ну да, потому что это всего лишь шутка. Девчонки любят мальчишек, которые умеют шутить.
Он почесал верхнюю губу:
— Ты сейчас не врешь, Ульф?
— Послушай. Даже если у тебя не будет шансов именно с этой Ристиинной именно этим летом, то будут другие Ристиинны и другие лета. У тебя будет полно девчонок.
— Почему?
— Почему?
Я измерил его взглядом. Кажется, он низковат для своего возраста? По сравнению с ростом мозгов у него было много. Рыжие волосы и веснушки, возможно, не будут достоинствами в глазах дам, но ведь это мода, которая приходит и уходит.
— Ну, если ты спрашиваешь меня, то я бы сказал, что ты — ответ Финнмарка на Мика Джаггера.
— Чего-о?
— На Джеймса Бонда.
Он непонимающе уставился на меня.
— На Пола Маккартни? — сделал я еще одну попытку.
Реакции не было.
— Битлз. «She loves you, yeah-yeah-yeah».
— Не очень-то из тебя хороший певец, Ульф.
— Это точно. — Я открыл топку печи, сунул в нее влажную тряпку и натер мокрым пеплом блестящий прицел на винтовке. — А почему ты не в летнем лагере?
— Папа на ловле сайды, мы должны его дождаться.
Что-то случилось, какая-то морщинка в уголке губ, что-то не так. Что-то, о чем я решил не спрашивать. Я посмотрел на прицел. Теперь, надеюсь, он не будет отражать солнечные лучи, и когда они придут, то не поймут, что я лежу и целюсь в них.
— Давай выйдем на улицу, — предложил я.
Ветер сдул комаров, и мы сели на солнышке у стены. Когда мы показались, олень отошел подальше. Кнут захватил с собой нож и веточку и тут же начал ее строгать.
Конец ознакомительного фрагмента.
