Последний выдох

Тим Пауэрс, 1995

Существует магический способ получить бессмертие, поедая призраков, глотая последний выдох. И существуют силы, живущие этим. Кути понятия не имел, чем обернется его бунт. Разбив бюст Данте, мальчик находит пробирку с духом легендарного ученого – призраком Томаса Эдисона. За ними начинают охотиться и призраки, и люди. Салливан пытается убежать от воспоминаний. Он узнаёт, что призрак его отца в опасности, и решает помочь. Доктор Элизелд испытывает вину за смерть пациента и ищет способ искупления. Роковые события сводят их вместе, чтобы раскрыть преступление и подарить покой умершим. Книга содержит ненормативную лексику

Оглавление

Из серии: Fanzon. Большая фантастика

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Последний выдох предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Tim Powers

EXPIRATION DATE

Copyright © 1995 by Tim Powers

Серия «Большая фантастика»

Оформление серии Андрея Саукова

Дизайн серии и иллюстрации на форзаце и нахзаце Василия Половцева

Иллюстрация на переплете Анны Пантюшиной

© А. Гришин, Е. Рябцева, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Брендану и Регине Пауэрс,

чудесным друзьям и родственникам

И с глубокой благодарностью Крису Арене, Скоту Армстронгу, Глории Бэтсфорд, Брайану Билби, Джиму Блейлоку, Филу Дику, Аарону Дитриху, Майку Донохью, Энтони Фостеру, Кендаллу Гармону, Тому Гилкристу, Джаку Гринспону, Кену Лопесу, Джо Мачуге, Эду Макки, Денни Мейеру, Крису Миллеру, Дину Муди, Дейву Морану, Дэвиду Перри, Серене Пауэрс, Сэму Раймеру, Меган Робб, Рэндалу Роббу, Роджеру Роче, Лью Шайнеру, Фреду Спичеру, Кейт Сэндборн, Рою Сквайерсу, Кирстен Тайерни, Эду и Пат Томас и Дэну Вланте…

И с признательностью Арту, Биллу, Бобу, Дейву, Деннису, Дугу, Фрэнку, Грегу, Джейн, Джоди Джо, Джоэлу, Маку, Марио, Майклу, Нику, Пегги, Ричу, Тому, Уильяму и всем прочим участникам банды «1924» — и в особенности Чарли.

Книга первая

Открой золотые ворота

ТРЕНТОН, НЬЮ-ДЖЕРСИ — Томас А. Эдисон, изобретатель электрической лампочки, среди бесчисленных знаков мирового признания которого названные в его честь город в Нью-Джерси и колледж, получил диплом об окончании колледжа — в воскресенье, спустя 61 год после смерти.

Колледж Томаса Эдисона штата Нью-Джерси присвоил своему тезке степень бакалавра наук за достижения при жизни.

Ассошиэйтед пресс,понедельник, 26 октября 1992 г.

Глава 1

— На что мне безумцы? — сказала Алиса.

— Ничего не поделаешь, — возразил Кот. — Все мы здесь не в своем уме — и ты, и я.

— Откуда вы знаете, что я не в своем уме? — спросила Алиса.

— Конечно не в своем, — ответил Кот. — Иначе как бы ты здесь оказалась?

Льюис Кэрролл.Алиса в Стране чудес[1]

Когда он был маленьким, лет четырех-пяти, в гостиной всегда было сумрачно, как в церкви, большие окна закрывали плотные гардины, и повсюду громоздилась тяжелая темная деревянная мебель, украшенная резными стилизованными листьями, гроздьями и когтистыми лапами. Сейчас гардины поснимали, и Кути видел через окно газон — в свете раннего вечера скорее золотой, чем зеленый, и пересеченный длинными тенями сикомор, — гостиная была теперь выкрашена белой краской, и из мебели там имелись лишь белые деревянные креслица и кофейный столик со стеклянной столешницей.

Камин тоже был теперь белым, но на полке все еще стоял старый черный бюст Данте, единственная реликвия, отражавшая прежний вкус его родителей. Он долго называл его Данте Офигели.

Кути наклонился со стула и зажег торшер. Слева от него привалился к входной двери его голубой нейлоновый рюкзак, а повыше перед ним блестели похожие на черные оливки глаза Данте. Кути вдруг подскочил с кресла и метнулся к камину.

Он знал, что прикасаться к Данте запрещено. Это было правилом, которое он всегда знал и без труда соблюдал. Теперь, в одиннадцать лет, он уже не считал, что выкрашенные черной краской голова и плечи — это всего лишь вершина маленького тела, спрятанного в кирпичном портале камина, и за эти дни сообразил, что странные звуки, будившие его по ночам, это всего лишь шорох веток за окном, а не бормотание Данте в пустой гостиной ночь напролет, — но эта хмурая харя с впалыми щеками оставалась такой же противной, как и прежде, и все выпуклые места блестели, как будто люди несколько поколений только тем и занимались, что натирали их.

Кути дотянулся и потрогал нос.

Ничего не случилось. Нос был холодным и скользким. Кути взял бюст одной рукой за подбородок, второй за затылок и, аккуратно опустив его, поставил на белый каменный барьер топки.

Он сидел, скрестив ноги, перед камином и вспоминал, как Сидни Гринстрит в «Мальтийском соколе» ковырял перочинным ножом выкрашенную в черный цвет статуэтку птицы; Кути не представлял себе, что может оказаться внутри головы Данте, и решил, что проще всего будет разбить ее, чтобы выяснить это. Он только что взглянул на некрашеную нижнюю сторону бюста и выяснил, что это всего лишь гипс.

Но разбить его значило сделать бесповоротный шаг.

Он уложил в рюкзак рубашки, носки, белье, свитер, куртку и бейсболку, в кармане у него было почти триста долларов двадцатками и швейцарский ножик, но не мог сбежать, пока не разобьет бюст Данте.

Разбить и забрать то, что в нем окажется. Он рассчитывал найти золото, скажем, крюгерранды[2] или маленькие плоские слитки, похожие на домино.

Тут ему пришло в голову, что, даже если бюст не содержит ничего, кроме гипса, и столь же бесполезен, как та черная птица, которую добыл Гринстрит, его все равно необходимо разбить. Данте был… ну… флагом, эмблемой, тотемом всего того, во что родители все время старались превратить Кути.

Дрожащими пальцами он толкнул бюст. Он глухо стукнулся о камень, но не разбился, и теперь лежал, уставившись взглядом в потолок.

Кути выдохнул, ощущая одновременно и облегчение, и разочарование.

Поганая мумия, думал он. Медитация и широкий туннель, по которому души плывут к пресловутому белому свету. У его родителей было много картинок, связанных со всем этим. Пирамиды и Книга Тота, и реинкарнация, и послания от каких-то «древних душ» под названием махатмы.

Махатмы давно померли, но, похоже, постоянно болтались где-то рядом, чтобы поучать, как сделаться правильным мертвецом вроде них. И при этом они были скрытными — Кути ни разу не удалось увидеть никого из них, даже когда он неподвижно сидел несколько часов и упорно старался выгнать из сознания любые мысли, а его родители лишь уверяли, что краем глаза замечали этих старичков, которые, судя по всему, поспешно смывались за дверь в кухню, как только к ним пытались приглядеться как следует. По большей части их присутствие можно было определить лишь по тому, как они все переставляли — книги на полках, чашки в кухне. Если оставить в ящике комода горсть мелочи, монеты обязательно оказывались собранными в столбики. Иногда по порядку дат чеканки.

Примерно в том же возрасте, когда его друзья стали подозревать, что Санта-Клауса не существует, Кути разуверился в махатмах и тому подобном: позднее его прямо-таки потрясло, когда в школе он узнал, что давным-давно на свете и в самом деле жил такой тип по имени Махатма Ганди, но один приятель, который видел кинофильм «Ганди», объяснил, что это был самый обычный человек, индийский политик, очень тощий, всегда одетый в какие-то подгузники.

Кути не разрешали смотреть кино… или телевизор и даже есть мясо, так что ему приходилось тайком бегать в «Макдоналдс» за бигмаком, а потом жевать резинку, чтобы отбить запах.

Кути хотел стать астрономом, когда вырастет, но родители и мысли не допускали о том, чтобы отправить его в колледж. Он не был уверен даже в том, что ему разрешат доучиться все четыре года в старших классах. Родители говорили ему, что он чела, как и они, и что его долг в жизни — м-м-м, это так просто и не скажешь — поладить с этими мертвецами. Стать для них «новым Кришнамурти» — нести их слово миру. Готовиться к тому, чтобы, когда помрешь, оказаться в этом туннеле.

А до тех пор никакого телевидения, или кино, или мяса, а когда вырастет, ему не суждено было жениться или даже вести половую жизнь — не из-за СПИДа, а потому, что махатмы этого не одобряли. Еще бы, думал он, чего от них еще ждать-то, если они мертвы и, очевидно, носят подгузники и все время заняты перекладыванием чужих кофейных чашек.

Но самую большую подлянку родители подложили ему в тот день, когда он появился на свет — они назвали его в честь одного из этих самых махатм, мертвеца по имени Кут Хуми. Расти с именем Кут Хуми Парганас и неизбежным прозвищем Кути — вошь было… да, видел он множество толстяков и заик, которых в школе безжалостно дразнили, но всегда жалел, что не мог поменяться ни с кем из них местами, взяв в придачу имя вроде Стива, или Джима, или Билла.

Он двумя руками поднял Данте на высоту дюйма в четыре и выпустил. Бах! Но бюст вновь не разбился.

Он не сомневался, что родители поклонялись этой штуке. Бывало, вечерами, уже отправившись в постель, когда ему вроде бы полагалось спать, он прокрадывался обратно и, заглядывая через щелку в гостиную, видел, как они кланялись перед нею и что-то бормотали, а в определенные дни — на Рождество, например, и Хеллоуин, с которого прошло чуть больше недели, — мать вязала для Данте крохотные шапочки и шарфики. Она обязательно надевала на него новые, ни в коем случае не прошлогодние, хотя и хранила все, что связала раньше.

И еще родители всегда убеждали Кути — излишне нервно, как ему казалось, что предыдущего хозяина дома по чистой случайности звали Дон Тей (иногда они говорили Ом Тей), и поэтому по ночам то и дело звонят какие-то пьяницы или сумасшедшие, и можно подумать, будто они хотят поговорить со статуей.

«Терминатор-2», «Пи-Ви» по телевизору, «Братья Марио» и «Тетрис» на «Нинтендо». Бигмак и иногда, тайком, «Мальборо». Рано или поздно колледж и, может быть, даже школу удастся закончить. Астрономия. Друзья. И тому подобное — с одной стороны.

Раджма, кхатте чхоле, масур-дал, мунг-дал, чана-дал — все это фасоль, приготовленная чуть-чуть по-разному. С другой стороны. И вдобавок махатмы, создание какого-то нового теологического ордена (вместо учебы в колледже) и никаких подружек.

Как будто у него была такая возможность.

«Тебе не нравится, что Мелвин прикоснулся к тебе, и на тебя переползли его вши? Так ведь у нас в классе есть своя собственная Вошь»[3].

Он стиснул челюсти с такой силой, что зубы заболели и из зажмуренных глаз брызнули слезы, но все же поднял Данте обеими руками над головой — сделал паузу — и швырнул его в камин.

Глухо треснув, бюст разлетелся на сотню белых крошащихся кусков, часть которых вылетела на зеленовато-коричневый ковер.

Он открыл глаза и несколько секунд, затаив дыхание и прислушиваясь к сердцебиению, просто смотрел на покрытые белой пудрой осколки. Потом он позволил себе выдохнуть и медленно протянул руку вперед.

На первый взгляд в камине валялись только острые обломки гипса, но, пошарив трясущимися пальцами в куче, он выудил оттуда брусочек размером с две карточные колоды, склеенные между собой. Он поднял находку — она оказалась тяжеленькой, — и, когда он стиснул ее, поверхность слегка подалась, выпустив облачко пыли, из-под пальцев посыпались крошки прилипшего гипса.

Он оглянулся на входную дверь и попытался представить себе, что сделают его родители, если сейчас войдут и увидят все это. «Очень может быть, — подумал он, — что-нибудь страшное».

Он принялся теребить податливую оболочку, скрывавшую содержимое, подковырнул уголок и понял, что это что-то вроде узорчатого шелкового носового платка, затвердевшего от гипса.

Отогнув угол — это оказалось просто, — он в две секунды развернул всю побелевшую от гипса тряпочку, и в руках у него оказался стеклянный брусочек. Его грани были слегка выщерблены, но он поблескивал, а его полупрозрачная глубь оказалась туманной, как дымчатый кварц.

Кути повернул его к свету, падавшему в окно…

И воздух словно задрожал, как будто где-то в небе ударили в огромный гонг, и он звенел и сотрясал землю на какой-то инфразвуковой ноте, слишком низкой для того, чтобы звук могло уловить человеческое ухо.

Горячие ветра Санта-Аны весь день расчесывали сухие травы на склонах гор Сан-Бернардино, как воздушный прилив продвигаясь на запад через разделенные расстоянием в несколько миль города Апленд и Фонтана, переливаясь через холмы Сан-Хосе в Лос-Анджелесскую низменность, откуда смахнули покрывало смога в море и позволили местным жителям с галлюцинаторной ясностью увидеть на фоне поразительно голубого неба пики Маунт-Вильсон и Маунт-Болди.

На улицах старых жилых кварталов пальмы гнулись, кивали головами и стряхивали сухие разлапистые листья на припаркованные автомобили, и красные плитки черепицы, расшатанные летними дождями и ветрами, вываливались из цементного ложа и разбивались на проезжей части, сплошь и рядом представлявшей собою две полоски выбитого бетона с растущей между ними травой. В непрерывное посвистывание и стоны ветра вплеталось лишь хриплое карканье ворон, безуспешно пытавшихся лететь против ветра.

Поодаль, на улицах, окружавших Восточную Лос-Анджелесскую транспортную развязку, где идущее с севера 5-е шоссе расходится на автострады, ведущие к Золотым воротам, Санта-Монике и Голливуду, горячий ветер весь день раскачивал на рессорах большие неторопливые автобусы Управления пассажирского транспорта, громыхающие по размягченному жарким солнцем асфальту, и извечный запах дизельного выхлопа и озона, смешанный с легкой клубнично-сладкой отдушкой отбросов, в этот день сменился на совершенно непривычный дух далеких трав и раскаленных камней пустыни Мохаве.

И в мгновение, когда солнце спустилось к горизонту, вычертив на алом фоне четкие силуэты деревьев и баков нефтехранилищ, возвышавшихся на холмах к западу от Санта-Моники, гораздо больше, чем обычно, автомобилей вдруг принялось метаться из ряда в ряд, наезжать на дорожные бордюры, врезаться в фонарные столбы или газетные тумбы или катиться вперед перед красными сигналами светофоров и врезаться в бамперы остановившихся впереди машин, и множество бездомных в Восточном Л.-А., и Флоренсе, и Инглвуде поспешили укрыться под магазинные тележки со своим нехитрым скарбом и взывали кто к Иисусу, кто к ФБР, кто к дьяволу, кто к каким-то своим неведомым прочим божествам, а на Малхолланд-драйв все автомобили, направлявшиеся к западу, дернулись направо, потом налево, а потом снова направо, как будто их водители принялись раскачиваться в такт одной и той же песне, передававшейся по радио.

На Лонг-Бич, в переулке позади обшарпанного многоквартирного дома полураздетый пожилой толстяк вдруг содрогнулся всем телом, выпустил ручки видавшей виды тачки, которую намеревался закатить в открытые двери гаража, и холодильник, шатко лежавший на ней, свалился точно ему на ногу; на хриплые крики и ругательства выбежала тучная молодая женщина, и, после того как они общими усилиями освободили пострадавшую ступню, толстяк, тяжело дыша, велел ей бежать наверх и приготовить ему ванну — холодную!

На Бродвее небо потемнело и зажглись неоновые вывески — очень часто магазины носили японские и корейские названия, но больше всего надписей было на испанском языке, — и многие прохожие из торопливой толпы пешеходов опасливо поглядывали на беззвездное небо. На тротуаре, под вывеской старого театра «Миллион долларов» мужчина в рваной нейлоновой куртке и мешковатых камуфляжных штанах крепко стиснул зубы, сдерживая рвущийся из груди крик, и тяжело прислонился к одному из изящных фонарных столбов.

Его левая рука, которая весь день оставалась холодной, хотя от жары лоб у него был постоянно покрыт крупными каплями пота, вдруг потеплела, сама собой поднялась и указала на запад. Заскорузлой правой рукой он сдвинул повыше козырек бейсболки и, прищурившись, уставился в ту сторону, как будто рассчитывал рассмотреть сквозь кирпичную стену театра, перед которой стоял, что-то, находившееся за много миль, за Голливудом, в направлении Беверли-Хиллз, что-то…

…что-то внезапно возникшее: то ли зарождающаяся всепоглощающая мгла, то ли маяк, засиявший где-то в той стороне, куда только что опустилось солнце.

— Прибавь жизни, — прошептал он себе. — Боже, прибавь жизни!

Он заставил себя отлепиться от столба. Пробираться сквозь толпу с выставленной вперед рукой было весьма нелегко, но люди, мимо которых он протискивался, совершенно не видели его, и, когда он добрался до остановки городского автобуса на улице, ему пришлось боком втискиваться на забитую пассажирами площадку.

И почти всю ночь сверчки молчали в темных дворах, и в коридорах пустых офисных зданий, и в придорожных травах, словно их перепугали одни и те же негромкие шаги.

Глава 2

…Когда она вернулась и выглянула из-за дерева, Лакея-Леща уже не было, а Лягушонок сидел возле двери на земле, бессмысленно уставившись в небо.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Кути брел в сторону дома по тихой полутемной Лома-Виста-драйв. Он двигался гораздо медленнее, чем всего несколько минут назад по Сансет-бульвару, и теперь, когда ему удалось отдышаться, он заметил, что хромает и что бок у него болит, как никогда в жизни. Вероятно, тот удар в живот повредил ему ребро.

Похоже, завтра должны были вывозить мусор — вдоль обочин повсюду стояли зеленые мусорные баки на колесиках. Дома соседей, которые он всегда пренебрежительно считал похожими на японские рестораны в стиле 1950-х годов, прятались за деревьями, но он знал, что за выставленными на газонах табличками «Вооруженная самооборона» в это время вряд ли горит хоть одна лампа. Он был уверен, что до рассвета уже недалеко.

Он прислонился к одному из мусорных баков и постарался отвлечься от отчаянного сердцебиения и холодного комка в животе, из-за которого его руки непрерывно потели и дрожали. Он был готов поклясться, что в дом ворвались грабители, похитившие его, потому что он стал свидетелем и мог бы указать на них при опознании; они ударились в панику, схватили его и смылись, успев лишь расколотить Данте. Кути удалось сбежать… после драки, в которой ему подбили левый глаз, так что он не открывается, и, наверное, ребро сломали.

Он попытался заставить себя самого поверить в эту историю с грабителями, которую, вероятно, придется рассказывать какому-нибудь полицейскому, — старательно рисовал в воображении выдуманных грабителей, сочинял их разговоры, описывал их автомобиль, — но очень скоро с ужасом понял, что все это выглядит совершенно по-детски, наподобие того исполненного с год назад «концерта», звучавшего тогда для него не хуже и не менее драматично, чем Чайковский, но позднее оказавшегося просто набором бессвязных звуков.

Ребенок просто не может увидеть разницы. Это все равно что быть дальтоником или предпочитать комиксы Фразетты старым шершавым картинам с изображениями стогов сена и французов в весельных лодках.

Взрослые, конечно, могли бы сказать, что Лампи и Дэрил нехорошие парни. Ну и черт с ними, со взрослыми. Кут, дружище, можешь пожить у меня в гараже — это совсем рядом; ничего особенного, но там есть кровать и холодильник. И ты сможешь подработать у меня на разборке автомашин.

И говорил вроде бы совершенно искренне.

А потом — бах! — удар отшвырнул его за мусорный бак, и грубые руки вывернули его карманы, сорвали со спины рюкзак, и аккуратно сложенная одежда разлетелась по грязному асфальту, а еще через мгновение Кути остался один в темном переулке и, стараясь всхлипывать как можно тише, запихивал свои вещи обратно в порванный рюкзак.

Стеклянный брусок улетел под бак, и Кути пришлось, буквально уткнувшись лицом в мостовую, залезть в узкую щель, чтобы вытащить его.

По крайней мере, он сможет вернуть его. И родители обязаны будут впустить его обратно. Он не задумывался о том, какое наказание может ему грозить, важно было только то, что он вскоре сможет очутиться в своей собственной комнате, в своей собственной кровати. Прошлой ночью он видел во сне, будто поступил в колледж и стал «Б. Н.»[4], и эти буквы в том сне значили что-то большее, чем просто «болван». Тот сон подтолкнул его (дурацкую!) решимость наконец-то воплотить свое (дурацкое!) намерение побега в реальное (дурацкое!) действие.

Хорошо бы больше не видеть снов.

Он оттолкнулся от бака и заковылял дальше по улице от одного беззвучного островка взбудораженного фонарного света к следующему. «Лягу в постель и отложу все до завтра, — беспомощно думал он. — Они могут подумать, что я переночевал в «Кортнис-хаус»[5] и… Нет. Разбитый бюст Данте незамеченным не останется. В общем, ладно — главное, пробраться в постель, а разбираться будем завтра».

Тротуар перед подъездной дорожкой к его дому был пуст — там не было мусорного бака. Это наводило на не самые приятные размышления. Наверное, мама с папой так разволновались из-за его отсутствия, что забыли выставить мусор. А может быть, они только что уехали на машине искать его, и он сможет…

Нет. Хромая по белой бетонной дорожке, ведущей к дому, он увидел в свете, падавшем из окон кухни, «Мерседес». И листья персика, растущего справа от дома, были озарены желтым светом, а это значило, что в его спальне тоже включена лампа.

«Черт, — подумал он с отчаянным вызовом. — Черт, черт, черт, и плевать, кто об этом знает. По крайней мере, полицейских машин нет. Пока нет».

Он тихонечко обошел по траве гараж, занимавший северную часть дома. Из открытой двери прачечной на газон падал свет. Кути бочком подкрался туда и заглянул внутрь.

Лоснящиеся белые кубики стиральной и сушильной машины и пестрые коробки «Виска» и «Клорокса-2» на полке над ними выглядели до боли знакомо, и Кути даже пришлось сморгнуть навернувшиеся на глаза слезы. Он нырнул в дверь и на цыпочках прокрался в кухню.

Оттуда он увидел гостиную — и двух элегантно одетых людей, стоявших перед камином, в которых он не сразу узнал мать и отца.

Отец был одет в… черный смокинг, из-под которого виднелась белая рубашка с жабо, а мать — в пышное белое платье с облачками кружев на манжетах и с глубоким декольте. Они просто стояли неподвижно и смотрели в разные стороны.

Кути застыл в остолбенении, в первый миг забыв даже о том, что был готов расплакаться. Неужели они вырядились в эти безумные официальные одежды, чтобы приветствовать его, когда он вернется? Волосы отца были уложены, по-видимому, феном и… и были совершенно черными, без малейшей проседи.

Кути набрал полную грудь воздуха и шагнул на зеленовато-коричневый ковер.

— Мама… — чуть слышно позвал он.

В платье мать выглядела намного стройнее, и он, не веря своим глазам, увидел, что у нее подкрашены ресницы. Ее равнодушный взгляд переместился на потолок.

— Мама, — повторил Кути немного громче. Ему почему-то совершенно не хотелось говорить в полный голос.

Отец повернулся в сторону кухни — и, не задержав взгляда, продолжал поворачиваться, пока не уперся глазами в кресло, стоявшее около выхода в коридор.

— Простите меня, — проскулил Кути, напуганный этим диковинным наказанием. — Скажите что-нибудь… он сам упал и разбился, и я убежал… я забрал с собой стеклянную штуку, которая была внутри…

Мать подняла руки в обтягивающих белых рукавах, и Кути, громко шмыгнув носом, шагнул было вперед… но она лишь поворачивалась на месте, раскинув руки в стороны, как будто очень медленно танцевала. Кути резко остановился, и ему стало до ужаса страшно.

— Прекратите! — взвизгнул он. — Не надо!

Что за херь? — хриплым голосом откликнулся кто-то в прихожей.

Кути услышал, как упало что-то тяжелое, потом шаркающие шаги — а потом в дверях появился и осклабился, уставившись на него безумным взглядом, похожий на бродягу крупный мужчина в рваной нейлоновой ветровке. Казавшиеся крохотными глаза, смотревшие с обрамленного неопрятными бакенбардами круглого лица из-под козырька засаленной бейсболки, заморгали в явном изумлении при виде плавно двигавшихся фигур родителей Кути, но тут же вновь сфокусировались на мальчике.

— Мальчик, пойди сюда, — сказал незнакомец и быстро шагнул в гостиную. Он потянулся к Кути правой рукой — потому что левой, всей левой руки, не было, а вместо нее болтался подогнутый и заколотый булавкой пустой рукав.

Кути метнулся налево, в освещенный зелеными лампами атриум, поскользнулся и чуть не упал на неожиданно скользком мраморном полу и, хотя увидел две фигуры в креслах около решетчатой стены, не замедлил шаг; он видел эти фигуры совершенно явственно, но всем телом с разгону ударился в дверь черного хода — она распахнулась, и он помчался по темной траве с такой скоростью, будто падал с высоты.

Наткнувшись руками и ногами на штакетник изгороди, он стремительно взлетел по ней, цепляясь в темноте за лозы плюща, перевалился на другую сторону, не успев понять, что падает, и со всех ног пустился бежать по безлюдной тихой улочке.

Его движением наверняка управлял автопилот, потому что он не упал, хотя перед глазами у него стояло лишь одно зрелище: две фигуры в креслах в атриуме, примотанные скотчем за шеи, запястья и щиколотки — располневшая мать и полуседой отец, с разинутыми беззубыми ртами, с окровавленными дырами вместо глаз, со скрюченными пальцами, судорожно вцепившимися в подлокотники, и, без сомнения, мертвые.

Глава 3

–…Взгляни-ка на дорогу! Кого ты там видишь?

— Никого, — сказала Алиса.

— Мне бы такое зрение! — заметил Король с завистью. — Увидеть Никого! Да еще на таком расстоянии! А я против солнца и настоящих-то людей с трудом различаю!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Пит Салливан открыл глаза, когда сквозь сомкнутые веки полоснула вспышка молнии, но уже несколько секунд он смотрел в затянутое москитной сеткой окно на клочок неба, а грома так и не было. Он сел на узкой койке своего дома на колесах и задумался о том, что вроде бы такие беззвучные вспышки могут быть предвестником инсульта; эта ночь у него выдалась очень насыщенной, а он еще после работы сыграл в баре кошмарную партию в пул, дергаясь и неуклюже тыча в шары кием.

Мысль о возможном инсульте не встревожила его, и он сообразил, что не верит всерьез в такую возможность. Он опустил ноги на покрытый ковром дощатый пол и встал — еще несколько лет назад он заменил штатную крышу своего вэна верхом от автодома, подняв потолок на два с половиной фута, и мог ходить по своему жилищу, не ушибая темя, — и, опершись на маленькую раковину умывальника, посмотрел через открытое окно в аризонскую ночь.

В эту ночь долину Тонто опоясывала гряда мощных кучевых облаков, и, пока он смотрел, одна из облачных башен на мгновение осветилась изнутри; через мгновение на востоке, над южными пиками хребта Могольон блеснула яркая разветвленная молния.

Салливан подождал еще немного и снова не услышал грома.

Ветерок, пробивавшийся сквозь сетку, нес запах осеннего вечера, напомнившего ему о детских годах, проведенных в Калифорнии; пахнуло прохладой от смоченных дождем скал, и сразу же застоявшийся в фургоне дух несвежей одежды и пропанового холодильника показался ему гнетущим — он натянул джинсы, носки, сунул ноги в черные ботинки с металлическими мысками и, сдвинув, открыл дверь.

Выйдя на покрытую гравием стоянку, находившуюся позади бара «О’Хара», он отчетливо расслышал шум за открытой дверью черного хода — музыкальный автомат наигрывал песню Гарта Брука, щелкали бильярдные шары и невнятно гудели пьяные разговоры.

Он сделал несколько шагов по площадке, вглядываясь в затянутое облаками небо в тщетной попытке разглядеть звезды, и вдруг с ним заговорил универсал «Хонда».

Предупреждаю, — заявил автомобиль. На его капоте лежали отблески света, падавшего из заднего выхода бара. — Вы подошли слишком близко к машине — отойдите. — Салливан отступил на шаг. — Благодарю вас, — сказала машина.

Ее голос вряд ли можно было бы назвать вежливым.

Салливан поплелся обратно в свой фургон за сигаретами и зажигалкой. Когда он вновь вылез на хрустевший под ногами гравий, «Хонда» вела себя смирно, пока он не щелкнул зажигалкой; автомобиль тут же снова предупредил, что он подошел слишком близко.

Он затянулся и выпустил облачко дыма; ветерок неспешно понес его прочь.

— Слишком близко — к чему? — спросил он.

Отойдите, — потребовала машина.

— Так, к чему же, а, тачка? — спросил Салливан. — К тебе? Или рядом есть кто-то еще? Может быть, нам обоим стоило бы отойти подальше?

— Предупреждаю, — повторила машина, перекрывая его негромкий голос. — Вы подошли слишком близко к машине. Отойдите.

— А что будет, если я не отойду?

— Тогда, Пит, она завоет, как пожарная сирена, — раздался голос за спиной Салливана. — Зачем ты дразнишь машину?

Это был Морри, бармен, и Салливан подумал, что здесь, на свежем воздухе, он улавливает запах пива, пролитого на его передник.

— Знаешь, Морри, она первая начала!

Она начала, говоришь? Это же машина. Тебя к телефону просят.

Салливан представил себе, как поднимает трубку телефона в баре и слышит бездушный механический голос, сообщающий, что он стоит слишком близко к автомобилю. — С электростанции?

— Не представились. Возможно, какой-то местный папаша кипятком писает, узнав, с кем связалась его дочка.

Морри повернулся и зашагал по хрустящему гравию к освещенной двери, а Салливан натянул футболку и направился следом. Никто из жителей этого маленького городка в пустыне звонить ему не мог — Салливан был одним из, вероятно, очень немногих «бродячих» электриков, которые не напивались каждый вечер и не тратили еженедельную зарплату в восемьсот долларов на то, чтобы клеить местных девиц.

Кроме того, в этот сезон он пробыл здесь всего неделю. В минувшую пятницу он гнул кабелепроводы и натягивал провода на атомной электростанции в Пало-Верде, в сотне миль к западу отсюда, а за неделю, которую он успел проработать на станции имени Рузвельта близ этого городка, дел у него было столько, что сил оставалось лишь на то, чтобы вернуться на эту стоянку, выпить пару стаканчиков «коки», сгонять пару партий в пул и завалиться спать.

Как только он вошел в дверь бара вслед за Морри, шум голосов стал чуть ли не оглушительным, а сияние ламп под потолком и подсвеченных неоном пивных этикеток заставило Салливана на мгновение зажмуриться. Он подошел к стойке; Морри уже был на своем месте и подставлял пластиковый стаканчик под кран «коки». Телефон стоял на стойке, трубка лежала рядом с ним.

Салливан взял ее.

— Слушаю.

— Пит? Видит Бог, твои привычки нерушимы — ты каждый год в одно и то же время работаешь в одних и тех же местах. — Судя по голосу, она сердилась.

Это была его сестра-двойняшка, и его рука, державшая трубку, непроизвольно напряглась.

— Сьюки, что…

— Заткнись и слушай. Я нахожусь в отеле в Делавэре, и мне только что звонили от портье. Сказали, что кто-то стукнул мою машину на стоянке, и нужно, чтобы я спустилась и сообщила данные своей страховки. Я…

— Сьюки, я не…

Заткнись! Пит, я проснулась по времени бара! Я вскочила, как подорванная, за секунду до того как раздался звонок, а потом ощутила в руке пластмассу трубки, не успев еще к ней прикоснуться! Я отчетливо почувствовала, что у меня сужаются зрачки, перед тем как включила лампу! Головой ручаюсь, что никто в мою машину не врезался! Она отыскала меня и найдет тебя — она посадит здесь, в вестибюле, людей, чтобы поджидать меня, и там, где ты находишься, у нее тоже кто-нибудь найдется, ты и сам это знаешь. И ты ведь знаешь, зачем мы ей нужны, если, конечно, не позабыл все на свете. Да будет тебе известно, что я сейчас гляжу прямо в глаза Коммандеру Холдему — ты должен понять. Немедленно уезжай оттуда и отправляйся — этот звонок идет через проклятущий пульт проклятущего портье, я знаю, что меня подслушивают, — отправляйся туда, где мы прятали… ну, кое-что прятали, врубился? В гараже. Она тебе понадобится, если она… снова пожелает заполучить нас. Все равно для чего.

— Я не могу…

— Ты знаешь, о чем я говорю?

— Полагаю, что да… там, где даже ходить было трудно из-за пальмовых веток на мостовой, да? И под нижними ветвями приходилось проползать. Оно… все еще там?

Я не перекладывала.

— Но, Сьюки, я не могу так все бросить и уехать. Я должен… Господи, мне обязательно нужно зайти в радиационный контроль и пройти полную дозиметрию, а это уже двадцать минут, и рассчитаться…

— Пит, сваливай оттуда! Это всего лишь работа.

— Это Аризонское государственное предприятие, — с величайшим спокойствием ответил Салливан, — а принадлежит оно «Эдисону», как и все остальное: Восточное побережье — это «Эдисон-консолидейтед», Западное побережье — «Калифорния-Эдисон», и даже Ниагара, хоть и находится черт-те где, тоже входит в сеть «Эдисон». Всюду, от побережья до побережья, только «Эдисон». Меня же больше никуда не возьмут.

— П.Р.У., чувак.

— Сьюки, может быть, все-таки кто-то стукнул твою машину, — начал было он и лишь потом осознал, что говорит в умолкшую трубку. Он положил ее на рычаг и подвинул аппарат к Морри.

— Сьюки? — произнес бармен.

— Родная сестра. Кто-то помял ее машину, и она хочет раздуть из этого скандал на всю страну. — Салливан вспомнил, как плохо он играл в бильярд этим вечером, и с раздражением заметил, что у него руки дрожат. Он оттолкнул «коку».

— Плесни-ка мне «Вайлд тёки» и «Курз» прицепом, ладно?

Морри вскинул брови, но взялся за бутыль бурбона, так и не высказавшись о том, что Салливан впервые заказывает здесь спиртное.

Салливан забрался на табурет, опрокинул в себя бурбон и быстро запил холодным пивом. Теперь он почувствовал себя ближе к сестре и так возмутился этим, что чуть не отодвинул выпивку.

Но возмутился все же недостаточно. Он показал Морри пустой стаканчик и отхлебнул еще пива.

«Да будет тебе известно, что я сейчас гляжу прямо в глаза Коммандеру Холдему».

«Коммандером Холдемом» Сьюки называла Мрачного Жнеца — Салливан был уверен, что название она позаимствовала в каком-то из вариантов покера, в который она постоянно проигрывала, — и еще любой пистолет, который носила с собой. Несколько лет назад, еще в Лос-Анджелесе, это был двуствольный «дерринджер» калибра 45-го с разрывными пулями. И сегодня у нее, несомненно, был столь же внушительный «Коммандер Холдем». Салливан подумал, не станется ли с нее застрелиться еще до того, как она спустится в вестибюль и убедится, что звонок был ловушкой. Не исключено. Возможно, она просто выжидала все эти годы, пока появится достаточно весомый повод, чтобы вышибить свои дурные мозги. И, конечно, перед этим обязательно позвонила бы ему.

«И ты ведь знаешь, зачем мы ей нужны, если, конечно, не позабыл все на свете».

Салливану вдруг припомнился загадочный эпизод из не раз повторявшегося в юности ночного кошмара: три банки рутбира «Хайрс», зарытые в песок и так и не открытые, и мужской голос, произносящий: «Ты не быстродействующий «алкозельцер»…

Тут он пожал плечами и поскорее отогнал от себя эту мысль. Потом поднял стакан и отхлебнул такой глоток, что пиво встало поперек горла, и ему пришлось замереть, вытянувшись, пока напиток наконец не добрался до желудка. Но вскоре он обрел способность дышать.

Зато пиво холодным комом легло в желудок. Но, по крайней мере, помогло отбросить это мимолетное воспоминание. «Боже, — подумал он, — я уподобляюсь Сьюки».

«П.Р.У., чувак».

Она уверенно раскатывала по лос-анджелесским шоссе, сколько бы ни выпила, и всегда говорила, что, если тебя начинает мотать по полосе, нужно поддать газу, чтобы выровнять машину, и никто не догадается, что машина не желает слушаться; отсюда и родился их девиз: проблемы решаются ускорением.

Морри наконец-то налил крепкого в стаканчик; Салливан кивнул и осторожно пригубил. «Я всегда паршиво играл в бильярд, — подумал он. — Вернее сказать, играл-то я хорошо, но нынче вечером был какой-то дерганый. Возможно, она просто решила разыграть меня и сейчас сидит где-то — вовсе не в Делавэре — и посмеивается, и даже пистолета у нее нет, просто ей вздумалось еще раз сломать мне жизнь».

Так не бывать этому!

Он сделал умеренный глоток пива. «Я ведь могу просто уволиться с этой работы, — думал он. — Если я сообщу о своем намерении начальнику участка, никто не сможет поставить мне это в вину». У всех разъездных электриков рано или поздно проворачивается шило в заднице, и они срываются с места. Мне нужно только сообщить, что увольняюсь, и пройти дозиметрический осмотр — надеть бумажную пижаму и лечь в алюминиевый гроб, где надо мною будет ползать датчик прибора, измеряющего дозу радиации, которую я получил за минувший год, а потом поехать в Калифорнию, достать маску и двинуть в Неваду или куда еще. Для человека, не испортившего отношения с «Эдисоном», работа всегда найдется.

Но если Сьюки всего лишь захотела устроить мне встряску, то чего волноваться-то?

«А если нет, — думал он, — то меня, как она и предположила, будут ждать на электростанции». Действительно, если плохие парни слушали наш с нею разговор со стойки портье ее гипотетического отеля, они, конечно, услыхали, как Морри, по своему обыкновению, подробно представился по телефону: «Бар «О’Хара» в Рузвельте, Морри у телефона».

От атомной электростанции имени Рузвельта до «О’Хары» полчаса езды… если не слишком торопиться.

Салливан залпом допил бурбон и пиво и вышел из бара. Стоимость выпитого Морри прибавит к плате за аренду стояночного места.

Выйдя на заботливо освещенный гравий стоянки и увидев свой старый родной фургончик, он замедлил шаг. Можно просто забраться внутрь, задвинуть за собой дверь, запереть ее на замок, лечь в расстеленную постель и завтра в восемь утра подъехать к воротам АЭС Рузвельта, махнуть пропуском охранникам, которые и так отлично знают его в лицо, а потом бодро затягивать отпустившиеся болты, пока мастер не обнаружит, что поверочный срок его динамометрических ключей истек неделю назад. Спокойная бессмысленная одобренная профсоюзом работа по тридцать долларов за час. Найти подобную будет непросто…

Он подскочил от неожиданности, и в следующий миг с ним опять заговорила «Хонда»: «Предупреждаю: вы подошли слишком близко к машине». Ветерок, обвевавший лоб, внезапно показался ледяным, сердце отчаянно заколотилось. «Отойдите! — потребовал автомобиль. Он сделал шаг назад. — Благодарю вас».

По времени бара… Дело не только в его неловкости за бильярдным столом. Он сам определенно перешел на жизнь по времени бара.

«Пит, я проснулась по времени бара!»

Именно так двойняшки Салливан назвали этот феномен, когда впервые заметили его. В то время они жили в Л.-А. и работали на Лоретту Делараву… Сьюки подцепила это выражение в калифорнийских барах, где часы устанавливали минут на десять вперед, чтобы можно было собрать посуду со столов к официальному времени закрытия в два часа ночи, которые для выпивох наступали чуть раньше, чем на самом деле. Двойняшки подолгу торчали в барах, хотя Пит пил только «коку» и изредка пиво; он до сих пор отчетливо представлял себе Сьюки в черных очках в каком-нибудь темном углу бара, спрашивавшую у кого-нибудь: «Полвторого? По-настоящему или по времени бара?»

Салливан остановился перед своим фургоном, держась за ручку водительской двери.

В конце концов он отпер дверь и влез на сиденье. Мотор завелся с первого поворота. Дав ему прогреться лишь несколько секунд, Салливан выжал сцепление, и машина покатилась к выезду со стоянки, к дороге, которая уведет его на юг, к Клейпулу и 60-му шоссе, уходящему точно на запад.

Небо вновь озарилось вспышкой, и тут же еще раз, хотя он опустил стекло в окне, проезжая сквозь ярко освещенный портал «О’Хары» перед тем, как начать разгон по асфальтированной дороге, грома, которому полагалось бы следовать за молнией, он так и не услышал.

Он коснулся подошвой педали тормоза за мгновение до того, как вспыхнули стоп-сигналы впереди идущего автомобиля, а потом четко увидел следующую извилистую молнию, потому что смотрел точно туда, где ей предстояло сверкнуть.

По времени бара, определенно… Он вздохнул и поехал дальше.

Состояние «времени бара» так или иначе знакомо каждому; обычно это происходит во время засыпания или, напротив, плавного пробуждения — когда человек предвидит звук, который будит его — сигнал будильника, или удар колокола, или крик, — когда этот звук встроен в сюжет прерванного сновидения или когда любой фоновый звук, например ворчание холодильника или шелест кондиционера, вторгается в сон за мгновение до того, как он прервется.

В восьмидесятые годы брат и сестра Салливаны прожили по времени бара невесть сколько часов — похоже, что каждый из них тянулся к телефону до того, как он начнет звенеть, и закрывал глаза за долю секунды перед тем, как кто-нибудь мигнет в комнате фотовспышкой. Со временем они разобрались, что это всего лишь очередное из жутких последствий их работы на Лоретту Делараву, но, с другой стороны, за такие деньги, какие им платили, можно было примириться с этим, как с мелкой неприятностью.

Деньги. Салливан взглянул на указатель бензобака и подумал, не удастся ли ему получить на электростанции расчет. Если Сьюки права, и Деларава решила взяться за него, то скорее всего нет. А удастся ли ему вновь устроиться осветителем?

Если Деларава все еще хоть как-то связана с киноиндустрией, то скорее всего нет.

Замечательно.

Ну, эти заботы можно отложить на потом, сначала нужно попасть в Голливуд и добыть «маску» — если она все еще в том кошмарном гараже, если никто еще не срыл тот холм и не настроил там многоквартирных небоскребов.

Не отрывая глаз от шоссе, которое неслось навстречу в свете его фар, он нашарил на широкой полке под правым локтем магнитофонную кассету и запихнул ее в щель на «торпеде»; когда из динамиков, установленных за его спиной, грянули тревожные звуки «Страны антиподов» группы «Мен эт ворк», он постарался собраться с мыслями и чувствами. Бесстрашный путешественник, думал он, — кочевник без страха и упрека, способный справиться с чем угодно, от лопнувшей прокладки головки блока цилиндров до пьяного хулигана с ножом в придорожном баре, и всегда вглядывающийся прищуренными глазами в горизонт, как ковбой с рекламы «Мальборо».

Несмотря на это, он поежился и взялся за руль обеими руками. Прямо в Голливуд? Он не менял масло в моторе уже четыре тысячи миль, и давление в тормозной системе стоило бы отрегулировать.

Сьюки частенько сочиняла всякую чепуху на известные мотивы, и когда пленка кончилась, он вдруг поймал себя на том, что напевает старую мелодию из «Горцев с Беверли», а в уме у него крутятся бессмысленные строчки:

Сестра сказала: «Беги, Пит, оттуда скорее,

Тебе в Калифорнию нужно попасть».

И он подхлестнул свою старую тачку

И погнал в Галилею.

В ночь шестнадцатилетия он сел в машину отчима и принялся закладывать виражи по темной стоянке торгового центра, а потом охранники несколько миль гнались за ним на своей псевдополицейской машине и, когда догнали, в совершенной ярости грозили, что навешают на него все возможные преступления; из этого ничего не вышло, и в памяти сохранилось лишь одно из обвинений, которыми ему тогда угрожали: попытка бегства в другой город, чтобы воспрепятствовать задержанию.

И теперь, через двадцать четыре года, с уже тронутыми сединой на висках черными волосами, он уныло размышляет о том, сумеет ли он избежать задержания, удрав в другой город.

В зеркало заднего вида он увидел очередную вспышку молнии, но на сей раз за ней последовал удар грома, раскатившийся по темной пустыне позади и впереди его машины, а в следующий миг хлынул проливной дождь.

Он включил «дворники». На самом деле ее звали Элизабет, но она почему-то решила взять себе прозвище Сьюки Тоудри, мельком упомянутой Бобби Дарином в «Балладе о Мэкки-Ноже». Перед его глазами все расплылось от слез, и он с изумлением обнаружил, что горько и жалобно плачет по двойняшке-сестре, которую потерял задолго до этой ночи.

От непривычной расслабленности после выпивки его так и подмывало надавить на акселератор — «П.Р.У., чувак» — и безостановочно таранить плоским лбом фургона воздух пустыни, но он сообразил, что дождь сразу же размажет по асфальту все пролитое на него масло, и дорога станет чертовски скользкой, и нехотя позволил стрелке спидометра опуститься до сорока.

В конце концов, спешить пока некуда. Деларава возьмется за свои дела к Хеллоуину, а до него еще пять дней.

Глава 4

На бумажке крупными красивыми буквами было написано: «ВЫПЕЙ МЕНЯ!»

Это, конечно, было очень мило, но умненькая Алиса совсем не торопилась следовать совету.

— Прежде всего надо убедиться, что на этом пузырьке нигде нет пометки: «Яд!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Лампи и Дэрил не заметили пакетика с четвертаками, лежавшего в боковом кармашке рюкзака, и Кути купил в круглосуточном магазинчике на Фэрфакс-авеню дешевые солнечные очки, чтобы прикрыть заплывший глаз. И у него осталось чуть больше шести долларов.

Сейчас Кути сидел на скамейке автобусной остановки — просто потому, что у него не осталось сил, чтобы пройти еще один квартал. Возможно, это ничего не значило, возможно, такими были все остановки в городе, или, хуже того, нормальным людям все они казались нормальными, но ему все они казались такими.

Скамейка была черной, а на ней был нарисован большой белый череп с перекрещенными костями, а надпись под ними гласила:

НЕ КУРИТЕ СИГАРЕТЫ «ДЕС»[6].

И ведь он видел эти самые сигареты «Дес» в магазине. Черные пачки с точно такими же черепами и костями. «Неужели это в самом деле название марки? И что же в таком случае упаковано в пачки? Тонкие белые серединки костей пальцев, — думал он, — испачканные с одного конца кровью, чтобы показать, где находится фильтр».

Он дрожал даже в толстой фланелевой фуфайке. На солнце было довольно тепло, а в тени — например, здесь, — воздух оставался еще по-ночному холодным и таким разреженным, что легко просачивался между зубцами молнии. Может быть, когда солнце поднимется над крышами домов, эта странная ночь наконец-то подойдет к концу и на автобусной остановке появится какая-нибудь обычная красочная реклама.

Может быть, стоит вернуться домой, и там будут мама и папа.

(В своих свадебных нарядах — вот эти и должны быть его настоящими мамой и папой, а не тела, приклеенные скотчем к креслам в атриуме, тела, глаза…)

Его затрясло по-настоящему, и он откинулся назад, крепко обхватил локти и принялся силой проталкивать в легкие и обратно дрожащие вдохи и выдохи. Возможно, с ним случился сердечный приступ. Это, наверное, было бы лучшим выходом из положения. Он жалел, что не достает ногами до земли и не может крепко упереться ими в тротуар.

Несколько часов назад, на восходе, когда темное ночное небо только начало светлеть, он несколько раз попытался позвонить в полицию. Может быть, при свете дня ему удастся найти работающий телефон. Может быть, может быть, может быть…

Озноб прекратился, и он осторожно сделал глубокий вдох, как бы проверяя, закончилась ли давно уже терзавшая его икота. Выдохнув, он расслабился и обнаружил, что может дотянуться носками до асфальта.

Он пригладил курчавые черные волосы и поднялся; отойдя на несколько шагов и оказавшись в полосе солнечного света, он вдруг понял, что голоден. На завтрак у него хватило бы, а вот на что-то еще — уже вряд ли.

— Мальчик, ты ждешь 217-й автобус?

Кути вскинул взгляд на пожилого человека, заговорившего с ним, и быстро ответил:

— Нет. Нет, я… в школу иду. — Он сунул руки в карманы и быстро зашагал по тротуару Ферфакс-авеню, не без труда удерживаясь от опасливых взглядов через плечо.

«Этот тип выглядел совершенно нормальным», — сказал себе Кути. Запросто могло быть, что он шел на работу, и мальчик, одиноко торчавший около остановки в этот ранний час, привлек его внимание.

Но Кути запомнил кое-кого из тех, кого встретил за эту долгую безумную ночь. Старуху, катившую магазинную тележку по ярко освещенной автостоянке у супермаркета, которая громко окликнула его, назвала его Алем, а когда он поспешил уйти, громко заплакала; ее рыдания, гулко разносившиеся по ночному городу, были куда громче, чем крики, и он слышал их, даже отбежав за квартал оттуда. Потом, ускользнув от старика, который, похоже, намеревался увязаться за ним, и наткнулся на молодого парня, устроившегося по большой нужде за мусорными баками, спустив штаны до самых щиколоток… и теперь Кути даже головой встряхнул, отгоняя от себя воспоминание о том, как из голой задницы на асфальт, дребезжа, посыпались камни и бутылочные крышки. А какая-то женщина подъехала к тротуару на сияющем «Ягуаре ИксКейН» и, опустив стекло с пассажирской стороны, обратилась к нему: «Мальчик, тебе еще рано курить! Я заплачу сто долларов за твою сигару!» На сей раз уже он расплакался, потому что, хотя и не понял, о чем она говорила, ему хотелось подбежать к роскошной машине и обратиться к красивой леди за помощью, но ее глаза, и губы, и зубы так ярко блестели, что он смог лишь повернуться и броситься наутек по переулку, настолько загроможденному мусорными баками и стопками деревянных магазинных поддонов, что она никак не могла погнаться туда за ним на машине.

За его спиной раздалось знакомое фырканье пневматических тормозов и рокот мотора, и через мгновение его, поскрипывая, обогнал черно-белый городской автобус. Кути втайне надеялся, что тот старик сел туда и уехал на какую там ему нужно работу и что для него город оставался все тем же набором афиш торговых центров и кинотеатров, который отложился в памяти Кути.

Он проводил взглядом автобус, тяжело ползущий в потоке утреннего движения — что там дальше в этом направлении? Насколько Кути смог припомнить, там находился Фермерский рынок и лавка еврейских деликатесов, где громадный приветливый дядька за рыбным прилавком однажды дал ему попробовать копченую белорыбицу и лососину — и тут Кути увидел полицейский автомобиль, повернувший с Беверли на север.

Совсем рядом, у входа в мини-маркет, находились два телефона-автомата, и он свернул направо, к ним, ускорив шаг лишь настолько, чтобы успеть приложить трубку к уху перед тем как машина проедет у него за спиной. Он решился даже сунуть в щель один из своих драгоценных четвертаков. Мне нужно подумать, сказал он себе.

Он представил себе, как машет этой полицейской машине или следующей, которая окажется в поле зрения. Он просто подойдет, плача, к двери, возьмется за ручку, и расскажет полицейским обо всем, что случилось, и они поедут на Лома-Виста-драйв, к Кути домой. Он останется в машине с одним из копов, а другой пойдет осматривать дом. А может быть, они свяжутся по радио с другой машиной, отправят ее туда, а сами повезут Кути «в город».

А что потом? За время своих ночных скитаний он несколько раз останавливался и, закрывая глаза, пытался представить себе, что родители не умерли, что ему только померещился весь этот ужас с родителями в свадебных нарядах в гостиной и одновременно их трупами, привязанными к креслам в атриуме, и одноруким бродягой, вбежавшим из прихожей и пытавшимся схватить его, и что стеклянный брусок, лежащий в кармане фуфайки, не имеет никакого отношения к тем людям, с которыми ему пришлось столкнуться, но так и не смог убедить себя ни в одном, ни в другом.

Может ли он поверить в это сейчас, когда солнце озарило крыши торговых зданий на другой стороне улицы и все эти растерянные незнакомцы деловито зашагали на работу?

Можно было устроить очень простую пробу. Дрожащим пальцем он один раз нажал на девятку и дважды — на единицу. «Еще не поздно передумать, — взволнованно сказал себе он. — Можно просто-напросто убежать от этого телефона… да что там, просто уйти».

В наушнике щелкнуло, и послышался вялый мужской голос: «…и я велел ему проваливать. Что ты на это скажешь? Я не соби…» Голос умолк на полуслове, и Кути теперь слышал только фоновые шумы: смех, невнятное бормотание, звяканье стекла, какое-то пение. Сквозь все это едва уловимо прорывался детский голос, повторявший вновь и вновь: «В садах часто на клумбах стелют слишком мягко, и поэтому цветы всегда спят».

В груди мальчика возникла холодная пустота.

— Алло, — сказал он, пожалуй, громче, чем нужно, потому что ему пришлось заглушить неожиданно раздавшийся звон в ушах, — алло, я пытаюсь дозвониться по номеру полиции…

«А вдруг так и должно быть, — внезапно подумал он, — и все телефонные линии Лос-Анджелеса переплетены между собой». Но, даже оставаясь в голове, невысказанная, эта мысль звучала резким, устрашающим тоном.

— Извините, куда я попал?

Еще несколько мгновений в трубке звучали отдаленные невнятные обрывки слов, а потом сиплый, заикающийся женский голос взвыл:

— Аль?! Слава богу, это ты! Где мы увидимся этой ночью? Опять возле супермаркета? Аль, мои ноги распухли, как сосиски, и мне нужно…

Кути повесил трубку, не выронив ее, и даже сумел в следующую секунду ровно зашагать по Ферфакс, но все же изумился тому, что воздух не превратился в ту густую невидимую патоку, которая в его ночных кошмарах мешала ему переставлять ноги.

Все было на самом деле. Солнце взошло, и он определенно не спал, и голос, который он слышал только что по телефону, принадлежал той сумасшедшей старухе со стоянки, от которой он убегал несколько часов назад. Его родители на самом деле были мертвы, судя по всему, их убили, потому что он разбил Данте и унес стеклянный брусок.

Кути сам убил их.

И даже если полицейские не поверят в это, они заставят Кути сделать… что сделать? Опознать трупы? Нет, они не станут требовать такого от ребенка, так ведь? Но ему все равно придется рассказывать, наверное, миллион раз, не меньше, всякую всячину, которая может быть правдой, а казаться совершенной чушью, или быть ложью и восприниматься как детская ложь, и в конце концов его упекут к каким-нибудь приемным родителям. И как же тогда поведут себя телефоны? Какого рода человек будет там командовать и кто туда припрется? И если к тому времени они сочтут его сумасшедшим, то вполне могут привязать его к кровати.

Он поспешил отбросить воспоминание о клейкой ленте-скотче.

Прекратится ли все это, если он избавится от стекляшки? Но кто же потом найдет ее и почему родители так старательно прятали эту штуку?

Он вспомнил рассказ Роберта Льюиса Стивенсона о дьяволе в бутылке: он мог исполнить любое желание, но если обладатель бутылки умирал, то непременно попадал в ад, — и чтобы избавиться от этой штуки, ее нужно было продать дешевле, чем она тебе досталась, иначе она вернется к тебе, даже если выбросить ее в океан.

Стоит ли эта стекляшка денег, можно ли ее продать? А может быть, это и есть «сигара»? Если да, то он мог минувшей ночью получить сто долларов от той леди в «Ягуаре». К тому же сто долларов было куда меньше той цены, которую он заплатил за нее.

Впереди показалась низенькая беленая стенка из шлакоблоков, огораживающая небольшую автостоянку возле ряда торговых павильонов; Кути пересек площадку и, подтянувшись, уселся сверху. Оттуда он посмотрел на большой загруженный перекресток и ближние тротуары, чтобы удостовериться, что никто не обращает на него особого внимания, и, расстегнув пуговицу кармана фланелевой фуфайки, вынул стеклянный брусок. Когда он повернул увесистую стекляшку в руке, ему показалось, что в глубине что-то чуть слышно щелкнуло.

Впервые он рассматривал ее при солнечном свете. Брусок был прямоугольным, но неровным, с волнистыми гранями, и, даже подняв его к солнцу, Кути не смог ничего разглядеть в мутной глубине. Он провел пальцем по узкой грани — и почувствовал какой-то шов. Поглядев на боковую грань, он заметил еле видную прямую трещину, которая проходила вокруг и делила брусок точно пополам.

Те типы, которые ограбили его минувшей ночью — как же давно это было! — отобрали и швейцарский армейский нож, и ему осталось лишь попытаться подцепить шов ногтем и повернуть, но он лишь сломал ноготь. Впрочем, крепко зажав брусок ладонями и упираясь пальцами в торец, ему удалось нажать так, что две стеклянные половинки вроде бы сдвинулись относительно друг друга, и он удостоверился, что эту штуку можно открыть.

Он снова крепко сжал половинки вместе и, сняв рюкзак, засунул брусок в свою скомканную одежду. Потом опустил клапан и, поскольку пластмассовые застежки ночью разломали, туго завязал шнуровку, прежде чем надеть рюкзак на спину. Может быть, теперь окружающие не смогут так легко чувствовать эту стекляшку.

Как ружье, угрюмо думал он, или граната, или взрыватель, или что-то в этом роде. Вот так — держат дома ружье и не говорят ребенку, что это такое и зачем. Вот и сами виноваты, что я стал с ним играть и случайно убил их.

Если я открою ее — то что? Оттуда может вылезти дьявол. Может действительно вылезти дьявол. И совершенно неважно, верю я сам в дьявола или нет и что в него не верят мои друзья и учителя в школе. Люди, жившие в 1900 году, не верили, что от радия может быть вред, и носили его куски в карманах, как камушки на счастье, а через некоторое время у них отнимались ноги, и они умирали от рака. Если человек ошибается, неверие ничуть не поможет ему.

Он услышал короткий взвизг сирены полицейского мотоцикла и тревожно оглянулся — но коп остановился, не доезжая до перекрестка, и, пока Кути смотрел на него, слез с мотоцикла, мигавшего голубым фонарем, поставил его на подножку и принялся размашистыми неторопливыми жестами регулировать движение. За последние несколько минут светофоры совершенно сбились с толку, даже красный свет не включался, и когда полицейский знаком велел ехать транспорту, направлявшемуся на юг, машины, грузовики и автобусы еще довольно долго стояли, потому что почти все водители заглушили моторы, и теперь им пришлось заново заводить их.

Когда Кути пересекал Беверли, звук терзаемых стартеров разносился над улицей, словно там работало множество бензопил.

Глава 5

— И просто пересаживаетесь, да? — догадалась Алиса.

— Совершенно верно, — сказал Шляпник. — Выпьем чашку и пересядем к следующей.

— А когда дойдете до конца, тогда что? — рискнула спросить Алиса.

— А что, если мы переменим тему? — спросил Мартовский Заяц…

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Один из них наконец-то явился в действительности.

Два часа назад автобус «Грейхаунд» выполз с пересеченной длинными рассветными тенями стоянки автостанции Альбукерке, неспешно выбрался на автостраду I-40 и покатил между сухих скал Зуни-Маунтинс, то и дело переключаясь на пониженную передачу, чтобы лавировать вместе с извилистым шоссе между древними лавовыми натеками, а потом с ветерком скатился с западного склона и без остановки миновал Гэллап; когда же автобус наконец-то свернул с I-40 в городок под названием Хук, расположенный в Аризоне, сразу за границей между штатами, Анжелика Антем Элизелд попросту осталась на своем месте, хотя большинство пассажиров поспешно протискивались мимо нее на перрон, чтобы глотнуть свежего утреннего воздуха и, может быть, даже рассчитывая выпить стаканчик кофе за пятнадцать минут стоянки.

Она смотрела в окно. Уже было полдевятого, но автобус все еще отбрасывал длинную, в несколько ярдов, тень, указывавшую точно на запад. Она поежилась и вложила дамский журнал, который держала в руках, в карман на спинке переднего сиденья.

Она рассчитывала отвлечься разглядыванием ярких страниц, но сломалась на прямо-таки истерически веселой статье о том, как правильно готовить тыкву, сопровождаемой боковой врезкой под заглавием «Двенадцать важнейших вопросов о тыкве» и отсылкой к тесту творческих способностей, где нужно было выбирать нужные ответы из множества вариантов, дававшей высшую оценку гипотетической домохозяйке, которая, обнаружив после стирки два непарных носка, решила (В) — сделать из них куклы, вместо того чтобы (А) — выбросить их или (Б) — оставить для того, чтобы стирать пыль.

Среди перечисленных вариантов не было ни одного наподобие «сжечь», «съесть», «зарыть на заднем дворе» или «сохранить на тот случай, если когда-нибудь ночью постучится босой незнакомец с разными ногами». Элизелд принужденно улыбнулась, всплеснула руками и вернулась к мыслям о том, какую работу она сможет найти в Лос-Анджелесе. Снова машинисткой? Снова официанткой? Попрошайка, бродяга, проститутка, пациентка одной из окружных психиатрических больниц, где она проходила ординатуру…

…преступница, содержащаяся в женской тюрьме имени Сибил Бранд…

Она торопливо извлекла журнал из кармана на чехле кресла, уставилась на фотографию какой-то счастливой семьи, веселящейся у качелей (несомненно, все, присутствовавшие на фото, были профессиональными моделями и ни разу не встречались друг с другом до съемок этого сюжета), и снова подумала о возвращении. Выйти из автобуса во Флагстаффе, сказала она себе, пересесть на 474-й автобус, который в полдевятого вечера прибудет в Оклахома-сити. Вернуться на большую стоянку дальнобойщиков под водонапорной башней Петро, сказать менеджеру «Железного котелка», что, дескать, прошлой ночью так сильно прихватило, что даже сил не хватило позвонить и сказать, что заболела и не смогу выйти на смену и что кому-то из официанток придется ее подменять.

Вновь впрячься в безостановочную карусель посреди старого города.

Почти два года она путешествовала, держась вдали от Лос-Анджелеса, работала в ресторанах, барах, маленьких офисах вдоль канала Эри от Аппалачских гор до Буффало, разъезжала вверх и вниз по реке Огайо от Питсбурга до Каира, а в последнее время держалась близ реки Канейдиан в Оклахоме. Свое тридцатипятилетие она отпраздновала в компании полудюжины официанток из «Железного котелка» в баре «О’Коннелл» в Нормане, находящемся в двадцати минутах езды на юг от Оклахома-сити.

По крайней мере, в Л.-А. даже сейчас, в октябре, за четыре дня до Хеллоуина, будет еще довольно тепло. Уличные торговцы-мексиканцы в районе Бойл-Хайтс, наверное, уже торгуют конфетами, изготовленными специально к El Día de los Muertos[7] в виде стилизованных черепов и скелетов…

(…Прекрати!..)

Она снова заставила себя глядеть на семейное фото в журнале и попыталась поверить, что это действительно семья, что они действительно в восторге от…

(…давно утраченного…)

(…Прекрати!..)

…уик-энда в собственном дворе, и не обращают внимания на фотографа…

…Это не помогло. И взрослые, и дети на этой фотографии все так же казались ей моделями, совершенно чужими друг другу.

Элизелд вспомнила, как, проезжая ночами на машине по автострадам Лос-Анджелеса, поглядывала иногда на светящиеся желтым окна кухонь в проносившихся мимо многоэтажных домах, и всегда на мгновение проникалась отчаянной завистью к жизни обитавших там людей, какими бы те ни были. Всякий раз она представляла себе медных чеканных петухов, прибитых к кухонной стене, телевизор в соседней комнате и невинный смех детей, которые смотрят сериал «Ваше здоровье!», расположившись, скрестив ноги, на ковре…

(…Прекрати.)

Все равно из этого никогда ничего не получалось. Не исключено, что все эти квартиры были пустыми, и просто свет в них не выключался. Она закрыла журнал и положила обратно в карман.

Еще через несколько секунд она подскочила и взглянула вперед, и тут же первый из возвращавшихся пассажиров вошел в автобус, заставив его пошатнуться на рессорах. Элизелд вздохнула. Нет, ей не суждено было вернуться в Оклахому.

Это происходило с нею уже почти двенадцать часов — она реагировала на шумы и движения до того, как те происходили. Это началось, когда она находилась в постели и проснулась в своей темной комнате за несколько секунд до того, как заблеял радиобудильник. Поначалу она решила, что какие-то внутренние часы организма следят за временем, пока она спит — ей на память пришли слова бабушки: «Es como los brujos, duerme con los ojos abiertos» — «Он, как колдуны, спит с открытыми глазами», — но состояние продолжалось, пока она собиралась на работу: она вздрогнула за миг до того, как вода брызнула из лейки душа, и выронила фен, которым собиралась просушить волосы, потому что он словно бы завибрировал в ее руке, хотя она еще только собиралась нажать кнопку «пуск».

Моргать она принялась, прежде чем глаза ее заполнились слезами. Она опустилась на пол в ванной и скорчилась, всхлипывая от страха, поскольку точно так же, как она предвидела физические события, она теперь не на шутку страшилась того, что в ее сознании всплывает на поверхность некая идея, та идея, от которой она старательно уклонялась последние два года. И, прежде чем она сумела переключиться, ей в голову пришла еще одна мысль: может быть, тогда, в 1990 году, она попала в Лос-Анджелесскую клинику вовсе не из-за приступа психотического обострения шизофрении.

И уныло сознавала, что ей придется вернуться туда и все выяснить. Выяснить, не случилось ли что

…один из них наконец-то явился в действительности.

Все пассажиры уже вернулись в автобус, и водитель вновь включил мотор, чтобы дать ему немного прогреться. Элизелд позволила себе откинуть голову на мягкую высокую спинку сиденья и подумала, что надо бы попробовать хоть немного поспать за те двенадцать часов, которые потребуются автобусу, чтобы, миновав Флагстафф, Кингман и Барстоу, добраться до Лос-Анджелеса.

В конце концов, вряд ли что-то к ней подкрадется.

Soy como las brujas, duermo con mis ojos abiertos[8].

Пит Салливан перевел рычаг коробки передач на нейтралку и нажал на акселератор, чтобы мотор не заглох. Он застрял на скоростной полосе 101-го шоссе примерно в миле от туннеля, где трасса сливается с идущей на север Санта-Ана-фривей. Теперь одному Богу известно, когда он сможет добраться до Голливуда.

День был не выходной — утро пятницы, — и все же движение на запад по 60-му шоссе оказалось крайне напряженным, поток то и дело останавливался, и в редких случаях, когда удавалось увидеть перед собой просвет и набрать скорость, Салливан едва успевал подумать, что пробка рассосалась, как перед ним снова вспыхивали красные стоп-сигналы.

В своем микроавтобусе он сидел выше большинства других водителей, и в течение часа, то и дело перебрасывая ногу с тормоза на акселератор и обратно, он смотрел на озаренные медным светом растущие впереди башни Лос-Анджелеса. Из-за смога эти башни виделись расплывчатыми силуэтами, словно на фотографии, слишком долго пролежавшей на солнце, — или, подумал он, будто город фотографировали так много раз, что накапливающаяся утрата образов начала понемногу разъедать его облик.

«Как призраки Деларавы, — думал он. — Может быть, весь город уже умер, но слишком сильно чем-то занят, чтобы понять это».

Башни проглянули чуть яснее, и он с растерянностью понял, что узнает не все небоскребы — один из новых представлял собой цилиндр светло-табачного цвета, и Салливан с тревогой задумался о том, сумеет ли он найти путь в лабиринте улиц города.

Окно, через которое в машину вливался насыщенный дизельными выхлопными газами воздух, было открыто, и он поглядел поверх локтя на разделительную полосу, которая в обычных условиях пролетала слева от него с такой скоростью, что все на ней сливалось. Цветущие сорняки и даже несколько крохотных пальмочек пробивались из трещин в асфальте и расползались вокруг. Валялось множество банок из-под «Будвайзера», оплетенных, как паутиной, коричневой лентой из разбитых магнитофонных стереокассет, почему-то там валялись даже персики, разбитые, но ненадкушенные, словно какие-то обитатели этой ничейной земли отмечали ими свой путь, как Гензель и Гретель — хлебными крошками.

Салливан задумался было о том, какие же записи водители выбрасывали из окон, и поймал себя на том, что ему хочется вылезти и подобрать несколько кассет. Почистить пленку и перемотать ее было бы совсем не сложно. Не окажется ли, что вся эта музыка одинаковая, возможно, даже копии одной и той же записи? Тут ему пришло в голову, что разделительная полоса похожа на растянувшийся на много миль жертвенник каким-то никчемным, но все же сумевшим обосноваться в городах богам. Он поежился и вернулся к разглядыванию стоявшего перед ним пикапа, в кузове которого две девушки-мексиканки лениво расчесывали длинные черные волосы.

Примерно час назад он перестал вглядываться вперед, пытаясь рассмотреть, что за авария или дорожные работы стали причиной затора — судя по всему, в эти дни движение останавливалось без всяких видимых причин, наподобие того, как на электростанции турбулентность порой встряхивает сливную трубу, даже когда в ней совсем нет воздуха.

В Лос-Анджелесе расстояние измеряется временем, думал он, там не скажешь: «Я в тридцати милях от центра», а скажешь: «Я в получасе от него». Если непредсказуемые турбулентности стали реальным, постоянно действующим фактором дорожного движения, то все карты и часы не действуют (вроде часов, которые Шляпник смазывал сливочным маслом!), и остается лишь неуверенно догадываться, насколько далеко одно место может оказаться от другого.

«Я нахожусь за сотню лет от Венис-Бич, — думал он, — и в тысяче миль от рождественской ночи 1986 года. Стоило бы карты нарисовать».

Он выбросил эти мысли из головы и сосредоточился на движении.

Пивоварни «Брю 102», похоже, не стало. Только в пиве «102» Салливану доводилось видеть осадок, но оказалось, что ему не хватает старого черно-желтого знака, а потом его сбило с толку зрелище полудюжины вертолетов на крыше здания с другой стороны шоссе. Все так же перед ним торчала блестящая ракета, и вид в лобовом стекле напоминал афишу к какому-нибудь научно-фантастическому фильму 1930-х годов.

Когда же он в конце концов поддал газу, съезжая по развязке на Голливуд-бульвар, то увидел под пальмами близ шоссе обшарпанные старые скамейки, на которых скорчились в тени мрачные оборванные чернокожие люди с волосами, заплетенными в тонкие дреды. Он даже мимолетно удивился тому, что не видит кур, суетящихся между тощих ног, и костра, горящего в половине бензиновой бочки позади этого стойбища.

Часы и карты разбиты вдребезги и порваны в клочья, думал он. Пусть даже сливочное масло было самое свежее.

Он ехал на запад по Голливуд-бульвару и сдержанно радовался тому, что, хотя названия многих заведений изменились — ресторана «Говард Джонсон» на перекрестке Голливуд-бульвара и Вайн-стрит уже не было, — однако здания, которые он помнил, по большей части уцелели.

Ему казалось, что в районе на юг от Франклин-авеню, до Мелроуз-авеню и даже дальше так было всегда. Все дома выглядели так, будто были изначально предназначены для какого-то другого использования. Даже здесь, на Голливуд-бульваре то и дело попадались витрины с отломанными или отогнутыми верхними углами, из-под которых виднелся старый кирпич, а между домами он замечал наверху кирпичные ниши, датировавшиеся бог весть каким годами. На вторых и третьих этажах все еще сохранились балконы с изящными коваными решетками, но принадлежали они скорее всего каким-то пустым конторам.

Он почти добрался до места — после того как позади осталась туристическая часть города, ему оставался лишь один поворот направо по Лорел-Каньон-бульвару, — и можно было не слишком торопиться к тем развалинам, которые они с сестрой старательно обследовали весенним днем в 1986 году. Добравшись до Уилкокс, он неожиданно решил свернуть на север — и сразу после поворота увидел, что «Шелтон апартментс» снесли, и на его месте широко раскинулся новый розовый многоквартирный дом.

Он аккуратно притерся к тротуару и выключил мотор впервые за четыре часа, прошедшие с тех пор, как он остановился в Блайте, чтобы перекусить яичницей с беконом. А потом несколько минут курил и смотрел на противоположную сторону улицы на новый четырехэтажный дом, пытаясь вспомнить старый «Шелтон».

У «Шелтона», как и «Лидо» и «Мейфера», все еще находившихся на своих местах чуть дальше по улице, на крыше красовалась вывеска, закрепленная на стальной решетке надпись из громадных букв, и имелось множество декоративных карнизов и балкончиков, какими архитекторы теперь, похоже, не заморачиваются. Относительно броскими особенностями нового здания, именовавшегося «Клубные апартаменты Голливуд студио», являлись разве что углубленные в стены окна и столь распространенное в последнее время отсутствие прямых углов. Плакат на крыше извещал: «$777 — И ВЪЕЗЖАЙТЕ!» «Вероятно, не слишком высокая цена в наши-то дни», — рассеянно подумал он. В 1984 году они снимали документальный сюжет в вестибюле старого «Шелтона» и тогда-то получили неплохое представление о том, чем на самом деле занималась Лоретта Деларава.

За десять лет до этого Деларава взяла брата и сестру, двойняшек, только что закончивших колледж, на работу «гафферами» — осветителями. Деларава снимала короткометражные фильмы — учебные материалы для предприятий, сентиментальные сюжеты для новостных программ без привязки к злободневности, изредка коммерческие сюжеты, — и двойняшки двенадцать лет изо дня в день ездили по Лос-Анджелесу и, пожалуй, во всех его закоулках разматывали кабели, устанавливали подъемники и подвешивали лампы то где-нибудь на пляже, то в офисе, то на уличном тротуаре.

Деларава была взбалмошной хозяйкой. Среди первых работ, выполненных для нее двойняшками, был короткий сюжет о разорении вандалами в 1975 году могилы Гудини в Бруклине; Делараве удалось опередить всех, потому что событие произошло лишь после того, как она явилась туда. Деларава собственноручно разбила каменный бюст Гудини на кладбище Махпела, вынула из полости в нем мумифицированный палец и выкопала зарытые перед могилой гипсовые слепки рук. У двойняшек, естественно, и мыслей не было выдавать свою новую работодательницу властям, но Сьюки — несомненно, по пьяному делу — украла и палец, и слепки из багажа Деларавы, пока они ехали в аэропорт.

Обнаружив пропажу, Деларава разоралась, обыскала автомобиль и даже купила билеты на другой рейс и потребовала вернуться на кладбище и все там перевернуть, но Сьюки так и не созналась.

Сьюки с самого начала с наслаждением издевалась над хозяйкой, а Деларава явно легко поддавалась на провокации. Пожилая толстуха всегда носила на голове резиновое кольцо, которое прятала под зачесанными волосами, а Сьюки, узнав об этом, то и дело изыскивала возможность задеть ее голову, отчего волосы вставали дыбом. Одежду Деларава всегда застегивала на «липучки», а не пуговицы или «молнии», и Сьюки при первой же возможности прицепляла ее обувь или одежду к обивке кресел или рельефным обоям, так что Делараве приходилось высвобождаться с резкими неприятными звуками. А однажды, после минуты-другой тишины в автомобиле, Сьюки взглянула на старуху и как ни в чем не бывало спросила: «Да? И что? Вы что-то говорили о пикнике…» — будто та начала фразу и тут же забыла, о чем говорила, но Деларава с таким неподдельным ужасом восприняла эту вероятную потерю памяти, что Сьюки больше никогда не повторяла подобных шуток.

В «Шелтоне» они снимали в вестибюле и холле на втором этаже, и, конечно, Пит и Сьюки прибыли туда за три часа до основной группы, чтобы проверить состояние 220-вольтовой осветительной сети, установить гидравлические подъемники и основные прожектора. Салливан вспомнил о том, как для съемок на улице они арендовали аккумуляторные светильники производства компании под названием «Завиток» и как Сьюки все время повторяла, что Делараве лучше бы отказаться от постоянной завивки волос. Вероятно, Сьюки уже успела набраться.

Деларава тогда тоже приехала пораньше. В то время ей было лет пятьдесят пять, и она вполне выглядела на свой возраст. Она всегда курила какие-то индонезийские сигареты с гвоздичным ароматом, из-за которых казалось, будто кто-то поблизости запекает ветчину с пряностями, и в то утро ее пухлые руки тряслись так сильно, что, когда она прикуривала очередную сигарету от окурка предыдущей, на ковер сыпались искры, частенько остававшиеся незамеченными, а при выдохе отвисшие щеки тряслись, как желе. Она привезла с собой шляпную коробку, чуть ли не доверху забитую реквизитом, который нужно было разместить в зоне съемки; Салливан запомнил карманные часы, пару-тройку бриллиантовых колец, даже боа из перьев и, конечно же, обычные, никогда не распечатываемые бутылки со спиртным.

Проект представлял собой короткий мрачный очерк о самоубийствах, случившихся в старом доме; возможно, фильм был снят за свой счет, потому что сейчас он не мог вспомнить ни какого-либо конкретного заказчика этой работы, ни того, чтобы фильм проходил стадию монтажа или просмотра. Против общепринятых правил, съемка проходила в Рождественский сочельник. На его памяти старуха ни разу не устроила выходного ни в этот день, ни в канун Хеллоуина — она всегда обязательно что-то снимала.

Салливан не без тревоги подумал о том, что она могла наметить на приближающуюся субботу. Тогда Делараву заинтересовали только два самоубийства из случившихся в «Шелтоне». Первое — женщины по имени Дженни Долли — в первой половине века Дженни Долли и ее сестра-близнец Рози, славившиеся красотой, составляли знаменитый танцевальный дуэт, но в 1933 году, после автомобильной аварии, ее лицо оказалось изуродованным, а в 1941 году она повесилась здесь, в своей квартире. Второй самоубийцей стала актриса Клара Бландик, которая в один прекрасный день 1962 года сделала прическу, самым тщательным образом нанесла макияж, оделась как для официального выхода, надела на голову пластиковый пакет и задохнулась в нем. Она получила некоторую известность, благодаря исполнению роли Тети Эм в фильме «Волшебник из страны Оз».

«Тетя Эм, Тетя Эм», — думал Салливан, попыхивая сигаретой и мысленно прислушиваясь к ехидному голосу Злой волшебницы Запада из фильма.

И, прищурившись от дыма, он думал об убившей себя сестре из пары близнецов. Как ты там, Сьюки?

Съемка сложилась из рук вон неудачно. Прожектора «пускали призраков», лампы тускло светились, даже когда большие старые реостаты показывали отсутствие тока, из-за чего пришлось потратить много времени на проверку осветительных щитов и электрических разъемов, а когда камеры наконец заработали, съемка много раз прерывалась из-за всплесков напряжения и замыканий.

В «Шелтоне», несомненно, умерло множество народу, думал он теперь.

Век живи, век учись.

Деларава то и дело смотрела на наручные часы, хотя часы в вестибюле показывали совершенно точное время. Пит дважды взглядывал на ее часы, когда она смотрела на них, и оба раза они врали, причем по-разному: один раз они показывали, скажем, 6.30, а несколько минут спустя уже что-то вроде 12.35. Улучив момент, он подозвал Сьюки к одной из барахливших ламп, и шепотом рассказал ей о странном поведении часов хозяйки.

Сьюки несколько минут бродила следом за Деларавой по устланному огромным ковром вестибюлю вроде бы для того, чтобы расспросить о размещении реквизита и заливающем свете, а потом вернулась туда, где Пит все еще колдовал над мигающей лампой, и так же шепотом сообщила, что, куда бы Деларава ни повернулась лицом, часовая стрелка ее часов все время указывала в сторону Уилкокс-авеню — на север. Это был компас.

Вскоре зазвучала музыка. Деларава предпочитала записывать музыкальное сопровождение до включения камер и даже в ходе съемки, звуковую дорожку для которой придется полностью переписывать потом, — она говорила, что это помогает настроиться, — и музыка всегда примерно соответствовала по времени тому периоду, которому был посвящен фильм. На сей раз она выбрала «Таскедо джанкшен» Гленна Миллера и решила завести ее пораньше.

Когда магнитофонные бобины закрутились и из сеток динамиков раздались первые ноты, Деларава отвернулась от двойняшек и вынула что-то из своей сумочки. Она определенно пыталась скрыть от них то, что держала в руке, но они-то ясно видели, что это соломинка для питья — из тех, которые делают специально для детей, полосатых, с гибким шарниром и ароматической капсулой внутри, позволяющей придать простому молоку вкус шоколада или клубники.

Салливан щелчком выкинул сигарету за окно и повернул ключ зажигания. Перед ним остановился видавший виды школьный автобус, выкрашенный в синий цвет; в открытую заднюю дверь были видны наваленные на деревянных полках и просто на полу коробки с бананами, и тортильями, и чесноком, и длинными стручками сушеного перца чили. «Продовольственная автолавка третьего мира, — подумал он, — в сотне футов от тротуара Голливуд-бульвара».

Тут он вспомнил, что пора бы перекусить, и подумал, что ресторанчик «Муссо и Фрэнкс», расположенный в квартале-двух западнее, может быть, еще не разорился. Он объехал стоявший автобус и свернул на Уилкокс-авеню, чтобы развернуться и выехать обратно на бульвар. Над крышами старых жилых домов возвышалась башня «Кэпитол рекордс» в виде стопки виниловых грампластинок с иглой, опущенной на верхнюю из них, построенная много лет назад.

«Виниловые пластинки, — подумал он. — Часы и карты определенно пришли в негодность».

Глава 6

— Ты с ним небось никогда и не разговаривала!

— Может, и не разговаривала, — осторожно отвечала Алиса. — Зато не раз думала о том, как бы убить время!

— А-а! Тогда все понятно, — сказал Шляпник. — Убить Время! Разве такое ему может понравиться! Если б ты с ним не ссорилась, могла бы просить у него все, что хочешь.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Старейший голливудский ресторан «Муссо и Фрэнкс гриль», расположенный на северной стороне бульвара в квартале Чероки, пока еще уцелел, и Салливан, припарковавшись за углом, вошел в двустворчатые застекленные деревянные двери и устроился в одной из кабинок под извечным осенним пейзажем, уходящим к высокому потолку. Дежурным блюдом на вторник была отварная солонина с капустой, но он из сентиментальных соображений заказал сэндвич с сардинами и пиво «Курз».

Это было их со Сьюки тайное убежище; друзья и сослуживцы предпочитали заведения покруче, такие как «Сити-кафе» и «Кафе Фигаро» на Мелроуз-авеню или «Айви» на Робертсон-бульваре.

Так уж получилось, что они со Сьюки в Рождественский сочельник 1984 года, сразу после той съемки в «Шелтоне», заехали сюда, чтобы пообедать, и во время поездки Сьюки в голос распевала на мотив рождественских гимнов всякую чушь: «О ка-арболка неверна-ая, ядовито беременна-ая… О кнопка рому, кнопка в улё-от… Коммандер Хо-олдем, сухой, как ко-ости, ангельский ца-арь…», и, конечно, дворовую песенку, за которую им, семилетним, однажды здорово досталось от очередных приемных родителей: «Три царя Востока разожгли сигару, а она взорвалась и навоняла».

Как только они уселись в ресторане, Сьюки заказала двойной «Джек Дэниелс», а Питу, хотевшему выпить пива, пришлось ограничиться «кокой», потому что официант подошел к их кабинке как раз в тот момент, когда Пит наклонился к сестре и произнес:

— Кокс?

Когда же официант, принявший его реплику за заказ, удалился, Сьюки с ухмылкой осведомилась:

— Что — кокс?

Пит вяло махнул рукой.

— Чем, по-твоему, занималась Лоретта, наш почтенный босс? Занюхала дорожку прямо с обоев отеля! Добрый старый кокаин, смешанный с доброй старой пылью. Как тебе такое?

Вместо ответа Сьюки снова запела из «Желаем счастливого Рождества», как всегда перевирая слова:

— «Мы не уйдем без них, мы не уйдем без них, мы не уйдем без них, тащите их сюда».

— Сьюк, в чем дело? — осведомился Пит, сбитый с толку ее ненормальным весельем.

— Я поняла, что пели содомиты и эти — гоморриты, да? — перед домом Лота! Ну, помнишь, в Библии, когда всем соседям Лота приспичило перетрахать ангелов, которые в гости к нему приперлись? Лоретта сегодня ни за что не ушла бы без них, и она их получила — нюхнув через соломинку. — Тут принесли напитки, и Сьюки, одним большим глотком осушив свой стакан, тут же помахала им, чтобы принесли еще.

— Что же она получила? — спросил Пит, через силу отхлебнув «коки». — Ангелов? «Ангельскую пыль»?[9]

Призраки, — не без раздражения ответила Сьюки. — А ты о чем подумал? Она занюхала сегодня добрую пригоршню призраков — сам-то не заметил, как она помолодела, когда наконец уселась в машину и отчалила? Вечером она казалась тридцатилетней, а утром выглядела на все сто. Мы каким-то образом устроили так, что она смогла собрать со стен того дома водившиеся там призраки и втянуть их носом.

Питу совершенно не хотелось вступать с сестрой в дурацкий спор о призраках.

— Она, знаешь ли, какая-то некрофилка-вуайеристка, — ответил он. — Может быть, для этого имеется и какое-то название в одно слово. Она любит снимать на кладбищах и местах, где умирали люди, и чуть ли не пальчики облизывает при этом. Мы сами уже не раз видели. Черт возьми, я уверен, что кто-нибудь снова и снова пересматривает запись, на которой показано, как Джек Руби застрелил Освальда. Балдеет от… от мыслей о том, что там и впрямь кто-то помер. И жутковато вроде бы, и совершенно безвредно, так ведь? Вот только, боюсь, она по-настоящему свихнулась на этом деле. И что в таком случае ждет нашу работу? Я о том, что она там украдкой нюхала стену через соломинку, будто рассчитывала унюхать запах духов какой-нибудь покойницы!

— Пит, — возразила Сьюки, — я говорила вовсе не о духах и не о метафорических призраках. Я имела в виду, что в том доме сохранялись реальные эманации мертвецов, и она каким-то образом действительно усвоила их, как кит усваивает планктон.

Пит воззрился на нее.

— Ты хочешь сказать, — осторожно произнес он после небольшой паузы, — что считаешь, будто она действительно верит в это?

— Боже, ты иногда поражаешь своей тупостью. Я говорю, что так и есть на самом деле. Она в это не просто верит, она знает, что это так и есть, и на самом деле сожрала кучу всяких призраков. Разве ты сам не заметил, как она изменилась внешне за день, от восьми утра до девяти вечера?

Пит попытался саркастически усмехнуться, не сумел и позволил лицу хмуро расслабиться.

— Она действительно что-то с этого имеет. Но все же, призраки

В обшитой темным деревом кабинке «Муссо и Фрэнкс» слово не казалось смешным.

— И, — неожиданно для себя продолжил он, — она после съемки часто становится… миловиднее и живее. Хоть и остается такой же жирной. — Он неуверенно рассмеялся. — Так ты считаешь, что она все время этим занималась? Но соломинки у нее пока что вроде бы не бывало. По крайней мере, мы не видели.

— Уверена, что ей не хотелось, чтобы мы ее видели, но на сей раз тяга, видимо, оказалась настолько сильной, что она забыла об осторожности. Уверена, что обычно она втягивает их через свои вонючие сигареты; может быть, этот запах притягивает призраков, как детей — аромат выпечки. Ты ведь сам заметил, что соломинка была ароматизированной.

Тут Сьюки принесли вторую порцию виски. Ее выпил Пит, а Сьюки, взглянув сначала на наручные, а потом на настенные часы, заказала еще две.

Добрую минуту оба молчали.

Пит чувствовал, что бурбон расшатывает его хрупкую осторожность, как статические разряды вносят искажения в амплитудно модулируемый радиосигнал.

— И, конечно, это должно быть как-то связано со «временем бара», — сказал он наконец. — Призраки… если это все-таки призраки, должны быть сильно дезориентированы по части времени.

— Конечно. И еще проблемы с электричеством. У нас постоянно случаются какие-то сбои, но она не только не выгоняет нас, но и платит непомерно много.

— Сбои с электричеством случаются далеко не всегда, — раздраженно отозвался Пит, но тут же заставил себя задуматься над словами Сьюки. — Ты что же, хочешь сказать, что вдобавок и мы как-то причастны к этому? Именно Пит и Сьюки?

— Судя по ее поведению, да. Разве она нанимала хоть кого-нибудь еще? Реквизит, часы и все такое — это приманки. Но, для того чтобы добыча на них клевала, почему-то нужны мы. Ты присматривался к ее часам?

— Нет, взглянул один раз, и все, — хмуро ответил он. Не зря же он сказал об этом Сьюки — она-то уж точно присмотрелась.

— Когда съемка все же началась, часовая стрелка указывала точно на ту часть стены, в которую она тыкала свою соломинку, и это был не север.

Пит через силу ухмыльнулся:

— Компас показывает призраков?

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… — пробормотала она и добавила: — Старые очочки видят все крючочки. — «Очочки», как вспомнилось ему, в «Механическом апельсине» означали просто «глаза». — Давай-ка посмотрим меню. Я могу не только пить, но и есть, а ей завтра понадобится, чтобы ее драгоценные двойняшки были бодры и напичканы витаминами.

«Ее драгоценные двойняшки…» — думал холодным утром восемь лет спустя одиноко сидевший в кабинке Пит, доедая сэндвич с сардинами и допивая «Курз».

Они проработали у Деларавы еще почти два года после того Рождества, и Пит в конце концов пришел к выводу, что Сьюки была права насчет того, чем Деларава занималась на съемочных площадках.

Впрочем, никто из них тогда не думал всерьез об уходе. «Какого черта, — не раз говорила Сьюки по пьяному делу, — это ведь всего лишь экзорцизм, скажешь нет? В смысле: она вдыхает этих призраков, и они исчезают; судя по тому, что она никогда не повторяла съемку на том же месте, исчезают с концами. Мы экзорцисты, вроде тех священников из кино. Зато мы не давали обета бедности».

Что-что, думал теперь Салливан, а платила Деларава очень даже хорошо. И если бы она не попыталась впутать нас…

ка-арболка неверна-ая, ядовито беременна-ая

…в эту историю на Пляже мускулов в Венисе…

сухой, как кости, ангельский царь

…в Рождественский сочельник 1986 года…

мы не уйдем без них, тащите их сюда

…мы и сейчас работали бы на нее.

Он хмуро уставился на чек, бросил на столешницу, облицованную дешевой пластмассой, тринадцать долларов и быстро вышел из ресторана на пронизывающий октябрьский ветерок.

Они спрятали «маску» в развалинах на Лорел-Каньон-бульваре в начале 1986 года. Мумифицированный палец и два гипсовых слепка кистей рук, но Сьюки всегда называла этот набор «маской».

Салливан вырулил на Голливуд-бульвар и вновь покатил на запад; остался один поворот. На южной стороне улицы стоял новый «Макдоналдс», похожий на древнегреческий храм, исправленный по моде космической эры, но за перекрестком с Хайленд-авеню обнаружился Китайский театр во всем своем потасканном черно-красном византийском великолепии.

Сразу же за ним бульвар сузился; по сторонам возвышались большие старые жилые дома и раскинулись просторные газоны, а за Фэрфакс-авеню на встречной полосе только что сняли асфальт для ремонта; когда Салливан повернул направо на Лорел-Каньон-бульвар, ведущий в гору, солнце в безоблачном голубом небе только-только миновало зенит.

На этой извилистой дороге имелось лишь по одной полосе движения в каждую сторону и вовсе не было обочины между мостовой и ветвями деревьев, свисавшими из-за прогнувшихся сетчатых заборов, и ему пришлось проехать добрые четверть мили, прежде чем обнаружилось место, где он мог припарковать свою массивную машину без риска, что ее заденет проезжающий автомобиль. А потом он отправился обратно, вниз по склону, отступая с асфальта в высокую придорожную траву перед каждым автомобилем, выворачивавшим из-за угла впереди. Почти сразу же он начал потеть.

Даже через шесть лет он сразу узнал секцию изгороди, которую искал, и, вцепившись пальцами за сетку, увидел сквозь нее, что развалины на заросшем деревьями пригорке не убрали. Широкая каменная лестница, почти скрытая раскидистыми пальмами, тянулась к террасе на вершине холма, и даже отсюда, с улицы, он разглядел щербатые колонны и растрескавшиеся кирпичные стены.

Он тяжело дышал и чуть ли не досадовал, что никто не расчистил этот участок и не построил здесь многоэтажный дом или что-нибудь в этом роде. Ведь недвижимость здесь должна стоить невесть сколько. Постояв немного, он выпустил сетку и сделал шаг назад.

На заборе висело несколько табличек, извещавших, что вход воспрещен, но в одном месте сетка разошлась, и среди разросшихся сорняков виднелись пустые картонные упаковки на двенадцать банок пива, несколько одеял и даже нечто вроде миниатюрной палатки, сделанной из перевернутой магазинной тележки. Оглядываясь по сторонам, Салливан улучил момент, когда на дороге не оказалось ни одной машины, проскользнул в дыру и опрометью метнулся в тень ближайшей пальмы. Утопая в усыпанном голубыми цветами пышном ковре барвинка, он через несколько секунд ощутил, что идет уже не по земле — подошвы его черных кожаных полуботинок попирали усыпанные сопревшими листьями каменные плиты, лежавшие здесь с двадцатых годов.

Широкая лестница с невысокими парапетами была завалена битыми кирпичами, обломками штукатурки и бурыми пальмовыми лапами, валившимися туда полсотни лет, а ветви сикомор свисали так низко, что ему порой приходилось пробираться со ступеньки на ступеньку чуть ли не ползком. Преодолев первый лестничный марш, он остановился, чтобы перевести дыхание. Неподвижный воздух благоухал эвкалиптами, как будто Лорел-Каньон-бульвар и весь Голливуд находились где-то очень далеко. Здесь не было слышно даже птиц и насекомых.

На другой стороне лестницы, поверху парапета, тянулся ряд когда-то белых мраморных балясин, на которых давно уже не было перил, а под стеной из кучи листвы торчал мертвый каменный фонтан; архитектура развалин казалась греческой или, по крайней мере, средиземноморской, и ему пришло в голову, что время здесь словно бы и не шло — или, что, пожалуй, было бы точнее, уже прошло и оставило это место позади. Может быть, потому-то его и не разорили, думал он. Потому что слишком поздно.

Он преодолел уже три четверти пути вверх по замусоренному, заросшему склону. Справа от него находился каменный мостик через пересохший ручей, и хотя оба широких бетонных парапета все еще изгибались над канавой, пролет моста в добрых шесть футов длиной давно обвалился. Над пролетом нависала лишь потемневшая от непогоды балка два на шесть, которая в 1986 году вполне выдерживала его вес.

Оказалось, что она все еще крепка, хотя и слегка прогибалась, и ему пришлось расставить руки в стороны, чтобы сохранить равновесие. На противоположной стороне он приостановился, чтобы вытереть грязное от пыли и пота лицо, и подумал было закурить сигарету, но окинул взглядом окружавшие его сухие кусты и решил, что лучше этого не делать.

В следующий миг он замер: внизу кто-то двигался, не заботясь об осторожности, хрустел мусором на одной из боковых террас. Разглядеть человека Салливан никак не мог — слишком густой была буйно разросшаяся зелень, — но в тяжкой тишине были отчетливо слышны и шарканье шагов, и бормотание.

«Кто-то из тех бродяг, что живут здесь, — подумал он. — Непохоже, чтобы это был коп или смотритель, однако и бродяга может привлечь внимание кого-то из этой публики, а мне совершенно не нужно, чтобы меня вышвырнули, прежде чем я добуду маску. Могут забор починить или даже охрану поставить, прежде чем я смогу вернуться. Как-никак, это же исторический памятник, пусть даже об этом никто думать не хочет».

Он прокрался на цыпочках под аркой из дикого камня, возвышавшейся впереди, и продолжил путь по боковой лестнице, которая оказалась поуже, и мусору на ней было несколько меньше. Его тяжелое дыхание громко разносилось в неподвижном воздухе.

Наверху лестница упиралась в еще одну арку; перед ней он задержался, поскольку впереди лежала просторная открытая бетонированная терраса, по которой никак нельзя было незаметно дойти от джунглей, поднимавшихся от подножия холма, до странноватого дома, стоявшего впереди.

Здесь под ногами было чисто, и он позволил себе закурить. Сьюки, вспоминал он, принесла с собой фляжку, и было это… какого же числа?.. в марте, что ли?.. восемьдесят шестого года. Совершенно верно, в марте, под вечер Страстной пятницы, и этот день показался им вполне подходящим для захоронения.

Сначала они решили, что Гудини жил именно здесь — в узком двухэтажном доме с кирпичным первым этажом и оштукатуренным вторым и зубцами, как в крепости, на крыше, как будто владелец собирался нанять лучников для отражения атаки снизу, — и удивились тому, что всемирно известный фокусник довольствовался столь непритязательным особнячком. Позже, впрочем, они узнали, что этот дом предназначался для слуг. Дом Гудини находился в сотне ярдов южнее; он сгорел в тридцатых годах. Однако и это место являлось частью былого владения Гудини. И прекрасно подойдет для того, чтобы спрятать маску. «Спрятать палец там, где полно его отпечатков», — сказала Сьюки.

Сейчас Салливан с тревогой разглядывал дом. Все двери и окна были заколочены покоробившимися от времени листами фанеры, но на крошечном балкончике второго этажа стоял горшок с зеленым растением. Разве в последнее время в Л.-А. были дожди? Листья пальм, под которыми он лез, были сухими, как тысячелетние мумии. Неужели здесь живет кто-то из бездомных?

Он решил затаиться здесь на некоторое время и посмотреть, не выйдет ли кто-нибудь на балкон, услышав шум снизу.

Салливан вспомнил, что они со Сьюки чуть не убились, пробираясь вверх по склону шесть лет назад, потому что все это случилось «в разгар «времени бара», как выразилась тогда Сьюки, ощущали твердую поверхность ступеньки, прежде чем поставить на нее ногу, и шершавую кору дерева, не успев схватиться за ветку. Но Сьюки переполняло истерическое веселье, она вела светские беседы с воображаемыми гостями и то и дело принималась распевать трудно узнаваемые отрывки из «Мессии» Генделя. Салливан же постоянно шепотом просил ее заткнуться.

Нет, похоже, что в маленьком замке никого не было. Салливан немного расслабился и, попыхивая сигаретой, рассматривал заросший кустами склон позади дома. Он заметно приблизился со времени предыдущего посещения этих мест — куча обвалившегося грунта доползла уже до каменной арки, примыкавшей к южному торцу дома, и отрезок резных мраморных перил криво торчал позади и выше арки, как выбеленная временем грудная клетка, выставленная на всеобщее обозрение оползнем, снесшим часть кладбища.

Тут он подскочил и уронил сигарету на каменную площадку, неожиданно услышав голос на той самой лестнице, по которой только что вскарабкался:

— Клянусь бородой, бородой-дой-дой…

Салливан скрючился за аркой со стороны дома, а пение продолжалось:

— Я дуну и плюну, и я тебя сожру, старый сердитый козел.

«Это тот самый бродяга, — тревожно думал он. — Идет за мною, а мой пистолет, как назло, спрятан в машине».

Но тут же усмехнулся — нечего паниковать. Всего-навсего бездомный бродяга, напомнил он себе. Забыть о нем и взять «маску» из гаража, который, к счастью, уцелел. Салливан вытянул ногу и затоптал дымящийся окурок, но тут его передернуло, потому что слова о старом козле заставили вспомнить о тролле, который, согласно этой самой сказке, жил под мостом. «Пожалуй, — подумал он, с усилием возвращая улыбку на лицо, — не следовало мне переходить сломанный мост по доске».

Он выпрямился, вышел на ярко освещенную солнцем площадку и зашагал по старому бетону, стараясь не задевать ногами рассыпанные камни.

Гараж с открытыми дверями, тоже в форме арки, представлял собой странную постройку с фасадом, усыпанным вмурованными в штукатурку и до сих пор держащимися в ней мелкими булыжниками, и с двумя широкими крепостными зубцами на крыше; изнутри стены тоже были отделаны камнями, а задняя была выгнутой, как будто для улучшения акустики.

Сделав всего несколько шагов, он резко повернул голову налево и увидал, как из-за угла дома появилась сухонькая старушка, одетая в белое платье, которое, вероятно, было когда-то элегантным, но с тех пор в нем не один год спали, а еще, похоже, занимались какими-то слесарными работами; грязные ноги старушки были обуты в полуразорванные пластиковые шлепанцы. Громко хлопая ими по цементу, она заковыляла к нему.

— Полагаю, вы не хотите лишиться своего имени? — требовательно осведомилась она.

Тут Салливан услышал, что бродяга прибавил шагу и поднимается по ступенькам вслед за ним, продолжая напевать: «И твой домик улетит».

Салливан сорвался с места, бегом устремился в гараж, чуть не споткнулся, громко топая, вбежал в него, присел на корточки у задней стены и принялся разгребать голыми руками рыхлую землю, которая показалась ему слишком холодной.

— Где же, мать ее… — пробормотал он себе под нос и тут же нащупал кусок фанеры, которой они со Сьюки накрыли «маску» Гудини. Он замер, хоть и слышал, что к гаражу приближаются мужские шаги. Здесь же не Гудини похоронен, напомнил себе Салливан, это даже не его призрак. Набрав полную грудь воздуха, он откинул фанерку, подняв тучу пыли.

И увидел, что гипсовые кисти рук в натуральную величину и маленький матерчатый кисет из-под табака «Булл Дарэм» лежат там же, куда их положили. Если этот бродяга действительно бродяга, Салливан скорее всего сможет отогнать его, размахивая этими руками, как дубинками.

Даже в панике, в которой пребывал, он все же недовольно поморщился, засовывая кисет в карман рубашки, а потом заставил себя взять гипсовые руки и повернуться к свету, падавшему из широкого дверного проема.

Там стоял бродяга со склона. Салливан наконец-то смог разглядеть его; у него действительно была борода — большая, седая и неопрятная. Держа руки в карманах чересчур просторного потрепанного пальто и покачивая головой, незнакомец рассматривал Салливана.

Сердце Салливана отчаянно колотилось, а незнакомец определенно растерялся, увидев его.

— Что вам нужно? — решил он перейти в наступление. — Как вы сюда попали?

— Я видел какого-то типа… он сюда вошел, — промямлил старик, — у него пропуска быть не могло, верно… я забыл. Кстати, куда он делся? Я думаю, это он угнал мой «Бьюик». — Он растерянно попятился. — Как вспомню о «Бьюике», до сих пор зло берет.

— Он заходил сюда, — сказал Салливан, старательно следя, чтобы голос не задрожал. — Я его съел. — Теперь он уловил запах старика, незабываемую вонь дешевого ординарного вина, сочащуюся из мертвых пор.

— Всеблагой Иисус! — воскликнул старик, выпучив выцветшие карие глаза. — Съел — его! Я здесь помогаю в том-сём, складываю газеты… — он всплеснул дрожащими руками, — собираю камни, ветки сгребаю, понимаете ли… Порядок навожу. — Он вдруг оскалился, показав зубы, которые на вид были сделаны из той же трухи, что и глаза. — Меня вы съесть не сможете, вы же только что его съели.

Салливан дёрнул головой в сторону склона и полуразрушенных лестниц.

— Ну, так идите.

Поспешно кивнув (было слышно, как лязгнули шатающиеся зубы), старик повернулся и захромал к лестнице.

Салливан выбрался на освещенную площадку; его сердце гулко колотилось о мешочек, лежащий в кармане. Старуха остановилась в нескольких ярдах от входа в гараж и сейчас растерянно смотрела на него.

— Я… я поливала ваши цветы, — сказала она. — В других садах клумбы то и дело рыхлят. Они там мягкие, словно перины, — цветы и спят все дни напролет.

Салливан сообразил, что это строка из одной из книг об Алисе и Стране чудес. Он читал и перечитывал их и запомнил почти наизусть. Сьюки часто повторяла, что книги об Алисе — это Ветхий и Новый Завет для призраков, — чего Пит никак не мог понять; в конце концов, Льюис Кэрролл, когда писал их, был жив.

— Отлично, — ответил Салливан старухе, сделав вялый благословляющий жест одной рукой. — Так и продолжайте.

Старик к тому времени изрядно ушкандыбал по боковой лестнице и вновь запел срывающимся голосом: «Я ухожу-у! Я ухожу-у!», ухитрившись еще и испускать трели — уй-я-я-най-най-най! — наподобие расшалившегося мальчишки.

Салливан недовольно оглянулся, а потом посмотрел мимо женщины на подъездную дорожку, змеившуюся по склону холма и выходившую на Лорел-Каньон-бульвар. «Лучше уйти здесь, — подумал он. — Никаких сирен не слышно, и теперь не так уж важно, увидят меня или нет. По крайней мере, эту фигню я забрал».

— Прошу прощения… — сказал он, обходя старуху.

Через несколько секунд, когда он уже зашагал по дорожке, она крикнула ему в спину:

— Ты кто — животное, растение или минерал?

Это был тот вопрос, который в Зазеркалье задал Алисе Лев.

— Сказочное чудовище! — крикнул он в ответ слова Единорога об Алисе и мысленно добавил: «А неплохо бы».

Глава 7

— Ничего не могу поделать, — виновато сказала Алиса. — Я расту.

— Не имеешь права здесь расти, — заметила Соня.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Всякий раз, когда мимо проезжал какой-нибудь автомобиль, машину сотрясало воздушной волной, но Салливан аккуратно положил гипсовые руки и мешочек с высохшим пальцем на пассажирское сиденье, вскарабкался в жилой отсек и собрал простыни, одеяло и подушки с так и не застеленной койки. Ее можно было разобрать и частично сложить, сделав нечто вроде углового дивана с крохотным столиком посередине, а вот когда койка разложена, из-под сиденья можно было вынуть доски и добраться до потайного рундука объемом в несколько кубических футов. Салливан подцепил пальцем дырку в передней доске и поднял ее.

Внутри оказались две квадратные коробки из мягкой пластмассы, соединенные между собой двумя лентами по полтора фута длиной, и серая парусиновая поясная сумка, в которой лежал полуавтоматический «кольт» калибра 45 и пара запасных магазинов.

Вынув сумку, он взвесил ее на руке. Из пистолета он не стрелял уже пару лет, с тех пор как вместе с еще несколькими разъездными электриками побывал на стрелковой практике в пустыне близ Тусона, но несколько раз чистил его, купил коробку патронов с оболочечными пулями и перезарядил все три обоймы.

Плоские коробки предназначались для того, чтобы носить их на себе во время путешествий. Один квадрат должен лежать на груди, а второй на спине между лопатками. Сейчас у него в одной коробке хранилось шесть с половиной тысяч долларов сотенными, а в другой — профсоюзные документы и бумаги по специальности. Салливан всегда называл эту штуку своим скапулярием, потому что эти связанные между собою бумажники очень походили на те нательные образы, которые католики носят, чтобы не попасть в ад. Он же всегда немного стеснялся, если нужно было носить их.

Он перевел взгляд вперед, где на пассажирском сиденье лежали три предмета, составлявшие «маску» Гудини.

Что убрать в рундук под койку и что вынуть оттуда или оставить снаружи?

Если поехать обратно в Аризону и попытаться сохранить за собой работу на АЭС «Рузвельт», нужно достать пару сотен долларов, чтобы можно было платить за бензин и еду, а остальное убрать обратно вместе с заряженным пистолетом, который строго-настрого запрещено таскать через границу между штатами. А вот «маску» полезнее будет оставить там, где она лежит, на виду. А если остаться на некоторое время в Лос-Анджелесе, нужно приготовиться к тому, что придется покинуть машину, а может быть, даже вовсе бросить ее, а значит, деньги и оружие нужно будет держать при себе, а маску хорошенько спрятать от тех, кто захочет забраться в фургон и все перетряхнуть там.

По Лорел-Каньон-бульвару проехал очередной автомобиль, и вэн покачнулся на рессорах.

Остаться в Лос-Анджелесе? — спросил он себя, изумленный уже тем, что эта мысль вообще пришла к нему в голову. С какой стати? Ведь она, Лоретта Деларава, работает здесь и, более чем вероятно, так и живет в одной из квартир в «Куин Мэри», стоящей в Лонг-Бич, и каждый день мотается по городу.

Любой поступок, кроме как оставить маску на переднем сиденье и поехать… куда угодно, лишь бы отсюда, будет безумием. «Если даже с сетью «Эдисон» выйдет облом, я смогу найти работу электрика хоть в Санта-Фе, хоть в Канзас-Сити, хоть в Мемфисе, да где угодно. Могу стать неприметным мастером в любом городе в любом конце страны, буду заниматься низковольтными электросетями, штукатурными, плотницкими и сантехническими работами. Стану независимым подрядчиком на мелкие заказы, буду получать оплату преимущественно из рук в руки, а для оправдания перед налоговой службой буду получать чеки по сфабрикованным расходам.

А если я свалю прямо сейчас, то, может быть, и с «Эдисоном» обойдется».

В голове Салливана то и дело всплывала та чепуха, которую Сьюки распевала на мотивы рождественских гимнов, и он поймал себя на том, что вспоминает о последней встрече с сестрой, которая случилась на съемках на побережье в Венисе под Рождество 1986 года. До тех пор ему не доводилось бывать в Венисе — это точно, — и после того он тоже ни разу туда не возвращался.

Но в тот пасмурный день он узнал место. Проезжая по улицам на одном из микроавтобусов Деларавы, он несколько раз отмечал, что заранее знает, что увидит, свернув за следующий поворот: обшитый посеревшей от старости вагонкой дом с цветами, растущими в закрепленном под окном ящике, круговой перекресток, ряд кургузых коринфских колонн, тянущийся вдоль Виндвард-авеню.

К Рождественскому сочельнику 1986 года колонны украсили красными пластмассовыми фонариками и гирляндами из искусственных сосновых веток, натянутыми между капителями и прицепленными к проводам, соединявшим между собой светофоры. На тротуарах толпились люди, не удосужившиеся заблаговременно купить рождественские подарки и лакомства, и дети, и собаки на поводках, и едва ли не все парковочные места у тротуаров были заняты — но в памяти он видел безлюдные улицы с белым под яростным летним солнцем асфальтом, в его памяти тени в зияющих окнах и между ослепительно-белыми колоннадами были непроницаемо черны, беззвучны и неподвижны, как уличный пейзаж на какой-нибудь из зловещих картин де Кирико.

Под тяжелым пасмурным небом зимний океан был серым, испещренным длинными полосами пены на гребнях волн, но, к счастью, Деларава не потребовала от съемочной группы спускаться на песок. Сьюки уже была пьяна и надела темные очки, а Пит, дрожа, устанавливал освещение на тротуаре.

Им предстояло отснять короткий сюжет о культуристах, которые, судя по всему, круглые сутки тягали железо в огороженном дворике павильона в конце Виндвард-авеню, но Деларава приготовила какой-то совершенно несовременный реквизит — взятый напрокат «Бьюик» 1957 года, афишу фильма «Жижи», чтобы прикрепить на окно магазина, — и что-то еще в закрытой обувной коробке.

Салливан держал в руках скапулярий и пистолет, и его бил озноб.

«Уехать в Айдахо, — безнадежно думал он, — в Палаус, где выращивают чечевицу вместо картошки. Скоро снег пойдет, а когда всерьез похолодает, на электриков особый спрос. Или, черт возьми, сорваться прямо на Восточное побережье, например в Саг-Харбор, которым заканчивается Лонг-Айленд, — там в низкий сезон будет полно ремонтной работы, да и трудно найти место, чтобы было еще дальше от Лос-Анджелеса».

Но тут же вспомнил — против воли, — как тем промозглым утром Деларава поставила свою обувную коробку на широкий бампер грузовика, и Сьюки, улучив момент, заглянула туда — и, громко завизжав, отшвырнула картонку на тротуар.

Пит уже успел повернуться во внезапном приступе страха и ожидал, что из коробки вывалится нечто вроде дохлой крысы или вообще мумифицированного младенца, но из нее выпали и раскатились среди извивавшихся по обращенному к океану тротуару электрических проводов коричневый кожаный бумажник, кольцо с ключами и, что хуже всего, три банки рутбира «Хайрс». Одна из банок подкатилась прямо под ногу Пита и выплеснула лужицу бурой пены.

Тогда они со Сьюки просто драпанули оттуда; не задумавшись ни на мгновение, помчались со всех ног по Виндвард-авеню. Он в конце концов остановился, задохнувшись, у бензоколонки где-то на Вашингтон-бульваре, взял такси до своей квартиры, там пересел в свою машину, поехал в банк и снял со счета все, что было накоплено. По сей день он не знал, да и не интересовался тем, куда убежала Сьюки. На следующий день, к вечеру, Пит оказался в Орегоне. Впоследствии Сьюки отыскала его по профсоюзным записям, они несколько раз связывались по телефону, но вроде бы никогда не оказывались одновременно в одном штате.

А теперь Деларава, похоже, вознамерилась их вернуть. Сьюки определенно поверила, что старуха задумала повторить «экзорцизм» в Венисе, и опять же в присутствии Пита и Сьюки — хоть добровольном, хоть насильственном.

Салливан попытался найти какое-нибудь другое объяснение. Не исключено, что Деларава вовсе не стремится заполучить двойняшек обратно, и вовсе не думала о них все эти годы, и машину Сьюки попросту зацепил случайно какой-то пьяный водитель, и внезапное возвращение «жизни «по времени бара» связано с чем-то, не имеющим никакого отношения к Делараве, или же Деларава действительно хочет, чтобы они вернулись к ней, но лишь для того, чтобы они делали то же самое, что и прежде, и это никак не связано с Венисом, или она вздумала повторить то, что планировала сделать в Венисе, но теперь не сможет это сделать, потому что Сьюки покончила с собой. И у старушки ничего не получится, покуда она не обзаведется новой парой близнецов.

Он оскалился и резко выдохнул. Она вполне может попробовать еще раз, с другой парой близнецов. Возможно, на Хеллоуин, до которого осталось всего четыре дня. Пожалуй, Хеллоуин годится для этой цели даже лучше, чем Рождество.

«Ну, — думал он, — в любом случае я тут ни при чем. Ко мне это не имеет никакого (одна из банок подкатилась прямо к нему под ноги и выплеснула лужицу бурой пены) отношения».

Добрых пять минут он сидел, сгорбившись, над своим потайным рундуком, а мимо то и дело проносились машины.

В конце концов он расстегнул дрожащими пальцами пуговицы рубашки и через голову надел на плечи скапулярий. Застегнул рубашку, обвил ремень поясной сумки вокруг талии и защелкнул пряжку. Потом выпрямился, чтобы взять гипсовые руки, убрать их и поставить на место койку. Кисет с пальцем можно и дальше носить в кармане.

Глава 8

— Ну, как дела? — спросил Кот, как только рот его обозначился в воздухе.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Кути проснулся, как только услышал, что кто-то лезет через деревянный забор внизу, но не пошевелился, только открыл глаза. Истертые ногами доски балкона под его неповрежденной щекой были теплыми, а по положению тени большого старого банана он заключил, что сейчас около четырех дня.

На этот закрытый дворик он наткнулся около полудня; где-то южнее Олимпик-бульвара он свернул в переулок между двумя серыми оштукатуренными двухэтажными домами, где прежде помещались какие-то конторы, а теперь они сделались совершенно безликими, и даже стекла в них были закрашены; в сплошном заборе, окружавшем один из домов сзади, не хватало доски, и Кути без труда протиснулся в дыру.

Двор, куда он попал, закрывали тени от высоких деревьев шеффлеры, банана и авокадо, и он решил, что дом когда-то мог быть жилым — невидимая с улицы сторона была обшита вагонкой, выкрашенной зеленой краской, двери и окна украшали вычурные наличники, а на длинный крытый балкон вела отдельная деревянная лестница. Кто-то сложил во дворике десяток больших автоматов по продаже кока-колы, но Кути решил, что за ними в ближайшее время наверняка никто не придет. И вообще, вряд ли сюда хоть кто-нибудь заглядывал после года этак 1970-го. И с великим облегчением снял и убрал в карман рассчитанные на взрослого темные очки.

По хлипкой лестнице он взобрался на балкон, лег на пол и сразу уснул, даже не сняв рюкзака. И спал он крепко — но, проснувшись, сразу вспомнил все, что случилось с ним за минувшие двенадцать часов.

Он слышал во дворике чьи-то тихие шаркающие шаги и еще один звук, который не мог определить: повторяющееся хриплое шипение, как будто человек то и дело останавливался и тер друг о дружку два листа грубой бумаги.

Несколько секунд Кути просто лежал на балконе и слушал. Вероятнее всего, убеждал он себя, тот человек в саду не полезет по лестнице на балкон. Взрослый испугается, что ступеньки обрушатся под его тяжестью. Наверно, он скоро уйдет.

Кути поднял голову и выглянул через перила балкона — и у него перехватило дыхание, и с губ едва не сорвался испуганный вскрик.

По двору, сгорбившись и присев, медленно ковылял по каменным плитам оборванец в камуфляжных штанах; его единственная рука висела, как сцепленные и вытянутые ноги летящей осы. Козырек бейсболки не позволял Кути увидеть лицо, но он и так знал, что оно круглое, бледное, обрамленное бакенбардами, а маленькие глазки вроде бы совсем без зрачков.

В ушах Кути пронзительно зазвенело.

Это был тот самый человек, который минувшей ночью вломился в гостиную и пытался поймать его: «Мальчик, пойди сюда…» Который скорее всего убил родителей Кути. А теперь он здесь.

Кути наконец-то понял, что скребущий звук человек издавал носом — длинно, с силой втягивая в себя воздух. Старательно пропуская воздух через нос, он медленно пробирался по двору и каждые несколько секунд тяжело дергался, как будто его тянул невидимый шнур, обмотанный вокруг груди.

Кути поспешно убрал голову; его сердце лихорадочно колотилось. «Он преследует меня, — думал Кути. — Или ищет стеклянный брусок. Интересно, что эта штука делает: может быть, оставляет в воздухе след вроде того, что колесо оставляет на земле?»

Он сейчас заберется по лестнице.

Тут Кути испуганно вздрогнул, и в следующее мгновение бродяга заговорил.

— Ты пролез сюда через дыру в заборе, — сказал он высоким ясным голосом, — но не выходил тем же путем. Сомневаюсь, чтобы у тебя были ключи от этих дверей, и вряд ли ты умеешь летать. — Он беззлобно рассмеялся. — Значит, ты все еще здесь.

Кути взглянул на дальнюю оконечность балкона: перила упирались в стену сразу за последней дверью, и другой лестницы не имелось.

«Я могу спрыгнуть, — испуганно прикидывал он. — Перелезть через перила, зацепиться как можно ниже, куда удастся дотянуться, и отпустить руки. Потом перебегу через двор к дыре — этот тип и с лестницы спуститься не успеет, — а там рвать когти, пока не доберусь до океана, или до Сьерры, или не свалюсь замертво».

— Дай-ка я расскажу тебе притчу, — сказал незнакомец, продолжая шаркать ногами по дворику, усыпанному листьями. — Жили-были когда-то два человека, и один убил другого, а потом… пожалел об этом и так захотел получить прощение, что пошел к покойнику на могилу, разрыл ее, а когда открыл гроб, увидел, что там лежит он сам и улыбается собственной шутке.

— Ха!

Заставив балкон содрогнуться, мускулистая рука ухватилась за балясину прямо перед глазами Кути, и две обутые ноги громко зашаркали по доскам в нескольких дюймах от ног Кути, и круглое лицо высунулось из-за края балкона, и маленькие черные глазки бродяги уставились прямо в глаза Кути.

Кути откатился к стене, но почувствовал, что не может больше ничего — ни пошевелиться, ни дышать, ни даже думать.

В нескольких дюймах от его лица среди спутанных кустистых бакенбард открылась пасть, распахнулась неимоверно широко, и из нее исторгся миллионноголосый рокот, как на стадионе после успешного хоумрана.

И тогда Кути вскинулся и побежал по балкону, но за спиной у него тяжело грохотали по доскам башмаки стремительно взбиравшегося на балкон человека, и не успел Кути добежать до перил, как бродяга попытался вцепиться в его курчавые волосы, дернув голову назад.

Кути рванулся, оттолкнулся от перил подошвой левой кроссовки и взлетел в воздух.

Банан хлестнул его листьями по лицу; Кути попытался ухватиться за ветку, но лишь ободрал ладонь, перевернулся и неловко упал. Рюкзак и основание спины коснулись утоптанной земли практически одновременно с ногами, рот наполнился медным вкусом мелких монет, и он, не в силах глотнуть воздуха, устремился на четвереньках к дыре.

Вывалившись за забор, он мог не только жалобно стенать и громко, болезненно рыдать, но сумел даже подняться на ноги и, хоть и скрючившись и громко всхлипывая, вприпрыжку добраться до улицы.

Вплотную к тротуару медленно полз приземистый грузовичок, в кузове которого громоздились газонокосилки и какие-то пухлые мешки, и Кути, с трудом заставив дрожащие ноги двигаться чуть быстрее, сумел-таки через несколько мучительно продолжительных секунд ткнуться плечом в задний борт, ухватиться за торчавшие через него рукояти двух косилок и поставить колени на бампер. По крайней мере, ноги его теперь не касались асфальта.

Но тут старые тормоза скрипнули, Кути прижало к борту кузова, и машина остановилась. Воспользовавшись моментом, Кути перевалился через борт и упал на колени на мешок, от которого исходил запах бензина и прелой травы, похожий на дух старого пива, и отчаянно замахал в зеркало заднего вида.

— Поезжайте! — прохрипел Кути. — Поезжайте, скорее!

Сквозь запыленное заднее окно он видел водителя-мексиканца, который, опершись локтем на спинку сиденья, разглядывал его сквозь стекло, а потом махнул рукой и что-то сказал, несомненно, требуя, чтобы непрошеный пассажир вылез из машины.

Кути оглянулся в переулок и увидел, что однорукий, озаренный медным светом предвечернего солнца, рысцой бежит между двумя серыми домами и широко улыбается, глядя прямо на него.

Кути кинулся вперед по мешкам, стукнул кулаком в стекло кабины и закричал:

— Поезжайте! Vaya! Ahora! Es el diablo![10]

Вряд ли водитель услышал слова, но было видно, что он перевел взгляд с Кути на приближавшегося бродягу, и в следующую секунду повернулся к рулю, и грузовик двинулся вперед, выехал в левый ряд и набрал скорость.

Кути оглянулся и увидел сквозь раскачивавшиеся рукояти косилок и сухие ветки, что бродяга перешел на шаг и помахал рукой Кути, прежде чем его заслонили другие машины.

Кути опустился на запасное колесо, всей душой надеясь, что водитель не остановится в соседнем квартале. Когда же он вытянул ноги, правую щиколотку пронзило болью; он поддернул штанину и увидел, что правая лодыжка заметно толще, чем левая.

И сделалась горячей на ощупь. А в желудке у него внезапно похолодело от испуга. «Получается, я охромел? — подумал он. — И насколько быстро я смогу хромать

Через пять минут грузовичок свернул на бензоколонку «Шеврон». Водитель вылез из кабины и, отвинчивая крышку бензобака, кивнул Кути и дернул головой в сторону, недвусмысленно дав понять, что не намерен дальше катать его.

Кути покорно кивнул и начал выбираться из кузова. На правую ногу, в общем-то, можно было наступать, но когда он, перелезая через борт, повернул ее, лодыжку опять прострелило болью.

— Э-э… спасибо, что подвезли, — сказал он водителю и, выудив из кармана темные очки, нацепил их на нос.

, — отозвался тот и, сняв с крюка шланг с «пистолетом», вставил его в горловину бензобака. — Buena suerte. — И в баке зажурчал бензин.

Кути знал, что эти испанские слова означают пожелание удачи. Солнце светило точно вдоль глядевшей на запад улицы, и тени от машин удлинялись с каждой минутой.

Впрочем, Кути больше волновался из-за того, что ему предстояло сделать, чем из-за поврежденной ноги.

— Э-э, — поспешно сказал он, — lo siento, pero… tiene usted algunas cambio? Yo tengo hambre, y no tengo una casa. — Сейчас Кути очень жалел, что ленился на уроках испанского языка: сейчас ему нужно было сказать: «Простите, не найдется ли у вас немного мелочи. Я очень голоден, и у меня нет дома».

Лицо его было холодным, и он не мог понять, бледнеет или краснеет.

Водитель бесстрастно смотрел на него, опираясь плечом на шкаф, от которого отходил гибкий черный рукав, и продолжая нажимать на большой алюминиевый курок. Кути слышал тихое журчание бензина, но пахло вокруг жареным рисом и кунжутным маслом из китайского ресторанчика, находившегося на противоположной стороне улицы. Наконец, аппарат щелкнул, прервав струю бензина, и водитель, повесив «пистолет» на место, не спеша зашагал к кассе. Кути остался неподвижно стоять возле заднего бампера машины.

Вернувшись, водитель вручил Кути пятидолларовую купюру и, повторив: «Buena suerte», — отвернулся и полез в кабину.

— Спасибо, — сказал Кути. — Gracias. — Он оглянулся на запад и, пока грузовик неторопливо заводился и выезжал на улицу, стоял на закапанном маслом асфальте и думал о том, где может сейчас находиться однорукий бродяга. Наверняка где-то на западе.

Кути побрел по тротуару дальше на восток. Пока он ступал на носок и не опускал пятку на асфальт, щиколотка не болела.

«Нужно поспать, — вертелось у него в голове, — но где? Как спать, если мне нельзя останавливаться? Он меня сцапает. Может быть, попробовать поспать в поезде — влезть в вагон и поехать, куда он повезет…»

Это идея!

Или все же удастся спрятаться?

Дома в Лос-Анджелесе по большей части низенькие — три этажа, а то и меньше. Он окинул взглядом крыши. На каждой из них, за проводами, висевшими на старых изоляторах, и дымовыми трубами виднелось что-то вроде маленького домика.

«У него только одна рука, — думал Кути, — возможно, мне удастся забраться куда-нибудь, где он меня не достанет. Ну да, забраться… С моей-то подвернутой ногой?»

Кути ковылял довольно быстро, и каким-то образом удерживался от паники.

Он миновал немало пустующих участков. Теперь он без труда мог бы описать типичный — огороженный сеткой квадрат земли с несколькими чахлыми пальмами, ржавым брошенным автомобилем и нестройными рядами сорняков, зигзагами пробивавшимися через старый асфальт. Может быть, ему удастся забраться на такой участок и настроиться на то, чтобы проснуться и удрать, как только услышит, что однорукий полезет через забор.

На тротуаре у перекрестка впереди стоял одетый в старый джинсовый костюм мужчина с черной собакой, походившей на немецкую овчарку. В руке он держал белую картонку. Когда Кути дотащился до них, пес завилял хвостом, и Кути остановился перевести дух и погладить собаку по голове.

Bueno perro, — обратился Кути к незнакомцу. Теперь он хорошо видел, что на картонке от руки написано большими черными буквами: «БЕЗДОМНЫЙ ВЕТЕРАН ВЬЕТНАМСКОЙ ВОЙНЫ — РАБОТАЮ ЗА ЕДУ».

, — ответил тот. — М-м… como se dice…[11] perro — это собака, да?

— Да, — подтвердил Кути. — Хорошая собака. Вы говорите по-английски.

— Угу. А у тебя нет акцента.

— Я индиец, а не мексиканец. Индиец из Индии. Но родился-то я здесь.

Его собеседник мог принадлежать к любой из человеческих рас и быть любого возраста. Коротко подстриженные седые волосы курчавились, как у Кути, а кожа была такой темной, что он мог оказаться хоть мексиканцем, хоть индейцем, хоть чернокожим или же просто очень сильно загорелым. Его худое лицо, вокруг рта и глаз в некоторой степени походивших на азиатские, было изрезано глубокими морщинами, но Кути не смог бы сказать, что их породило — возраст или постоянное пребывание на воздухе при самой разной погоде.

— И где же вы с ним живете? — неожиданно для себя спросил Кути.

— Нигде, Джеко, — равнодушно ответил человек, глядя поверх головы Кути на проезжающие машины. — Ты-то сам где живешь?

Кути еще раз погладил голову собаки и сморгнул слезы, радуясь, что на нем темные очки.

— Там же.

Мужчина вновь опустил взгляд и сфокусировал его на Кути.

— Правда? Здесь?

Кути, не поняв вопроса, уставился на него:

— Как же может быть нигде, если здесь?

— Ха! Ты удивишься. А теперь веди себя естественно, договорились?

На светофоре загорелся красный свет, и у пешеходного перехода остановился большой помятый пикап «Сабурбан». Водитель наклонился к двери пассажирского сиденья и опустил стекло.

— Хороший песик, — сказал он из-под пышных неухоженных усов. — И как у вас дела?

— Не сказать, чтоб хорошо, — ответил седовласый, рядом с которым остановился Кути. — Мы с сыном и псом целый день простояли тут — вдруг кому потребуется какая-нибудь работенка, а нам хотелось бы в мотеле переночевать, а завтра ведь воскресенье, так и в душе, знаете ли, надо бы помыться, прежде чем в церковь идти. Пока что нам недостает шести долларов.

Кути в ужасе закатил глаза под темными очками. Завтра не воскресенье, а среда.

— Н-да… — протянул водитель и, хотя свет сменился на зеленый, вытащил купюру, скомкал ее и бросил в окно. — Добавьте к своим! — крикнул он, резко трогая машину с места.

Седой поймал комочек и развернул его — оказалась пятерка. Он ухмыльнулся, продемонстрировав Кути редкие желтые зубы.

— Отличная работа. Так ты беглец, что ли?

Кути тревожно оглянулся вдоль улицы на запад:

— Мои родители умерли.

— Значит, какая-то приемная семья? Возвращайся-ка ты, Джеко, туда, где живешь.

— Да нет такого места.

— Нет, говоришь?.. — Седой смотрел на автомобили, то и дело переводя взгляд на Кути. — Но ведь было, и всего день-другой назад. Фуфайка «Стасси», кроссовки «Рибок», новые. И где же ты собираешься спать? Где придется? Поверь мне, Джеко, это очень плохая мысль. На улицах полным-полно стервятников, которые ищут таких пацанов, как ты. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? — Он, прищурившись, посмотрел по сторонам и вздохнул. — Как насчет того, чтобы на пару дней присоединиться к нам с Фредом?

Кути сообразил, что Фредом звали собаку, и ему стало полегче, однако он поспешил сообщить:

— Только у меня денег совсем нет.

— Скажешь тоже: нет. Ты за пару секунд заработал два доллара. Двадцать процентов пойдет Фреду, ладно? Давай-ка еще минут десять поработаем на этом углу, а потом отправимся в Силвер-лейк.

Кути попытался представить себе, как отсюда добраться до Силвер-лейк.

— Далеко идти.

— Никаких «идти» и, кстати, хватит болтать — сейчас снова красный включится. У меня есть машина, и мы с Фредом переезжаем с места на место. Поверь, тебе пойдет на пользу поехать с нами.

Кути в полной растерянности посмотрел на широко улыбавшегося кареглазого пса, задумался на мгновение над фразой «переезжаем с места на место» и выдавил из себя:

— А…га. — И протянул собеседнику руку. — Меня зовут Кути.

Тот пожал ее сухой мозолистой ладонью.

Кути? Это серьезно. А я — Разумник-Философ Майо. Если коротко, то Раффл. — И тут же повысил голос: — Мэм, вы позволите вымыть вам стекло? Мы с сыном сегодня еще ничего не ели.

У Раффла не было ни бутылки с водой, ни хотя бы газеты, которыми можно было бы вымыть стекло, но женщина, ехавшая в «Ниссане», все же дала им доллар.

— Вот, Кути, еще твои сорок центов, — сказал Раффл, когда вновь загорелся зеленый. — Только, знаешь, лучше бы ты снял очки — в них ты похож на малолетнего наркомана.

Кути снял очки и молча посмотрел на Раффла. Он совершенно не знал, какого цвета сейчас его синяк, но опухоль заметно сужала его поле зрения.

— Н-да, парень, видно, что последние день-два выдались у тебя напряженными, — прокомментировал Раффл. — Ладно, оставайся в очках, а то люди будут думать, что это я тебе подвесил.

Кути кивнул и надел очки — но прежде с тревогой взглянул на запад.

Глава 9

— Я изучал только обязательные предметы.

— Какие? — спросила Алиса.

— Сначала мы, как полагается, Чихали и Пищали, — отвечал Черепаха Квази. — А потом принялись за четыре действия Арифметики: Скольжение, Причитание, Умиление и Изнеможение.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Раффл, по-видимому, был доволен заработком последних десяти минут и, достав из кармана верхней из своих нескольких рубашек несмываемый маркер для белья, приписал под словами «БЕЗДОМНЫЙ ВЕТЕРАН ВЬЕТНАМСКОЙ ВОЙНЫ» — «С СЫНОМ, ОСТАВШИМСЯ БЕЗ МАТЕРИ».

— Теперь мы будем грести деньги лопатой, — с удовлетворением сказал Раффл. — Может быть, даже ночевать каждый раз станем в мотелях.

Кути подумал, что спать на колесах было бы даже лучше.

— Я согласен и на автомобиль, — сказал он, стараясь не выдать голосом своего нетерпения. Однорукий пока не появлялся в поле зрения, но Кути очень легко мог представить себе, как он выглядывает из-за любого угла.

— Здравый подход, — ответил Раффл. — А теперь стоило бы сменить позицию… Пива хочешь?

Кути изумленно заморгал:

— Мне всего одиннадцать.

— Ну, ты как хочешь, а я выпью. Пошли.

Перейдя через улицу, они в сопровождении Фреда вошли в маленький винный магазин. Раффл купил бутылку «Короны» в узком бумажном пакете.

— Теперь можно и к машине, — сказал он, когда все трое вышли на тротуар.

Машина, двадцатилетний «Форд Мейврик» горчичного цвета, была припаркована за павильоном прачечной самообслуживания; на заднем сиденье были свалены одежда, коробки из-под компьютерных дискет «Максвелл» и по меньшей мере дюжина пластиковых перемоточных машинок для видеокассет. Как только Раффл открыл дверь, туда пролез Фред, а хозяин и Кути расположились на переднем сиденье.

Раффл ловко откупорил бутылку о нижний край приборной доски, а потом деланым басом спросил:

— Как тебя зовут, мальчик?

Сообразив, что Раффл изображает кого-то другого, Кути ответил:

— Майо. Э-э, Джеко Майо.

— Отлично. — Раффл сделал большой глоток. — Мы жили в Ла-Миранде, это в сорока пяти минутах езды отсюда по 5-му шоссе, усек? Дом на четыре спальни, а больше ты нигде и не жил. Я работал автомехаником, но зарабатывала в основном мамочка, которая была секретарем суда, вот только медицинской страховкой она не озаботилась, и, когда у нее начался рак, мы остались без ничего, а потом она умерла. Подробности у тебя вряд ли будут выспрашивать, а если все-таки спросят, просто начинай плакать. Ты сможешь заплакать, если надо будет?

— Легко, — ответил Кути после недолгого размышления.

— Прекрасно. Теперь еще одно. Кто мы — черные, или белые, или мексиканцы, или индейцы, или кто еще?

— Чтобы для обоих годилось?.. Я бы сказал… — он пожал плечами, — что мы местные, анджелесцы. Просто… просто загородные.

— Замечательно. И что там раньше было, и не помнишь толком. — Раффл запрокинул голову и допил остатки пива. — А теперь… кое-что такое, к чему тебе придется привыкнуть, лады? Допустим, ты вдруг переедешь на Борнео, или в Австралию, или куда-нибудь еще — там могут что-то такое, к чему тебя приучили относиться как к плохому, считать хорошим, ведь возможно такое, да? Я имею в виду — пока от тебя не потребуют это делать. Ты можешь просто считать это высшим образованием.

— Допустим, — осторожно сказал Кути.

— Вот и отлично. Дай-ка мне из пепельницы гвоздик.

Кути отыскал гвоздь и подал его своему спутнику.

Раффл приставил острие гвоздя к маленькому углублению в дне бутылки, взял старый ботинок, валявшийся между сиденьями, и, ловко ударив каблуком по шляпке, проткнул стекло насквозь, не разбив бутылку. Потом он вытащил гвоздь и подул в дырочку.

— Любой добрый папаша Дагвуд[12] обязательно курит трубку, — сообщил он. Потом сунул руку под сиденье, вытащил коробку с металлическими мочалками для мытья посуды и достал одну. Оторвав щетинистый клочок, он пихнул его, как птичье гнездо, в горлышко бутылки, а оставшуюся губку положил обратно в коробку и убрал ее под сиденье.

— Если увидишь мусоров, — сказал Раффл, — не показывай виду, не смотри по сторонам, а просто шлепни меня по ноге.

Кути вспомнил, что когда-то прочитал в газете: «мусорами» хулиганы называют полицейских.

— Это… это… извините… наркотик? — нерешительно осведомился он.

— Если коротко — да, — ответил Раффл. Из дыры в подвернутом манжете рубашки он вытащил что-то вроде белого камешка наподобие тех, которые отец Кути подсыпал в цветочные горшки, стоявшие в атриуме, и осторожно положил его в углубление «гнезда», торчавшего из бутылочного горлышка.

Потом Раффл извернулся, прислонил бутылку к пластиковому подголовнику, который, как сейчас заметил Кути, был испещрен подпалинами, приложил губы к дырочке, пробитой в донце бутылки, а потом чиркнул длинной зажигалкой «Крикет» из прозрачной оранжевой пластмассы и, поднеся огонек к кусочку камня, втянул в себя воздух.

Кути смотрел в сторону, но все же видел, как бутылка заполнялась бледным дымом. Его сердце отчаянно колотилось, но ни одного «мусора» поблизости не было; уже через две-три секунды Раффл открыл дверь и ловко катнул бутылку, так, что она перекатилась через всю стоянку.

Потом Раффл выдохнул, и Кути уловил запах нагретой стали с легким химическим оттенком.

— Никогда не связывайся с трубками, — хрипло сказал ему Раффл, нажав на стартер. — В любом винном магазине всегда найдется то, что нужно.

— Дагвуд, наверное, хранил их, — осмелился возразить Кути.

Раффл рассмеялся, и тут зажигание наконец-то включилось, и он перебросил ручку коробки передач на задний ход.

— Да, — сказал он все тем же хриплым голосом, — у него, конечно же, были дубовые стеллажи, на которых хранилась прорва банок и бутылок. Блонди стирала с них пыль, а если случайно разбивала какую-нибудь, он приходил в ярость: «Ах ты, дрянь такая! В этой «Короне» я проделал идеальную дырочку!»

Кути принужденно засмеялся. Раффл свернул налево на 4-ю улицу и перестроился в крайний правый ряд, чтобы выбраться на идущее к югу 110-е шоссе.

— Вы же говорили, что мы поедем в Силвер-лейк, — сказал Кути. — Разве это не на севере?

— Сделаем крючок, чтобы заехать за лекарствами.

Проехав три мили к югу после перекрестка с Вернон-авеню, Раффл свернул с трассы и припарковался на пустой площадке возле сгоревшей бензоколонки.

— План будет таким, — сказал он, поднимая стекло двери с водительской стороны. — Мы с Фредом сейчас уйдем минут на двадцать. Держи двери запертыми, а если кто-нибудь попытается залезть в машину, просто дави на гудок, пока они не уберутся. А если мусор подвалит, открой окно, улыбнись и скажи, что ждешь отца. Когда мы вернемся, будем обедать.

Кути кивнул, и Раффл улыбнулся и вылез из машины. Он пригнул к рулю спинку своего сиденья, чтобы Фред мог вылезти, закрыл дверь и запер ее на ключ, а потом человек и собака вышли на тротуар, свернули за угол и скрылись из виду.

Кути понимал, что Раффл собирается потратить часть недавнего заработка на наркотики, но ему даже в голову не приходило покинуть машину и уйти. Он не забыл о волнениях, которые полгода назад показывали по телевизору, решил, что местные обитатели, увидев его в своем районе, могут и камнями забить.

Он попытался представить себе, чем может питаться Раффл. Сам-то он был сейчас готов съесть что угодно.

Он забрался с ногами на сиденье и посмотрел по сторонам. В глубине разрушенного здания бензоколонки можно было смутно различить бурый остов сгоревшего автомобиля, так и торчащий над землей на плите гидравлического подъемника; Кути попытался угадать, приходил ли хозяин, чтобы узнать, как продвигается ремонт, для которого он пригнал сюда свою тачку. На фоне темнеющего неба вырисовывались черные силуэты высоких пальм, и в магазинах вдоль улицы уже тут и там включались огни. Машина Раффла пропахла немытой собакой, и Кути жалел, что нельзя открыть окно. Где-то неподалеку через большие громкоговорители играла музыка, но Кути улавливал только ухающие басы и яростный нечленораздельный ритмичный рев.

Он снова откинулся на сиденье. Однорукий, несомненно, доберется сюда, проследив запах, или искаженную рефракцию, или встревоженный воздух, или что там еще оставляет за собой эта стекляшка, но Кути и его новый друг — нет, друзья, собаку тоже нужно посчитать, — к тому времени давно уедут отсюда.

Он спустил с плеч лямки рюкзака, взял его на колени и распустил завязку. А потом запустил руку внутрь и нащупал среди белья стеклянный брусок.

Он поднял его перед собой, пытаясь разглядеть сквозь матовое стекло меркнущий закатный свет. Когда он повернул стеклянный параллелепипед, внутри что-то слабо щелкнуло, будто там находилось что-то твердое и прозрачное. Он покачал его в такт невнятной музыке, прорывавшейся из-за закрытых окон. Тик, тик, тик.

Он был почти уверен, что от этой штуки лучше избавиться — бросить ее в развалины бензоколонки, и пускай тот страшный бродяга ее найдет. Или та леди, которая прошлой ночью подъехала к нему на «Ягуаре» — «сто долларов за твою сигару», — пусть приезжает и забирает, и пусть ее шины проворачиваются и горят, пока она будет торчать здесь.

Он стиснул стекляшку ладонями, точно так же, как утром на тротуаре Фэрфакс-авеню, и снова почувствовал, половинки пошевелились, когда он нажал на них, и он испуганно оглянулся на улицу, но ни одна из проезжавших мимо машин не притормозила.

Сжимая и покачивая половинки, он скоро сумел почти полностью разделить их. Еще одно движение, и непонятная штука откроется.

Он снова вспомнил рассказ Роберта Льюиса Стивенсона, тот, что о бутылке, в которой сидел дьявол. Здесь, на чужой улице, возле давно сгоревшей бензоколонки, в машине Раффла, заваленной барахлом Раффла, уже совершенно не верилось, что из стеклянной коробочки может вырваться какое-нибудь чудовище древних времен.

Он поднял верхнюю половинку.

И ничего не произошло. Внутри оказалось углубление, в котором лежала… пробирочка? Стеклянный флакончик с конической резиновой черной пробкой. Он положил половинки стеклянного бруска на колени и вынул флакон.

Было видно, что он пуст. Кути почувствовал разочарование и задумался о том, что в нем когда-то могло быть. Чья-то кровь, толченая мумия, золотой песок с наложенным проклятием?

Он выкрутил пробку и понюхал горловину.

Глава 10

Алиса чуть-чуть не выронила младенца из рук. Вид у него был какой-то странный, а руки и ноги торчали в разные стороны, как у морской звезды. Бедняжка пыхтел, словно паровоз, и весь изгибался, так что Алиса с трудом удерживала его.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Как будто он подключил вторую пару стереодинамиков — как будто он подсоединил провода, когда второй стереоканал не только работал, но и был включен на полную громкость, — продолжавшаяся снаружи музыка внезапно дважды ударила Кути по голове, его словно бы встряхнуло, и он изумился самому факту того, что может слышать.

Выронив флакон, он схватился обеими руками за баранку и изо всех сил стиснул пальцы, скрипя зубами и внезапно покрывшись холодным потом, потому что с невообразимой скоростью падал в какую-то бездну — глаза его были широко раскрыты, и он сознавал, что видит перед собою приборную доску, и неподвижные стеклоочистители, и укрытый тенью тротуар за ветровым стеклом, но в голове у него что-то лязгало и вспыхивало, неопознанным проносясь мимо, и какие-то голоса восклицали, и сердце его колотилось от любви, и ужаса, и торжества, и веселья, и ярости, и стыда — и все это смешивалось, как цвета радуги на быстро вращающемся диске сливаются в белый, так искусно, что, казалось, составляло саму жизнь.

И круговерть не останавливалась. Напротив, ускорялась.

Из носа потекла кровь, и он упал правым боком на пассажирское сиденье, дергаясь и всхлипывая; глаза его оставались открыты, но так далеко закатились, что он не видел ничего, что находилось за пределами его собственного черепа.

Пит Салливан вскинулся на узкой койке и поспешно перегнулся через переднее сиденье, но, откинув занавеску, закрывавшую лобовое стекло, увидел, что его микроавтобус не катится с горы. Он чуть не вскрикнул от облегчения, однако все же перебрался на водительское кресло и с силой нажал на ручной тормоз.

Перед ним, за неподвижным бордюром, бесцельно брели по широкому газону полдюжины мальчишек в мешковатых шортах и футболках. На траву, окрашенную последними лучами заходящего солнца в золотисто-зеленый цвет, ложились их длинные тени.

Сердце Салливана отчаянно колотилось, и он заставил себя просидеть добрую минуту, прежде чем закурить, потому что руки его тряслись так сильно, что он не удержал бы сигарету.

В конце концов ему все же удалось закурить и набрать полные легкие дыма. Ему приснился дурной сон — неудивительно! — что-то о… поездах? Электричестве? Внезапном шуме в продолжительной тишине…

Машины. Его работа на атомной электростанции и других предприятиях? Вся сеть «Эдисона» — «Эд-кон», «Южная Калифорния-Эдисон».

Он еще раз с силой затянулся и погасил сигарету. Его машина стояла теперь в тени и определенно никуда не ехала, а небо к вечеру померкло. Он сидел и дышал медленно и ровно, пока сердцебиение не унялось. Что же теперь: поискать что-нибудь перекусить или попробовать еще поспать?

Он уехал с Лорел-Каньон-бульвара и выбрал стоянку возле парка Ла-Сьенега, к югу от Уилшир-бульвара. Там он задернул занавески над окошечками сзади, аккуратно расправил длинную занавеску, укрепленную на колечках над лобовым стеклом, заперся изнутри и забрался в постель. И проспал, похоже, несколько часов.

Мальчики уже добрались до вершины невысокого зеленого холма, на их смеющихся лицах играли светотени от заходящего солнца. «Пора Гриффита[13] смотреть», — подумал Салливан.

Он сунул руку в карман — на сей раз за ключами. Нет, после такой встряски не уснешь. Значит, нужно пообедать — но сначала стоит зайти куда-нибудь выпить.

Анжелика Антем Элизелд дремала, сидя в автобусе «Грейхаунд», и видела во сне ранчо в Норко, где она провела детство.

Ее семья разводила кур, и обязанностью Анжелики было разбрасывать во дворе корм птицам. Одичавшие куры, разбегавшиеся от соседей, повадились ночевать на деревьях, а днем забредали в стаи домашней птицы. Все куры, дюжина кошек, а заодно и пара коз имели обыкновение собираться около горок сухого собачьего корма, который мать Анжелики каждое утро рассыпала на подъездной дорожке. Полдюжины собак, похоже, не возражали.

А убивал кур всегда дедушка — он хватал курицу за шею и с силой крутил над головой, словно намеревался закинуть ее как можно дальше, да забыл отпустить, и куриная шея ломалась. Однажды, когда старика посадили в тюрьму, мать Анжелики попробовала сделать то же самое, но курица не умерла. Чего только курица не делала — только не умирала. Она кудахтала, хлопала крыльями, отбивалась ногами, перья летели во все стороны, а мать снова раскручивала курицу над головой — и еще, и еще раз. Все дети плакали. В конце концов они отыскали в сарае топор, старый, совершенно тупой топор, и мать ухитрилась прикончить курицу, разбив ей череп. Мясо было жестким.

Для индюка приходилось портить мешок — прорезать в нем дырку, — заворачивать птицу в него и подвешивать на ветку вниз головой, а потом отступить как можно дальше и перерезать ей горло. Мешок был нужен для того, чтобы связать птице крылья — индюк может здорово ушибить крылом.

Как-то раз отец привез на машине живую свинью, и ее забили, и разделали, и готовили ее в яме, которую мужчины выкопали во дворе — мясо в огромной бадье не кончалось несколько дней, хотя есть его помогали все соседи. А мать несколько недель собирала яичные скорлупки — целые, потому что она осторожно прокалывала их с обоих концов шляпной булавкой и выдувала содержимое; она раскрасила скорлупки и наполнила их конфетти, и дети все утро бегали друг за дружкой и разбивали яйца о головы, и вскоре их головы и парадные одежды для церкви стали похожи на абстрактные пуантилистские картины.

А потом одна из таких картин воплотилась в действительность — уже ближе к вечеру брат разбил о голову Анжелики настоящее, оплодотворенное насиженное яйцо, а она, почувствовав на волосах теплую сырость, подняла руку, чтобы смахнуть ее, и в руке у нее оказалось крошечное, судорожно дергающееся, голое красное чудовище с закрытыми глазами, открывавшее и закрывавшее недоразвитый клювик.

Тут в ее сне насильно переключилась передача — вдруг вспыхнул свет, послышался лязг, в тумане взвыли поездные гудки, а кто-то поблизости чуть не лишился рассудка от ужаса.

Она рывком пробудилась и выпрямилась на мягком сиденье автобуса, закусив губу и чувствуя во рту железный вкус собственной крови.

Сейчас… 1992 год, резко напомнила себе она. Ты едешь автобусом в Лос-Анджелес, и автобус не потерял управления. Посмотри в окно — автобус катится в своем ряду со скоростью не больше шестидесяти миль.

Ты не мертва.

Она посмотрела дальше, за потемневшую полосу стремительно несущегося асфальта, на плоскую пустыню, которая текла мимо гораздо медленнее. Похоже, что автобус находился где-то близ Викторвилля, в каких-то шестидесяти милях от Л.-А.

Во время своего панического вечернего бегства из Лос-Анджелеса два года назад она, находясь в паре миль южнее Викторвилля, увидела позади себя машину дорожного патруля и тут же, строго соблюдая все существующие правила, съехала с дороги, чтобы полицейские проехали, и съела гамбургер в придорожном «Бургер Кинге». Потом она сделала крюк миль в двенадцать по проходившей севернее параллельной дороге, чтобы копы наверняка оторвались. И даже на той боковой дороге она постояла некоторое время на окруженной высокой юккой жутковатой стоянке в глубине пустыни, где седобородый старик собрал коллекцию старых вывесок казино, и громадные фанерные карикатурные изображения ковбоя и танцовщицы «хула», и множество разнообразных пустых бутылок, подвешенных на сухих ветках чахлых сикомор. Проникнувшись симпатией к другому отверженному, она купила у старика книжку его стихов, которую он напечатал где-то в этих местах.

Теперь, кусая ногти в несущемся автобусе, она думала, живет ли до сих пор там этот старик и осталось ли в Южной Калифорнии место для таких людей.

Или для нее самой. И она, и тот старик с самодельным придорожным музеем были, по крайней мере, живы.

Когда страшный жар опалил левую руку человека, известного как Шерман Окс, он громко вскрикнул и упал на колени на пышный газон хрустальной травки, выросшей на тенистом пятачке возле перекрестка 10-й и 110-й автострад.

Промучившись несколько секунд, он все же сумел подняться и снова начать дышать, но его сердце тяжело колотилось, а левая рука, пусть ее больше не жгло огнем, оставалась горячей и непоколебимо указывала на юг. Правая ладонь и колени мешковатых штанов позеленели от сока раздавленной хрустальной травки. Сквозь густые кусты олеандра мелькали фары автомобилей, огибавших эту огороженную парковую зону и съезжавших на шоссе 110, ведущее на юг.

Он сожрал это, — вяло подумал он. — Малец сожрал это, или оно его сожрало.

Но я сожру того, кто остался.

Он пришел сюда, чтобы проверить свои ловушки на призраков. В ту ловушку, которая находилась прямо перед ним, кто-то попался, но призрак, похоже, сбежал, когда он заорал. Шерман Окс решил оставить ловушку на прежнем месте — призрак через несколько часов вернется туда, а если не он, так другой появится. Ему случалось посадить в бутылку пять, а то и шесть призраков всего из одной ловушки.

Падая, он сбил ловушку, и теперь установил ее на прежнее место: картонную коробку с надписью от руки «И ГОРОДУ ДОРОГ ОГОРОД У ДОРОГИ». На других ловушках, расставленных им в этой тайной заводи, были другие надписи — «И НЕ ЛЕЗ ЗЕБРАМ ОМАР БЕЗ ЗЕЛЕНИ» и «МОДА — ЗАЧАЛ, ПЛАЧА ЗАДОМ», — и рассыпал кусочки пазлов на участках голой земли. Более простые известные палиндромы, вроде «ГОЛОД ДОЛОГ», не привлекают внимания эфемерных призраков, а более тяжелые предметы, например осколки тарелок, похоже, слишком тяжелы для их эктоплазматических мышц, зато палиндромы про огород у дороги, омара без зелени и странное зачатие гипнотизировали их на несколько часов, а то и дней, заставляя читать фразы с начала и с конца, ну, и еще больше времени они тратили на сборку пазлов.

Настоящие, живые бездомные люди редко появлялись здесь, так как знали, что на этом изолированном клочке зелени обретаются привидения, и поэтому он время от времени бросал здесь, среди россыпи пазлов, пригоршню мелких монет — такая штука могла бы, пожалуй, занять призраков хоть до конца света, поскольку они испытывают неодолимую потребность не только собрать пазлы, но также пересчитать и сложить в стопочки монеты, но, по-видимому, с кратковременной памятью у них было плохо, так как они все время сбивались со счета и вынуждены были начинать заново. Случалось, что, когда он приходил туда со стеклянными флаконами, призраки едва уловимыми голосами просили его помочь сосчитать монеты.

После чего ему оставалось лишь сажать их в склянки и плотно затыкать пробками. (Это было очень неудобно делать одной правой рукой, но иногда ему казалось, что ему и впрямь удается подгонять их отсутствующей левой.) Он всегда знал, что сосуды должны быть стеклянными — призракам необходимо выглядывать наружу, пусть даже снаружи всего лишь подкладка кармана, иначе они начинают быстро гнить в своем хранилище и превращаются в яд.

Он расставил самодельные ловушки по всему городу. Во владениях Управления общественного транспорта под Санта-Моника-фривей призраки предпочитали забираться в салоны ржавых автобусов через двери с выдранными створками и просто располагались на сиденьях, вероятно, ожидая прихода водителя, который отвез бы их куда-нибудь; они также часто болтались около отключенных телефонов-автоматов, как будто ожидали звонка, а случалось, что достаточно было нарисовать на растрескавшемся бетоне пустой автостоянки большую мишень, и они собирались туда, не исключено, что для того, чтобы посмотреть, какой же снаряд рано или поздно ударит в эту цель. Новенькие частенько застревали даже в паутине.

Ему случалось заполнять так много флаконов, что они даже не помещались в его нычки, и излишки приходилось продавать. Торговцы дурью, снабжавшие зажиточных обитателей Бенедикт-каньона, платили ему по две, а то и по три сотни за флакон — наликом, и без вопросов, и даже не проверяя качество магнитным компасом, так как давно его знали и не сомневались, что он не подсунет пустую склянку. Дилеры перекачивали каждый призрак в определенное количество закиси азота, а затем запечатывали смесь в маленький стеклянный картридж под давлением, и в конце концов какой-нибудь богатый клиент наполнял им воздушный шар, а затем вдыхал содержимое.

Цилиндры обычно называли дымками или сигарами — по жаргону легко было узнать приверженцев старомодной методики, которые приманивали призраков запахом ароматного трубочного табака или сигар с цветочной отдушкой, а потом вдыхали распавшийся объект с табачным дымом. «Пыхни мистером Никотином и вкуси настоящей крепости». Гурманы очень высоко ценили этот способ, но в последнее время борцы за здоровый образ жизни поставили табак чуть ли не вне закона. Теперь самой популярной средой для смешивания стал веселящий газ, хотя общественное мнение сходилось на том, что понюшка сделалась менее «удобоваримой», колкой из-за неизмельченных воспоминаний.

Шерман Окс предпочитал призраки свежими и цельными — не очищенными в чаше трубки или на кончике сигары, не сдобренными холодком закиси азота, — он любил потреблять их в натуральном виде, как живые устрицы.

А сейчас он открыл рот и медленно выдохнул весь воздух из легких, прислушиваясь к слабому рокоту всех призраков, которых он сожрал за годы, нет, за десятилетия.

«Кости-экспресс», все фрактализированные троицы мистера Никотина.

Слева от него безликими плоскими силуэтами, среди которых все же можно было различить старое здание мэрии, «Секьюрити-банк» и Арко-тауэрс, на фоне темнеющего неба, окрашенного вернувшимся смогом, возвышались небоскребы делового центра города. Однако здесь, на островке автострады, прохладный вечерний бриз почему-то все еще доносил, вместе с ароматами жасмина и растоптанной хрустальной травки, запах разогретого за день в пустыне шалфея.

Его легкие опустели.

И тогда Шерман Окс глубоко вздохнул — но пацан находился слишком далеко. По-видимому, таратайка садовника все еще ехала куда-то; жаль, что он не записал номер. Но левая рука, все еще неприятно теплая, по крайней мере, указывала на ближайшую петлю, которую заложил на своем пути убегающий мальчишка. На западе отсюда.

Настоящей руки из плоти и крови не было — не было уже давно, как он мог судить по гладкой, без признаков воспаления рубцовой ткани, покрывавшей культю плеча. Утрата конечности была, несомненно, трагическим событием, но это случилось так давно в прежней жизни, о которой он имел смутное представление лишь из невнятных и бесполезных обрывков воспоминаний. Он не мог даже вспомнить, какое имя он носил прежде; Шерманом Оксом он назвался лишь потому, что находился в этом районе Лос-Анджелеса, когда к нему вернулось сознание.

Но он продолжал чувствовать левую руку. Случалось, что фантомная кисть так сильно сжималась в кулак, что воображаемые мышцы перехватывала болезненная судорога, а порой рука ощущалась холодной и мокрой. Зато, когда неподалеку кто-нибудь умирал, он чувствовал прикосновение тепла, как будто кто-то стряхнул на фантомную кожу пепел с сигареты, а если призрак оказывался в ловушке, застряв в чем-то или на чем-то, фантомная рука теплела и указывала туда.

И пусть руки на самом деле не было, Шерману Оксу всегда было неудобно проходить через двери или по проходам автобусов, когда фантомная конечность поднималась, указывая направление. В других обстоятельствах отсутствующая рука могла целыми сутками подряд ощущаться как прижатая к груди, и ему приходилось спать на спине, чего он терпеть не мог, так как всегда начинал храпеть и просыпался от собственного храпа.

Он, прищурившись, оглядел потемневшие к ночи кусты. Ему следовало бы проверить другие ловушки, но хорошо было бы отыскать мальца, прежде чем это сделает кто-нибудь другой; по-видимому Кут Хуми Парганас еще не достиг половой зрелости — потому-то он и не мог усвоить тот супердым, с которым частично совместился, даже если только что на самом деле вдохнул его. Неусвоенный призрак все еще останется заметным.

Шерман Окс вскинул голову, услышав неожиданный хруст. Кто-то, негромко ругаясь и шурша ветками олеандра, продирался в его укрытие. Шерман Окс осторожно направился навстречу чужаку, но тут же расслабился, услышав, как тот бормочет:

— Спирохеты поганые, собственных мыслей не слышат даже о банке тунца. Йо бе-ей-би! Лови их сейчас, а где они окажутся, когда начнется нью-йоркская часть трехчасового кулинарного шоу!

Окс уловил идущий от него резкий запах еще не перегоревшего дешевого вина и, подчеркнуто громко топая, вышел на открытое место. Чужак уставился на него в глубокой растерянности.

— Проваливай! — потребовал Окс. — А не то я и тебя сожру.

— Слушаюсь, босс, — проблеял чужак, шлепнулся на задницу и поплыл на спине по газону, комично размахивая руками. — Просто смотрел, не найдется ли, чем трубы залить.

«Ты окончательно и бесповоротно залил свои трубы много лет назад», — подумал Окс, провожая взглядом нелепую фигуру, удалявшуюся к обочине автострады.

Но случившееся вызвало у Окса тревогу. Даже такие вот твари, старые никчемные призраки, научившиеся аккумулировать физическую субстанцию — из жучков, больных животных, капель крови, плевков, выплеснутой наземь спермы, а иногда случалось, что из себе подобных, — могли даже по своей дурости потянуться следом за мальчишкой. Они, похоже, легко обучались находить себе одежду и выпрашивать деньги на вино, которое, не подвергаясь воздействию безжизненной имитации внутренностей, испарялось из пор, насыщая окружающий воздух парами неразложившегося этилового спирта.

Они не могли питаться органической пищей, потому что она не перегнивала в их нутре, и потому, не задумываясь, глотали камни, и крышки от бутылок, и крошки разбитого асфальта, которые находили в кишках старых улиц. Шерман Окс невольно улыбнулся, вспомнив, как на Паседена-фривей перевернулся грузовик с живыми курами; тогда две-три дюжины сбежали и поселились на островках безопасности. Водители тогда взяли за обыкновение брать с собой по пути на работу мешочки с зерном, которое, проезжая мимо, вытряхивали курам. Несколько крупных старых материализованных призраков перепутали зерна с гравием и съели их, а через пару недель он с изумлением увидел, как их самовольно захваченные тела густо покрылись зелеными ростками кукурузы; они торчали отовсюду, даже из глазниц.

«Черт с ними, с ловушками, — подумал Шерман Окс. — Одну ночь можно пережить и впроголодь. А мне нужно отследить мальчишку и того большого неусвоенного призрака, пока этого не сделал кто-нибудь еще».

Небо окрасилось пурпуром, затем потемнело до черноты, и «Куин Мэри» превратилась в огромную, сияющую огнями люстру, от которой яркие золотые дорожки протянулись по неспокойной воде гавани Лонг-Бич на четверть мили, туда, где на палубе своей сорокашестифутовой яхты типа «аляскинский траулер» стоял Соломон Шэдроу.

Яхта была пришвартована к пирсу забитой судами гавани Даунтаун-Лонг-Бич возле устья реки Лос-Анджелес. В отличие от подавляющего большинства владельцев соседних яхт, которые поднимались на палубы лишь по выходным, Шэдроу уже семнадцать лет жил на судне. Он владел домом на двадцать квартир близ побережья, в полутора милях к востоку отсюда, там жила его подружка, сам же он с 1975 года не провел на суше ни одной ночи.

Он повернул к берегу большую седеющую голову. Обоняния у него давно уже не было, но он знал, что где-то не слишком далеко произошло что-то серьезное — полчаса назад он почувствовал удар большого психического сдвига, случившегося где-то в городе; удар был даже сильнее, чем тот, который вчера вечером сбил его с ног в переулке, когда он перевозил холодильник. И все игрушечные свинки в его каюте, камбузе и рубке начали рыгать и продолжали рыгать целых десять минут, как будто их сердечки, работавшие от батареек, вот-вот разорвутся.

Несколько лет назад, ночью на Хеллоуин, он сел в свою старую машину, помчался под проливным дождем в «Монтгомери Уорд» и купил дюжину куколок-свиней. Согласно легенде на коробках, они должны были хрюкать, если «ЛАСКОВО ПОГЛАДИТЬ МЕНЯ ПО ГОЛОВЕ»; на самом деле издаваемый ими звук походил только на продолжительную отрыжку. Вернувшись на яхту, он вытащил всех свиней из коробок, поставил на палубу, и они всю ночь мокли под дождем. Затхлость старого бекона от хеллоуинского дождя сохранилась в них по сей день.

Теперь они служили сторожевыми псами. Сторожевыми свиньями.

Шэдроу, хромая, проковылял на корму и уставился на город, пытаясь разглядеть за огнями конгресс-центра Лонг-Бич небоскребы Лос-Анджелеса.

Сегодня он был на берегу, отвозил второй подержанный холодильник в пустующую квартиру на первом этаже своего дома — холодильник, который он пытался установить вчера, упал ему на ногу, возможно, повредив что-то в лодыжке и, конечно же, сломав свой змеевик, а это значило, что сотня долларов оказалась выброшена на ветер и нужно было нанимать кого-нибудь, чтобы увезти чертову испорченную железяку, — и через открытое окно в другой квартире услышал знакомую музыку. Это была песня из старой — пятидесятых годов — комедии «Призрачный шанс», и когда он остановился, чтобы спросить арендатора, то узнал, что «Канал 13» снова запускает это шоу, ежедневно в три часа дня, и делает это по многочисленным просьбам телезрителей.

Морской бриз, ощущавшийся кожей неподвижного лица, внезапно заледенел, и Шэдроу ощутил, что плачет. Он не чувствовал вкуса слез, но знал, что если бы мог, то почувствовал бы привкус корицы.

Однажды ночью — и, похоже, это случится скоро — он сойдет на берег, ляжет на берегу и вздремнет. Только так, чтобы поблизости никого не было. Ему и в самом деле не хотелось, чтобы кто-нибудь пострадал.

А за много миль к северо-западу, на темном лике Тихого океана, рыбы выпрыгивали из воды — макрели и бониты высоко взлетали в холодном воздухе и шлепались обратно в волны, стаи корюшки и анчоусов брызгали в стороны, взрываясь, как дробь; рыбаки, работавшие на прибрежных рифах, заметили необычное явление, но, находясь на поверхности океана, не могли увидеть, что узор двигался, перекатываясь на восток по неспокойной поверхности моря, как будто что-то пробиралось под водой к Венис-Бич, и рыба не желала делить с ним воду.

— Джеко… Иисусе, тебя снова побили?

Кто-то будил мальчика, встряхивая его за плечо, и на несколько мгновений он подумал, что это его родители, желающие узнать, что случилось с тем приятелем, с которым он играл сегодня днем.

— Он купался в речке, — невнятно пробормотал он, выпрямляясь на сиденье и вытирая глаза. — И нырнул под воду и так и не вылез. Я ждал и ждал, а когда стемнело, я пошел домой. — Он знал, что родители расстроились — ужаснулись! — тому, что он спокойно пообедал и отправился спать, даже не подумав рассказать об утонувшем мальчике.

Он захотел было все объяснить, но…

— Молодой человек, боюсь, не будет ли от вас хлопот больше, чем пользы…

Собака облизывала лицо мальчика — и внезапно он словно перенесся через широкий пролив, вспомнил, что собаку зовут Фред, а потом он вспомнил, что его зовут Кут Хуми Парганас, а не… Аль?

И тут, заполнив сознание, нахлынули его собственные воспоминания. Он вспомнил, что сейчас 1992 год, и что ему одиннадцать лет, и что до минувшей ночи он жил в Беверли-Хиллз, — мельком он увидел однорукого в родительской гостиной и окровавленные тела родителей, примотанные к креслам, — и знал, что сидит в машине, принадлежавшей его новому другу Раффлу, и напоследок вспомнил, что открыл флакон, который так прятали родители, и понюхал то, что там находилось.

На лбу у него вдруг выступил холодный пот, и он вцепился в ручку стеклоподъемника, испугавшись, что его сейчас вырвет, но тут Фред пробрался на заднее сиденье, просунул голову между спинками переднего и еще раз лизнул Кути в щеку. Как ни странно, от этого мальчику стало легче. Он глубоко вздохнул и стиснул и разжал кулаки. То непонятное, что стряслось с ним, стихало и шло на убыль.

— Я в порядке, — осторожно произнес он. — Кошмар приснился. Здорово, Фред.

— Здорово, Кути, — ответил фальцетом Раффл; Кути не сразу сообразил, что он говорит за собаку. — Фред не знает, что тебя нужно называть Джеко, — объяснил Раффл уже своим обычным голосом.

Мальчик сумел изобразить слабую улыбку.

«Воспоминания из прошлой жизни? — думал он. — Видения? Неужели во флаконе хранилось ЛСД?!»

Но это были всего лишь жалкие беспомощные попытки найти другое объяснение — он совершенно точно знал, что с ним случилось.

Он вдохнул какой-то призрак, призрак старика, жившего давным-давно, и ненадолго утратил собственный рассудок под лавиной плотно сжатых воспоминаний старика, вся жизнь которого промелькнула перед глазами Кути. У Кути никогда не было такого, чтобы приятель по детским играм утонул на его глазах — это было одним из самых ранних воспоминаний старика.

Громкий крик «Н-но! Пошли!» и щелчок кнута, которым погонщик взбадривал шестерку лошадей, тянувших баржу по Миланскому каналу, теплый летний ветерок от оживленного канала несет вонь дубящихся шкур и запах свежесваренного пива…

Кути отогнал видение. Милан — это где-то в Италии, но здесь дело происходило в… Огайо?

…и караван крытых фургонов, которые скоро отправятся, как он точно знает, на запад, искать золото в Калифорнии…

Кути вдруг закашлялся, брызнув кровью на «торпеду».

— Джеко, это что еще такое? Ты болен? Мне совершенно не нужен больной ребенок.

— Нет, — поспешно ответил Кути, испугавшись, что ему сейчас прикажут покинуть машину. — Я в полном порядке. — Он подался вперед и вытер капли крови рукавом. — Я же сказал: мне кошмар приснился. — Он осторожно закрыл глаза, но внедренные воспоминания, судя по всему, подходили к концу. Всплыло лишь несколько последних, хронологически самых ранних — достаточно медленно для того, чтобы это можно было вытерпеть. — У нас этим вечером будут еще какие-нибудь дела?

Ненадолго задумавшись, Раффл с некоторым сомнением улыбнулся ему:

— Ну, пожалуй, стоило бы. Поздним вечером, часов этак до десяти, явление бездомных отца и сына будет иметь смысл к западу от 405-го шоссе, где живут совестливые богачи. Хочешь есть?

Кути понял, что он действительно очень голоден.

— О да, хочу.

— Вот и отлично. — Раффл вылез из машины, прошел вперед и поднял капот. — Надеюсь, ты любишь мексиканскую кухню? — спросил он, немного повысив голос.

— Обожаю! — крикнул в ответ Кути, взмолившись про себя, чтобы машина не испортилась. Родители часто водили его в мексиканские рестораны, хотя, конечно, заказывали там лишь вегетарианские блюда вроде чили рельено, зажаренные без животного жира. Он успел представить себе миску кукурузных чипсов и толстую красную сальсу, и ему хотелось как можно скорее оказаться там, где это будет в реальности.

Раффл тем временем вернулся и снова сел за руль, не закрывая капота; в руках он держал сверток, обмотанный фольгой, который, как решил Кути, глядя, как осторожно его спутник, усевшись, принялся разматывать фольгу, был горячим и испускал аромат чили и кориандра.

— Бурритос, — сообщил Раффл. — Я купил их утром, холодными, и весь день возил подвешенными между коллектором и карбюратором. К обеду согрелись в самый раз.

Газеты, валявшиеся на полу, отлично сошли за салфетки, столовыми приборами послужила пара пластмассовых вилок, валявшихся в лотке подлокотника; их в отличие от своих курительных трубок Раффл, похоже, не считал одноразовыми.

Кути не без труда заставил себя отказаться от нарисованной фантазией горячей тарелки с парой энчилад, плавающих в горячем соусе и плавленом сыре. Буррито оказался, по крайней мере, горячим, а специи почти заглушали слабый привкус моторного масла и выхлопных газов.

Он подумал о том, может ли призрак, вторгшийся в его голову, иметь представление о событиях, происходящих здесь, в мире Кути, и на миг у него возникло ощущение… ощущение кого-то, до чрезвычайности напуганного извечным страхом ада. Тут же он понял, что представляет себе, как торопливо идет ночью мимо кладбища, и боится спать дольше часа за один раз, и почему-то скрючившимся на предохранительной решетке старого локомотива, несущегося через холодную ночь.

Кути поежился и наконец-то заставил себя сосредоточиться на буррито и на том, чтобы оградить свою пищу от пса, который крайне заинтересовался ей, и на тенях темной улицы за окнами автомобиля.

Глава 11

— Ты, верно, не живала подолгу на дне морском…

— Не жила, — сказала Алиса.

— И, должно быть, никогда не видала живого омара…

— Зато я его пробова… — начала Алиса, но спохватилась и покачала головой. — Нет, не видала.

— Значит, ты не имеешь понятия, как приятно танцевать морскую кадриль с омарами.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

В Уилмингтоне зарево рассвета пока еще уступало мощным желтым газовым факелам Военно-морской топливной базы, пылавшим на вершинах труб, возносящихся над футуристическим сооружением из белых металлических лесов, и ослепительным натриевым фонарям. Ниже, в глубине района, внизу и внутри, на жилых улицах, примыкавших к Авалон-бульвару и Би-стрит, старые дома в испанском стиле кое-как загораживались от неугасимого сияния лохматыми пальмами.

Наклонив кастрюльку с кипятком над стаканом из «Макдоналдса», Пит Салливан смотрел, как гранулы растворимого кофе, соприкасаясь с водой, расходятся коричневыми тучками. Когда стакан заполнился почти до края, он поставил кастрюльку обратно на горелку крохотной газовой плитки и выключил огонь.

Прихлебывая кофе, он выключил лампу салона, отодвинул занавески и взглянул из бокового окна на лос-анджелесское утро.

Скапулярий с деньгами прилип к потному телу — Пит почти не знал этот район и поэтому не решился спать с открытым окном.

Минувшей ночью он, вздремнув немного вечером у парка Ла-Сьенега, ехал куда глаза глядят в южном направлении, и, лишь заметив, что съезжает с 405-го шоссе на Лонг-Бич-бульвар, он наконец-то сообразил, что едет прямиком туда, где стоит «Куин Мэри».

Он решил не торопиться с этим и сначала как следует пообедать и с неприятным изумлением выяснил, что бар «Джо Джост» и ресторан на 3-й закрылись. Пришлось ограничиться кружкой пива и холодным сэндвичем с ветчиной в какой-то пиццерии, с горечью вспоминая о сэндвичах с польской колбасой и маринованными яйцами и перченых претцелях, которые подавали у «Джо Джоста».

В конце концов он вернулся в микроавтобус, проехал по Магнолия-авеню, выехал на малолюдную оконечность Квинс-хайвей и остановился в левом ряду около сетчатого забора. Похлопав себя по карману, он убедился в том, что сушеный палец в кисете от «Булл Дарэм» находится на месте, вылез на стынущий асфальт и уставился сквозь изгородь пустой автостоянки на «Куин Мэри».

Три ее наклонные трубы, вызывающе красные в свете прожекторов, выглядывали из-за деревьев и псевдотюдоровских шпилей торгового центра «Лондонтаун», и он задумался о том, находится ли нынче вечером Лоретта Деларава в своем замке.

Здесь, в темноте у дальней ограды, дул неприятно холодный ветер, но Пит радовался тому, что стоит в отдалении и неузнаваем — даже если бы он стоял на высоком причале у левого борта и смотрел на пароход оттуда, она не почувствовала бы его, так как в кармане у него лежал засушенный палец, а в машине за его спиной гипсовые слепки кистей рук. Сейчас он на самом деле завернулся в «маску» Гудини, но, по сути, он не носил ее, не был приманкой — ведь эта «маска» должна была принадлежать Гудини; но и при этих обстоятельствах «маска» размывала его психический силуэт, дробила его, как отражение в разбитом зеркале.

«Ты уже достаточно навредила моей семье, — мысленно обращался он к ней. — Более, более чем достаточно. Оставь нас в покое».

После пива его клонило в сон, и через некоторое время он вернулся в машину, отъехал совсем немного на запад, пересек канал Серритос, проехал по Генри-Форд-авеню до Аламиды, от которой через нижний Уилмингтон было рукой подать до Би-стрит, а там съехал на обочину, выключил мотор и запер двери.

Прямо над ним с грохотом промчался низко летящий вертолет, и Салливан проводил глазами вертикальный луч прожектора, скакавший по дворам, крышам и переулкам. Где-то неподалеку хрипло прокричал петух, и чуть подальше ему откликнулся другой.

Салливан вдруг задумался о том, был ли хоть когда-нибудь Лос-Анджелес синхронизирован со временем, соотнесен с пространством и масштабом реального мира. Теперь, за первой чашкой кофе, он вспомнил, что даже поиски уборной здесь подчас оказывались приключением. Как-то раз, в китайском ресторане, ему пришлось спуститься в туалет по длиннющей лестнице, и оказалось, что из подземной комнатушки, облицованной белой плиткой, ведет множество дверей, а он не запомнил, из какой вошел туда, и поэтому пошел наугад и после долгого пути оказался в незнакомом то ли ресторане, то ли пекарне, то ли прачечной за несколько кварталов от места, где обедал; в другой раз, в переполненном мексиканском ресторанчике с низким потолком, он вышел за дверь с надписью «ТУАЛЕТ» и оказался в темном, как пещера, складе или в еще каком-то помещении, громадном, как ангар для самолетов, пустом, если не считать коллекции старинных землеройных машин неподалеку, — оглянувшись, он увидел, что ресторан — это всего лишь картонный ящик, пристроенный к внешней стене необъяснимо огромного зала. Испанский язык он знал слишком плохо для того, чтобы расспросить о непонятном явлении, а Сьюки успела напиться и ничего не соображала. Когда же через месяц он вернулся туда, ресторан уже прекратил свое существование.

Он закурил и задумался, могла ли Сьюки на самом деле покончить с собой.

Как бы со стороны он вспомнил о том, насколько они сблизились — после того, как их отец

умер,

когда им было по семь лет от роду — за те годы, которые они провели в разных приемных семьях. Между ними не существовало «психической связи» или чего-нибудь в этом роде, но мир настолько холодно разделился на мы двое и все они, что двойняшки могли сразу же распознать настроение друг друга, даже по телефону, и каждый из них мог, не задумываясь и совершенно безошибочно, сделать для другого заказ в ресторане, и случайные буквы на номерных знаках проезжающих машин всегда складывались у них в одни и те же слова.

Теперь Сьюки, вероятно, была мертва, и все же его первой реакцией на мысль об этом было: «Туда ей и дорога». Сила этой мысли вызвала в нем изумление и ощущение неловкости.

Различия между двойняшками стали проявляться, когда они поступили в голливудскую среднюю школу и стало ясно, что оставшиеся после отца деньги закончатся прежде, чем они закончат колледж, году этак в 1974-м. Сьюки никогда не интересовалась мальчиками и сердилась, что Пит тратил деньги и время на глупости вроде танцев. А девушки, с которыми Пит начинал встречаться, вскоре бросали его, так что все усилия, которые он прикладывал для того, чтобы завязать роман, сводились к выбрасыванию на ветер немалых денег.

В конце концов он все же узнал, почему девушки отказывались заводить с ним отношения.

Они со Сьюки поддерживали друг друга во время последнего года обучения в Сити-колледже, работая в пиццериях, зоомагазинах и на площадках для мини-гольфа, но даже после того, как они закончили образование, стали работать у Лоретты Деларавы и получать очень неплохое жалованье, они продолжали жить в одной комнате. Сьюки все так же не интересовалась противоположным полом, а Пит все так же безуспешно пытался наладить с противоположным полом более тесные отношения.

А летом восемьдесят шестого Пит влюбился.

Джуди Нординг работала монтажером и занималась постпродакшеном у Деларавы с конца семидесятых, и у Пита вошло в привычку болтаться около монтажной, когда она там работала. До него каким-то образом дошло, что разумнее будет налаживать общение, когда Сьюки будет в отъезде на каких-то индивидуальных заданиях.

Джуди была на два года младше Пита, но рядом с нею он чувствовал себя наивным, ограниченным и неинтересным — она знала все не только о киномонтаже и сведении фонограмм, но и досконально разбиралась в постановке света, цветокорректирующих гелях, мобильных электрогенераторах и проблемах с электропитанием, возникающих во время съемок. И она была высокой и стройной, и когда он вошел в ее кабинет, она небрежно отодвинула стул и перекинула длинную ногу в синих джинсах через монтажный стол, так что ее лодыжка оказалась между перемоточными головками, а плотная джинсовая ткань, обтягивавшая икру, сияла в ярком свете, падавшем из светового колодца. Длинные белокурые волосы она обычно заплетала в косу.

Она совершенно очаровала его, показав ему такие вещи, как ксеноновые проекционные лампы, которые работали под давлением в восемь атмосфер и горели так жарко, что превращали обычный воздух в озон, для выведения которого в потолке специально монтировали вентиляторы, она отвела его на широкую шумовую сцену, расположенную перед экраном в кинозале, и показала дюжину секций пола, заменяющихся подвижными деревянными лотками в несколько ярдов шириной, на которых актеры, дублировавшие на английский диалоги из иностранных фильмов для новой звуковой дорожки, могли звучно шаркать ногами по песку, одновременно произнося свои реплики, или шлепать по мрамору, или даже, если последняя перегородка была поднята, шумно плескаться в бассейне с водой.

Она проживала вместе с полудюжиной других молодых людей в старом трехэтажном викторианском доме в районе Мелроуз-авеню, неподалеку от студии; даже в восемьдесят шестом году дом и двор были огорожены сетчатым забором и колючей проволокой. Через некоторое время Джуди дала Питу ключ от входных ворот.

Когда он впервые переночевал там, Сьюки пришла в бешенство — но как только стало ясно, что ее брат и Джуди Нординг, по всей вероятности, поженятся, ее отношение к подруге брата вроде бы изменилось, и она стала вытаскивать Джуди на ленч «поболтать без мужчин» и по магазинам.

Пит, не предполагая ничего дурного, наивно радовался тому, что женщины нашли общий язык и что он каждую ночь проводил с Джуди.

Но однажды вечером в итальянском ресторане «Мичели» близ Голливуд-бульвара Джуди вдруг повела себя с ним холодно и резко, и он не мог угадать причины, а она ни в какую не желала сказать, в чем дело. Когда же он мрачно отвез ее домой и вернулся в квартиру, которую делил со Сьюки, то заперся у себя в комнате, прихватив у Сьюки бутылку бурбона «Вайлд тёрки», и принялся старательно сочинять сентиментальный сонет, адресованный внезапно изменившейся к нему возлюбленной. Часа в два ночи он отпер дверь, бросил черновики сонета в помойное ведро на кухне и улегся спать.

Утром он проснулся около десяти от взрывов хохота и резкого голоса, декламировавшего что-то под окном его спальни, но открыл глаза и с трудом вылез из постели лишь после того, как распознал слова, которые произносил неприятный голос. Тогда, с похолодевшим от тошноты и безотчетного ужаса лицом, он проковылял к окну и высунулся наружу.

Сьюки с утра вынесла помойку.

Какой-то оборванный старик нашел в мусорном баке черновики сонета и с издевательской патетикой и нарочитыми гримасами зачитывал стихи аудитории из полудюжины таких же бродяг обоего пола, а те держались за свои неизменные магазинные тележки, чтобы не повалиться наземь от смеха.

У Пита не было сил для того, чтобы попытаться грозным тоном потребовать от наглецов разойтись, но он не смог заставить себя снова лечь в постель и дальше слушать это издевательство, поэтому он сдался и отправился мыться, бриться и готовить кофе. К полудню он добрался до студии Деларавы и там узнал, что Джуди уволилась. Он кинулся к ней домой, и там узнал, что она погрузила постель, стереосистему, книги в арендованный прицеп и уехала. К вечеру он убедился в том, что никто из ее друзей и даже родители, жившие в Нортридже, не имеют понятия, куда она делась.

Узнав о случившемся, Сьюки обозвала Нординг сукой, динамщицей и тайной социопаткой, но, приглядевшись, можно было понять, что она довольна.

К ноябрю Питу все же удалось выяснить, где обосновалась Джуди Нординг — она устроилась в новую студию в Сиэтле; он ринулся туда, и она, возвращаясь дождливым вечером с работы, с изумлением увидела его на своем крыльце. Она разрыдалась, а он уговорил ее зайти в бар на противоположной стороне улицы. Выпив для успокоения джин-тоник, она сухо попросила прощения за свой поступок, но заявила, что не могла поступить иначе после того, как узнала о его предыдущих женитьбах, детях и его бисексуальности. На все это ей раскрыла глаза Сьюки; по словам Нординг, во время последнего со Сьюки совместного ленча та показала ей и объявления о его браках, и фотографии его многочисленных детей и даже познакомила с мужчиной, которого Пит обижал, когда был его любовником. Сьюки, пояснила Нординг, сказала, что не имеет права скрывать все это от нее.

Сейчас, шесть лет спустя, сидя на узкой койке своей машины, Салливан горько морщился от воспоминаний о том, что так и не смог доказать Нординг, что все россказни Сьюки были ложью. Это и тогда, в общем-то, ничего не значило, потому что Нординг уже завела роман с каким-то парнем с той студии, да и Пит сам начал встречаться с официанткой из ресторана «Вествуд», но хоть он, за те долгие полчаса, проведенные в сиэтлском баре, и смеялся, и говорил совершенно искренне, и кричал, и бросил на стол полную горсть мелочи, и тыкал пальцем в телефон, ему не удалось убедить Джуди Нординг, что он, на самом деле, холост, бездетен и гетеросексуален.

Питу оставалось радоваться, что Сьюки не выставила его, например, героиновым дилером или убийцей, потому что Нординг поверила бы в это и нажаловалась бы на него в полицию.

Той же ночью он уехал обратно в Лос-Анджелес. А серьезный разговор со Сьюки, состоявшийся в той же квартире, которую они снимали вдвоем, прошел совсем не так, как он в негодовании планировал. Сьюки рыдала и объясняла, почему спровадила Нординг, и, когда он направился к выходу, вцепилась в рукав его куртки, не умолкая ни на секунду.

Он допил горячий кофе и решил не заваривать вторую чашку. Сьюки с утра обязательно прежде всего выпивала две чашки кофе, за которыми следовали две-три банки холодного пива — как она загадочно выражалась, «во избежание».

Теперь он понимал, что Сьюки стала алкоголичкой уже к тому времени, когда они закончили колледж в 1975-м. К началу восьмидесятых, когда двойняшки уже некоторое время поработали у Лоретты Деларавы, они были известны среди знакомых как «Трез и Нетрез» — Пит был Трез (трезвенник), а Сьюки, напротив, Нетрез.

Он был уверен, что не единожды пытался уговорить сестру завязать с выпивкой, но сейчас мог вспомнить только один из этих разговоров. В перерыве съемок где-то на Редондо-Бич, за несколько лет до того, как она расстроила его помолвку с Джуди Нординг, он робко предположил, что еще одного глотка из ее термоса с бурбоном может хватить на день или, по крайней мере, на все утро, на что она ответила: «Меньше знаешь, лучше спишь». Тогда она еще как-то странно на него посмотрела — вроде как неуверенно улыбнулась, подняв серединки бровей и опустив оба края, как будто демонстративно прощала его за заданный по недомыслию неделикатный вопрос, на который можно было бы ответить и совсем не так сдержанно.

Он погасил сигарету в маленькой жестяной пепельнице, стоявшей на узкой раковине умывальника, поднялся и натянул штаны. Попозже он заедет в какой-нибудь студенческий спортзал и примет душ, но пока что нужно было отыскать место, где можно позавтракать, и чтобы там была уборная для посетителей… а затем прошвырнуться по городу.

Он обулся, надел рубашку и, протиснувшись между передними сиденьями, раздвинул занавеску на ветровом стекле. Окна в близлежащих домах все еще были темными, хотя оранжевое зарево факелов Военно-морской топливной базы уже начало меркнуть на фоне зари.

Устроившись на водительском сиденье и включив зажигание, он вдруг почувствовал со всей определенностью, что три ночи тому назад Сьюки действительно покончила с собой. От этого сердце его не стало биться сильнее, он лишь закурил очередную сигарету, легонько нажимая на педаль газа, чтобы прогреть холодный двигатель, но тут же он понял, что она стремилась к смерти уже много лет — возможно, с 1959-го, когда умер их отец.

«П.Р.У., чувак». Проблемы решаются ускорением. Но она так и не смогла достаточно ускориться. Тридцати двух лет на это не хватило.

А теперь Сьюки стала призраком. Салливан надеялся, что она сможет мирно упокоиться и спать вечным сном и что ее не отыщет и не снюхает какая-нибудь Деларава Восточного побережья, что она не останется бодрствующим в тревоге духом и не выродится путем постепенного усвоения материи в слабоумную бродячую тварь наподобие тех, которых он видел вчера на руинах имения Гудини.

Он убрал ногу с акселератора. Мотор работал ровно. Он включил фары, прищурился от зеленого света циферблатов панели управления, переключил скорость и, медленно съехав с обочины, поехал по безжизненной улице. «Почему бы не поехать на Сансет-бульвар, вдруг ресторан Тини Нейлора еще существует», — подумал он.

В здании автовокзала «Грейхаунд» на 7-й улице Анжелика Антем Элизелд стояла перед стеклянной дверью выхода на улицу у билетной кассы, возле того ее края, где на вывеске было вверху написано огромными буквами: «BOLETOS», а внизу, намного мельче: «БИЛЕТЫ».

За последние несколько часов она то пыталась вздремнуть в одном из похожих на клетки кресел, то пялилась сквозь стекло на безлюдную ночную улицу, то расхаживала по сверкающему линолеуму, пока семьи непритязательного вида собирались у двери номер восемь, чтобы погрузиться в автобус, отправляющийся бог знает куда, чтобы через полчаса их место заняли другие смиренные, словно заранее виноватые кочевые семьи. Их багаж непременно состоял из обшарпанных чемоданов, картонных коробок, поспешно заклеенных блестящей коричневой клейкой лентой, и нейлоновых сумок-«колбас», таких грязных, будто в них на самом деле сто лет возили колбасы. Элизелд не теряла надежды увидеть козу на веревке или корзину с живыми курами.

Через некоторое время ей удалось заставить себя поверить, что стрелки часов на стене все же движутся, однако она осталась при убеждении, что движение это происходит неестественно медленно. Сама себе не веря, она забавлялась мыслью, что она умерла в автобусе, что толчок, разбудивший ее, когда они проезжали через Викторвилл, был массивным кровоизлиянием в мозг, и все, что она испытывала с того момента, являлось только посмертной галлюцинацией. Тогда вчерашнее жуткое ощущение мгновенного предчувствия событий, вероятно, следовало бы считать предынсультным состоянием. В таком случае этот яркий, словно светящийся зал ожидания автовокзала с его креслами-клетками, туалетами, сверкающими хромом и кафелем, с вызывающе веселыми плакатами, изображавшими мчащиеся автобусы, — не что иное, как преддверие ада. Эта ночь никогда не кончится, и в конце концов она присоединится к одной из толп отъезжающих семей и отбудет с ними в какие-нибудь темные многоквартирные дома из муниципального жилья, из которых состоит ад. (В бестелесном образе она могла бы попросить прощения у Фрэнка Рочи.)

Но сейчас, стоя у стеклянной двери, выходившей на Седьмую, она видела, что усеянная натриево-желтыми пятнами чернота неба начинает на востоке наливаться темно-синим; белые огни зажглись в винном магазине напротив — наверное, работники готовились к утреннему нашествию покупателей, — и пара окон номеров отеля над магазином засветились янтарными прямоугольниками. «Лос-Анджелес лениво просыпается, — думала она, — шкандыбает в ванную, засовывает на место искусственные зубы, пристегивает протезы конечностей».

Прохладный бриз, чуть слышно шепча, просачивался между алюминиевыми косяками в затхлую атмосферу автовокзала, и даже здесь, намного южнее Беверли и западнее речки Лос-Анджелес, в нем ощущался аромат только что раскрывшихся ипомей.

«День, глазастый западный день родился, — подумала она. — Пробудись, ибо утро из чаши ночной уж плеснуло, все звезды прогнав до одной».

Она вздрогнула, и тут же громкоговоритель рявкнул, оповещая публику об отправлении очередного рейса.

Сокрушенно вздохнув, она отказалась от предположения, что умерла. Еще несколько чашек кофе из торгового автомата, и пора будет двигаться дальше.

Омары и крабы поползли из прибоя Венис-Бич на рассвете.

Улицы под стремительно светлевшим апельсиновым с переходом в разводы небом все еще были погружены в полумрак, и на несколько мгновений в половине седьмого по неровным городским кварталам пробежала рябь более глубоких теней — это уличные фонари почувствовали приближение дня и один за другим начали гаснуть. Знаки запрета парковки всю ночь охраняли обочины Мейн и Пасифик-стрит, зато на боковых улочках и крошечных немощеных участках между домами стояли машины, припаркованные под любым углом, как удалось въехать, а мотоциклы прислонялись к стенам, столбам заборов и бамперам автомобилей.

На истерзанных потоками дождей стенах старых домов из потрескавшейся штукатурки маленькими железными коронами торчали болты сейсмоусиления. Раскрашенные коринфские колонны фасадов магазинов, выходивших на Виндвард-авеню, поблекли в полумраке, и замусоренное пространство улицы было пустым, если не считать случайные бесформенные фигуры, куда-то бредущие или флегматично толкающие тележки, полные мусора. Время от времени попадались любители ранних утренних пробежек, всегда в сопровождении по крайней мере одной прыгающей собаки, трусившие по середине улицы к открытым автостоянкам, упиравшимся в узкую аллею под названием Оушен-фронт-вок.

Стоянки были окружены пустыми металлическими каркасами и клетками, которые позже утром превратятся в киоски торговцев, и цветными в этой сцене были выразительно затененные и подсвеченные граффити, постепенно вбиравшие в себя некогда красные мусорные баки, выстроившиеся вдоль стен домов.

За нагими волейбольными площадками и бетонными велодромами раскинулся открытый пляж, где пока отсутствовали четкие отпечатки человеческих ног, но зато ясно были видны следы в виде сломанных звезд от птичьих лап и уже осыпающиеся отпечатки ног бегунов, которые побывали здесь, пока песок еще был влажным от росы.

Волнение было очень слабым, и синий океан, простиравшийся до светлеющего горизонта, не пятнал ни единый клочок тумана. Реактивный самолет, круто поднимавшийся из международного аэропорта на юг, представлялся темной щепкой с белым огнем на конце, сиявшим в рассветном небе ярко, как Венера. В некотором отдалении беззвучно и медленно, как минутная стрелка часов, двигались рыбацкие лодки, и в сотне ярдов от берега покачивался на волнах толстый пеликан.

А крабы и омары карабкались через растянувшиеся вдоль пляжа и покачивающиеся у кромки воды груды медно-красных водорослей. Чайки с криками кружили над этим шествием, и их пронзительные вопли разносились в прохладном воздухе, и кулики-песочники вскидывали тонкие и длинные, как карандаши, клювы и шагали прочь по песку. Обросший пышным мехом золотистый ретривер и громадный датский дог принялись брехать на броненосных чудищ, которые, покачивая антеннами, ковыляли по песку, а их хозяева, остановившиеся, чтобы узнать, в чем дело, оторопело попятились. Из невысоких волн появлялось все больше и больше омаров и крабов, а те, что вылезли первыми, уже преодолели темную сырую полосу и копошились в сухом песке. Со стороны причала и базы спасателей, по невесть откуда взявшимся за ночь горкам песка и промоинам, через пляж тарахтел трактор «Джон Дир» со скрепером, но тракторист, увидев исход десятиногих, переключил передачу и остановил машину.

А потом над ликом вод стала расти волна.

Она выглядела не полосой вдоль горизонта, а скорее зеленым бугром, и больше походила на носовую волну невидимого танкера, стремящегося к берегу, чем на одну из волн, постоянно накатывавшихся и разбивавшихся на всем протяжении побережья залива Санта-Моника. Только когда пеликан, высоко поднявшись на гребне, испуганно закричал и расправил крылья, люди на пляже подняли головы и тут же поспешно двинулись обратно по плоскому пляжу к серому монолиту спортивно-развлекательного центра.

Зеленая стена, беззвучно надвигавшаяся на берег, все росла, будто вбирала в себя всю воду из окрестных просторов. Когда же волна остановилась в своем движении, начала стряхивать брызги с изгибающегося верхнего края и с ревом выдохнула, наклонившись вперед, чтобы преодолеть сопротивление воздуха, стала видна длинная фигура, шевелящаяся в толще воды, — а когда волна с грохотом разбилась о песок, ринулась шипящей пеной еще дальше вперед, вверх по пологому склону и втянулась обратно в отступающее море, на пузырящемся песке осталось существо — большое, серо-стального цвета.

Существо дернулось, пошевелилось и замерло в неподвижности.

Это оказалась рыба. На этом сошлись все полдюжины очевидцев, робко приблизившихся к существу после того, как оно неподвижно пролежало на песке целую минуту, и стало очевидно, что море больше не собирается гнать на берег большие волны. Но рыба — в двадцать, если не в тридцать футов длиной, и толщиной с тюфяк высотой до бедра, а ее тело и голова были покрыты не чешуей, а скорее костяными пластинами. Никто из очевидцев и предположить не мог, что это за вид. Существо казалось мертвым, но так сильно походило на чудовище со страниц иллюстрированной книги о меловом периоде, что никто не рискнул приблизиться к нему ближе, чем на двадцать футов. Даже собаки старались держаться подальше и лаяли на разбегавшихся омаров и крабов.

Из раскрытых бронированных челюстей на тупой морде рыбы поначалу вытекала вода, но вскоре и это движение прекратилось.

Пожилая женщина, одетая в парку, не выдержала невероятного и не слишком приятного зрелища.

— Пойду, вызову кого-нибудь, — сказала она, повернувшись спиной к рыбе. — Спасателей или еще кого.

— Да, — отозвался молодой человек. — Пусть они сделают ей искусственное дыхание.

Выше, на сухом песке, рядом с тротуаром и площадками для гандбола, на подходе к обращенной к морю шеренге магазинов, кафе и старых массивных жилых домов, ошалевшие крабы и омары ползали кругами и помахивали клешнями в воздухе.

Оглавление

Из серии: Fanzon. Большая фантастика

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Последний выдох предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Эпиграфы, кроме специально оговоренных случаев, цитируются по переводам Н. М. Демуровой.

2

Крюгерранд — золотая монета ЮАР. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Имя Кути (Kootie) созвучно американскому слову, обозначающему платяную вошь — cootie.

4

Бакалавр (естественных) наук.

5

Courtney’s House — организация, оказывающая помощь лицам, насильно вовлеченным в сексуальное рабство.

6

Death — смерть. Сорт сигарет, выпускавшийся в Великобритании в 1990-х гг.

7

El Día de los Muertos — День мертвых, посвященный памяти умерших праздник, проходящий в испаноязычных странах Центральной Америки 1 и 2 ноября.

8

Я, как ведьмы, сплю с открытыми глазами (исп.).

9

«Ангельская пыль» — фенциклидин, очень сильный и опасный наркотик, ветеринарный наркоз, запрещен с 1979 года.

10

Поезжайте! Скорее! Это дьявол! (исп.)

11

Да. Как бы это сказать… (исп.)

12

Имеется в виду герой комиксов 1930-х гг. Дагвуд Бамстед.

13

Шоу Энди Гриффита — популярный комедийный телесериал 1960-х годов.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я