Последние дни. Том 2

Тим Пауэрс, 1997

Магический Король Запада убит в Калифорнии, и его убийца – одна из многочисленных личностей в голове Дженис Пламтри. Сид Кокрен – бывший винодел, который обвиняет в самоубийстве своей жены бога Диониса, – вместе с Дженис сбегает из психиатрической лечебницы. Из Лос-Анджелеса судьба ведет их в Сан-Франциско и долину вина, чтобы попытаться вернуть к жизни Скотта Крейна – убитого Короля-рыбака. Их преследуют призраки, гангстеры, маньяк-психиатр и даже сам Дионис. Остается только одно – спасти мир для того, чтобы просто выжить! Том 2 двухтомного издания.

Оглавление

  • Книга вторая. Различные напитки
Из серии: Fanzon. Большая фантастика

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Последние дни. Том 2 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Tim Powers

Earthquake weather

Copyright © 1997 by Tim Powers

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Книга вторая

Различные напитки

О господи, когда б могли прочесть

Мы Книгу судеб, увидать, как время

В своем круговращенье сносит горы,

Как, твердостью наскучив, материк

В пучине растворится, иль увидеть,

Как пояс берегов широким станет

Для чресл Нептуновых; как все течет

И как судьба различные напитки

Вливает в чашу перемен! Ах, если б

Счастливый юноша увидеть мог

Всю жизнь свою — какие ждут его

Опасности, какие будут скорби, —

Закрыл бы книгу он и тут же умер.

Уильям Шекспир. «Генрих IV». Часть II[1]

Глава 15

Враг был притом какой-то вездесущий и непоследовательный, потому что, с одной стороны, заполнял собой ночную темноту за его спиной, так что, во избежание темных закоулков, мальчик выбирал самую середину дороги, а с другой стороны, боялся, что вот сейчас гроб выскочит откуда-нибудь сбоку и заковыляет перед ним наподобие бумажного змея, только без хвоста и без крыльев. Гроб прятался и в темных подъездах, почесывая свои страшные плечи о дверные косяки, поднимая их к самым ушам и смеясь над мальчиком; залезал во все тени, ложившиеся поперек дороги, и, лукаво лежа на спине, поджидал, пока подойдут ближе.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Уже пять дней над растрепанными холмами и дымными равнинами Сан-Франциско развевались тяжелые юбки грозовых туч. В северо-восточном углу полуострова то и дело срывавшиеся ливни насыщали водой обрывистый восточный склон Телеграфного холма, отчего пласты глины сползали на мостовую Сансом-стрит, где до сих пор сохранились старые деревянные коттеджи, выстроенные до землетрясения 1906 года, спасенные от пожара, последовавшего за землетрясением, стараниями пожарных-итальянцев, которые залили разгоравшееся пламя сотнями галлонов домашнего красного вина; дождь переполнил озеро Стоу в парке «Золотые Ворота», превратив в болото игровую площадку в южной части парка и полностью скрыв под водой странные древние камни, которые окаймляли обычные границы озера; в юго-восточной части города дождь часто прогонял покупателей с фермерского рынка под открытым небом на бульваре Алемани и мешал мексиканским детям играть на улицах Мишен-дистрикт к востоку от Долорес. В кварталах разрушенного послевоенного жилья в Хантерс-Пойнт, восточнее 101-го шоссе, гораздо чаще, чем обычно, стреляли из проезжающих машин.

Вообще-то, в течение пяти дней после того, как утром двенадцатого января подле ресторана «Клифф-хаус», расположенного на северо-западном берегу, раздались выстрелы из полуавтоматического оружия, спонтанная стрельба участилась по всему городу. Из менее тревожных событий можно было отметить, что дикие обезьяны, обитавшие на больших платанах, растущих на Русском холме, взяли новую привычку ужасно вопить каждый вечер на закате, а в бессолнечные восходы тучи ворон бесшумно кружили над старыми зданиями в южной части Эмбаркадеро, упиравшейся в Чайна-Бейсин. «Кроникл» опубликовала небольшую интересную статью о стихийных уличных танцах, которые начались на улицах районов к югу от Маркет-стрит и в переулках вокруг французского ресторана, название которого переводится как «Я голоден». Вымокших до нитки танцоров описывали как молодых необитников и новое поколение старых хиппи; их танец, по мнению журналиста, должен был играть роль старинной французской карманьолы, а излюбленной музыкой для танца оказалась песня Мелани 1970 года «Свечи на ветру».

Газета отметила, что у плясунов карманьолы было странное обыкновение бросать себе под ноги во время яростного танца связки петард, но Архимедесу Мавраносу, стоявшему сейчас на балконе расположенной на втором этаже квартиры, которую он снял на Лапу-Лапу-стрит, поблизости от вознесенной на опоры автострады Бэй-Бридж-фривей, стаккато фейерверков больше напоминало пулеметные очереди.

— Не нравится мне это, — бросил он через плечо, постукивая очередной банкой с «Курз» по мокрым железным перилам балкона.

— Угу, — отозвался Кути из комнаты.

Мавранос еще несколько секунд рассматривал блестящие крыши автомобилей, проносившихся по мокрому асфальту, а потом улыбнулся и повернулся к двери в комнату.

— Полагаю, я ясно выразился, что мне это не нравится, — продолжил он. — Но, черт возьми, ведь именно в этот день случилось землетрясение в Лос-Анджелесе. Сегодня как раз годовщина.

Кути сидел напротив двери пустой, совсем без мебели, комнаты, прижимая к боку усеянное красными пятнами полотенце, а Пит и Анжелика стояли перед старым черно-белым телевизором, который привезли с собой из «Солвилля». Они поставили его на другой телевизор, поновее, но совсем не работающий, найденный на улице.

— Мы тоже через день или два поехали в Нортридж, чтобы посмотреть на разрушения, — сказал Пит, не отводя глаз от изображений на действующем экране, который сейчас показывал современную рекламу автомобиля «Форд». — Кути настоял.

— Конечно, семнадцатое января — день, которого следует бояться, — сказал Кути Мавраносу. — Я видел, что сделалось с Лос-Анджелесом. Но именно поэтому французы, о которых вы нам рассказывали, придают ему такое значение. Разве может день смерти Диониса в середине зимы не быть страшным? — Он несчастливо улыбнулся. — Дионис ведь любит забавляться землетрясениями, да?

— Наш маятник тоже застрял на тридцать первом, — сказала Анжелика устало, потому что уже много раз на это указывала, — на дне Тет.

— Наш маятник, — с отвращением сказал Мавранос, допив пиво, и прошагал через комнату на кухню, где, к счастью, оказался действующий холодильник. — Наша научная аппаратура, — ехидно добавил он, взяв новую банку с полки на дверце холодильника.

Анжелика взяла с собой несколько кувшинчиков с пенни, чтобы трясти ими перед телевизором, и за последние пять дней ей несколько раз удавалось вызвать на экран чернокожую старушку, хотя здесь, в Сан-Франциско, экран во время ее появлений страшно рябил из-за какой-то невообразимой густоты статических разрядов. Она еще и говорила, хотя ее вступительные слова всякий раз оказывались просто идиотским повторением последних фраз, сказанных на реальном канале, перед тем как изображение вытесняло обычную трансляцию.

В первый раз старуха сказала, что они должны «отыскать мой дом» и «поесть семян моих деревьев», чтобы один из их группы смог стать «обитаемым», что, несомненно, означало впустить в себя призрак старухи. Бестелесный образ в телевизоре настаивал, что лишь таким образом она сможет действительно помочь спутникам мертвого короля.

Анжелика настрого запретила это. «У нас нет носителей, готовых пойти на такой риск, — сказала она. — Она всего лишь жаждет воплощения, мечтает снова обрести тело, к которому, скорее всего, постарается крепко прицепиться. Она вполне может выполнить свою посредническую миссию, давая нам советы с телеэкрана».

А у чернокожей старушки было много чего сказать, даже через динамики старенького телевизора. Она лепетала — бесполезно, как думал Мавранос, — о том, что теперь она пребывает в покаянном служении Дионису, чью часовню, судя по всему, осквернила при жизни; она сказала, что им следует воззвать к богу рядом с неукрощенной водой, и неуверенно рассказала о своем друге, банкире, который утопился «возле пристани „Мэг“». Пит пошел в библиотеку и установил, что она имела в виду Уильяма Ралстона, основателя Банка Калифорнии, утопившегося возле пристани «Мэйггс» в 1874 году, после того как его банк обанкротился. Она сказала также, что календарь нужно будет сверять с «отвесом», чтобы определить удачную дату.

Анжелика обратилась к своим ведьминским навыкам и сделала маятник на нитке, сплетенной из волос из бороды Скотта Крейна, а в качестве груза приспособила золотую зажигалку «Данхилл», которую Крейн когда-то получил в подарок от охотившегося на него профессионального убийцы; Мавраноса послали купить календарь, и Кути установил самодельный маятник над январской страницей.

Если откинуть крышку, блестящая зажигалка в форме параллелепипеда походила на дозатор для конфет «Пец» (правда, работы Фаберже), а Анжелике пришлось открыть крышку, чтобы закрепить нитку, — и зажигалка явно тяготела к тому квадратику, где стояла цифра «семнадцать», как будто ее подталкивала туда магическая сила, даже после того, как Кути рукой отвел ее на дюйм в сторону. И, как заметила Анжелика, качающаяся зажигалка указывала также на тридцать первое — вьетнамский праздник Тет и китайский Новый год. Год собаки подходил к концу, и первого февраля должен был начаться год свиньи — эта же дата была первым днем Рамадана — священного месяца мусульман.

Мавранос выпил пиво на кухне в три глотка и, тут же открыв следующую банку, вернулся с ней в гостиную.

— Тридцать первое, пожалуй, подойдет, — бесстрастно произнес он. — Я согласен с тобой — этот день лучше. Во-первых, будет возможность побольше узнать от этой мертвой леди (якобы нашего посредника), что делать. Но до тридцать первого еще две недели. А семнадцатое — завтра. Мы торчим в Сан-Франциско уже пять дней. Тело Скотта все так же лежит в машине, и рано или поздно мы дождемся, что наступят теплые дни. Раз уж, как отметил Кути, мы собираемся просить Диониса о милости, резонно было бы обратиться к нему в день, который и для него оказался ужасным…

Он посмотрел в окно на серые бетонные опоры поднятой над землей автострады и вспомнил газетные фотографии двухъярусной эстакады 880-го шоссе в Окленде, обрушившейся во время большого землетрясения в октябре восемьдесят девятого года, и расплющенные автомобили, которые они со Скоттом Крейном своими глазами видели в Лос-Анджелесе год назад.

— Тьфу ты, — мягко произнес он. — Думаю, нам стоит попытаться сделать это завтра, с посредником или без. А ты подбери для всех нас футбольные шлемы и твое скелетное вино.

— И какие-нибудь маски для Хеллоуина, — чуть слышно добавил Кути, мрачно взглянув на Мавраноса. — По две-три штуки каждому.

Мавранос ответил ему таким же взглядом. «Ты ведь все время знал, как пойдут дела, верно, малыш? — подумал он. — И все равно поехал, чтобы спасти своих родителей». А вслух сказал:

— Да, в это время года они, вероятно, очень дешевы.

Анжелика, в это время наблюдавшая за Кути, перевела подозрительный взгляд на Мавраноса.

Лучше бы этой Пламтри не отказываться от намерения участвовать в этой истории, — сказала она. — Кокрен говорил что-нибудь о том, что она делала эти четыре дня? Сомневаюсь, что сегодня он возьмет ее с собой.

— Ни в коем случае, — согласился Мавранос. — Точно так же, как, скажем, я не беру с собой тело Скотта, когда отправляюсь в бар на встречу с Кокреном. Они… И они, и мы не доверяем друг другу; он думает, что я попытаюсь пристрелить Пламтри, а я считаю, что папаша Пламтри обязательно попытается покончить с телом Крейна. — Он отхлебнул пива и облизал пену с седеющих усов. — Готов поручиться, что Кокрен добирается к себе таким же кружным путем, как и я — сюда.

— К себе… — повторила Анжелика. — Она живет там же, где и он?

— Вроде бы, — начал Мавранос, — он дает понять, что да… — Тут он резко выдохнул и уселся, скрестив ноги, на деревянный пол. — Но я думаю, что, на самом деле, она сбежала от него, — продолжил он ровным голосом, — а он не хочет в этом признаваться. Я думаю, что Кокрен понятия не имеет, где она сейчас находится. Увы. Вероятнее всего, ее отец как-нибудь явился и просто удрал вместе с ее телом…

В последние две встречи в баре «Ли Бо» Кокрен был явно пьян и слишком уж истово уверял, что Пламтри по-прежнему полна решимости вернуть к жизни убитого короля, и у Мавраноса сложилось тревожное убеждение, что Кокрен надеялся услышать от Мавраноса хоть что-нибудь насчет того, где она может обретаться.

Кути, поморщившись, поднялся на ноги.

— Учитывая флеботомию… — сказал он

— Был он когда-то красив и строен, как ты, — добавил Мавранос, автоматически переиначив строчку из «Бесплодной земли» Т. С. Элиота, в которой говорилось об утонувшем моряке-финикийце Флебе.

Анжелика внезапно побледнела и резко повернула голову к Кути.

Я категорически запрещаю, — сказала она, зловеще понизив голос. — У нас есть деньги — мы уезжаем домой. Или куда-нибудь еще. И черт с ним, с этим королем.

Пит Салливан тревожно воззрился на жену и сына. Определенно ни один из них не уловил ни самой игры слов, ни того, что Мавранос имел в виду.

— Что? — спросил Пит. — Лоботомия? Кому же?

— Фле-бо-то-ми-я, — произнесла по слогам Анжелика, продолжая хмуро разглядывать приемного сына. — Венесекция, кровопускание; полагаю, из тела Крейна в винный бокал. Кути, просто недопустимо, чтобы этот мертвец, с которым мы даже не знакомы, занял твою голову! Нельзя позволить ему распоряжаться твоим телом! Пит, скажи ему, что мы…

— Мама, — холодно сказал Кути. — Анжелика. Мы все знаем, хоть и не говорили об этом, но знали с самого начала (подожди!), что королю, скорее всего, придется занять мое тело, а не этой женщины. — Его глаза блестели, но он, похоже, сердился даже сильнее, чем Анжелика. — Посуди сама: я, во-первых, мужского пола. Я не девственник в психическом плане, но девственник в физическом, что маловероятно в отношении Пламтри, к тому же я получил королевскую подготовку — рыба, вино, ритуалы и видения! Называйте меня сраным Витамином, извините за выражение! Меня просто следует… предоставить ему. — Он ссутулил плечи и потер лицо полотенцем, оставив на щеке мазок свежей крови. — И, кто знает, ведь может получиться именно так, как говорила эта Пламтри: он использует мое тело, чтобы сделать свои магические штучки, с помощью которых можно будет вернуться в свое.

— Свое?! — взревел Пит. — Его телу уже за пятьдесят! И оно мертво две недели! Ты все это планировал заранее? Твоя мать права. Даже если бы король-рыбак и хотел этого, он, скорее всего, просто не сможет перейти из юного тела обратно в старое! Как вода не потечет в гору! Как это «кровопускание»…

— Даже если бы?… — резко перебил его Мавранос, а потом глубоко вздохнул и начал с начала. — «Даже если бы он хотел»? Ты… Черт тебя возьми, ты представления не имеешь, что это за человек, наверное, поэтому не стоит считать твои слова намеренным оскорблением. Но меня ты знаешь, и я говорю тебе, что он ни за что не согласится спасти свою жизнь ценой чьей-то еще. — Он взглянул на экран телевизора. — Эй, включи-ка — там снова наша приятельница.

Анжелика озадаченно взглянула на экран и повернула регулятор громкости.

Женщина на покрытом мелкой рябью черно-белом экране на этот раз стояла возле своего кресла и смотрела прямо на зрителей.

— «Изгонит жуков из вашего дома», — пропела она странным тремоло, видимо, повторяя заключительные слова какой-то рекламы инсектицида, которую прервала своим появлением. Мавраносу оставалось лишь надеяться, что на сей раз попугайское повторение не растянется на несколько минут.

— Но я… я даже монетки не трясла, — растерянно пробормотала Анжелика.

Тут что-то затрещало в испорченном телевизоре, который они использовали в качестве подставки для работающего.

— Жуки, которые грызут в шести футах под ногами, — напряженным голосом сказал Кути.

Мавранос не смог понять, отвечал ли тот на слова старухи, или чувствовал что-то поблизости, или строил догадки о причинах звуков в напрочь испорченном телевизоре, но заметил, что его сердце забилось чаще.

— Слишком поздно, — сказала чернокожая старуха. — Этот кон выиграли жуки. Бежать должны вы.

«Это вовсе не реклама инсектицида», — подумал Мавранос.

Из-под задней стенки нижнего телевизора повалил черный дым, но его динамики вдруг ожили и гулко заговорили в унисон с динамиками верхнего телевизора, когда старуха на экране закричала:

— Мальчик-король, ведьма, фокусник, вассал семейства, я обращаюсь ко всем вам! Бегите! Они уже идут по лестнице — ненавистники калифорнийских вин! Спускайтесь из окна! Я задержу пришельцев разговором и трудными вопросами.

Не успела она договорить, а Мавранос уже бросил банку с недопитым пивом, шагнул вперед, схватил Кути и Анжелику за плечи и потащил их к балконной двери. Пит Салливан нырнул в черный дым, схватил ключи от автомобиля, лежавшие на телевизоре, и поспешил за женой и сыном.

— Справа пожарная лестница, — сказал Мавранос, пытаясь не вдыхать резко пахнущий дым. Он приостановился, чтобы взять свою кожаную куртку и сумку Анжелики, в которой лежали их пистолеты, но в следующий миг уже оказался на балконе рядом с Анжеликой и Питом, жадно глотнул свежего воздуха и, протянув одной рукой сумку Анжелике, сунул другую в рукав куртки. — У тебя патрон дослан? — спросил он, отдуваясь.

Она кивнула и нахмурилась.

— Не стреляй не целясь, — сказал он, перекидывая Кути через перила.

Позади заколотили во входную дверь. И, как будто пробужденная этим стуком, пожарная сигнализация в квартире наконец-то разразилась резким надсадным воем.

— Кто там? — строго спросил женский голос, громко прозвучавший из двух пар динамиков. — Будь я проклята, если впущу в свой дом всякую шпану!

Кути уже спустился до середины железной лестницы, а вот Анжелика едва успела перекинуть ногу через перила; Пит стоял рядом с ней, беспомощно сгибая и разгибая руки.

У Мавраноса вдруг пересохло во рту, и он понял, что, по правде говоря, очень боится встречи с теми, кто ломился в комнату и кого старуха назвала «жуками».

— Пит, — угрюмо сказал он, — этаж-то всего-навсего второй.

Пит Салливан нервно ухмыльнулся.

— А внизу мокрый газон.

Мужчины перевалились через перила балкона и повисли на руках, держась за прутья ограждения. «Словно, — подумал Мавранос, — пластмассовые обезьянки на ободе стакана с „Май-тай“». Потом они почти синхронно разжали руки и полетели вниз.

После мига свободного падения ноги Мавраноса ткнулись в грязь, и он тяжело сел в лужу, но тут же вскочил и затопал к тротуару, оглядываясь на балкон и стискивая в кармане рукоять револьвера.

— Уводи их в сторону, — крикнул он Питу, который тоже благополучно поднялся на ноги.

Сквозь приглушенный расстоянием вой сирены пожарной сигнализации Мавранос слышал громкий, размеренно звучавший голос старухи — она то ли читала стихи, то ли молилась.

Кути спустился на клочок мокрой травы, и, как только он побежал к проезжей части, Анжелика спрыгнула с середины лестницы, ловко приземлилась на ноги и лишь кончиками пальцев прикоснулась к земле. Выпрямившись, она побежала вслед за Кути, на ходу запустив руку в сумку.

Пит поспешно увел их за высокий раскидистый кипарис и ближнюю кирпичную стену; Мавранос последовал за ними, но остановился, чтобы посмотреть сквозь ветки.

Из открытой балконной двери стекали на вытоптанный газон и плыли над его головой клубы черного дыма, развеваемые ветром вместе с дождевыми брызгами, но людей он там не видел и уже собрался было поспешить за своими спутниками, но тут на балкон выскочили сразу трое и принялись осматривать улицу Лапу-Лапу с высоты второго этажа. Средняя фигура, седовласый мужчина в деловом костюме, явно держал оружие под пиджаком, а вот при виде пары его сопровождающих у Мавраноса похолодело в животе.

Поджарые угловатые фигуры, облаченные в одинаковые лаймово-зеленые костюмы, синхронно крутили головами с невыразительными лицами — и хотя вроде бы ничего не говорили, их театрально воздетые руки не двигались, чтобы прикоснуться к стоявшему посередине седому мужчине; Мавранос не сомневался, что эта парочка каким-то образом учуяла его, и в то же время он был уверен, что это неодушевленные манекены.

Мавранос повернулся и побежал; к тому времени, когда он нагнал Пита, Анжелику и Кути, ему удалось справиться с нахлынувшей паникой и вернуть на лицо обычные иронические прищур и ухмылку. Старый красный пикап, где за задними сиденьями лежало укрытое брезентом тело Скотта Крейна, стоял у тротуара, и совершенно ни к чему было сразу пугать этих людей — но все же скоро придется рассказать им о том, что он видел.

Но не сейчас, хотя бы через несколько минут, несколько миль. Что бы ни представляла собой эта компания — несомненно, именно ее Нарди видела в Лейкадии на минувшей неделе.

— Похоже, сегодня на встречу с Кокреном придется отправиться нам всем, — пропыхтел он, протягивая Питу руку за ключами. — И надеюсь, — добавил он, заставив себя говорить спокойно, — в «Ли Бо» этих «жуков» не окажется.

Сид Кокрен сидел на кровати в комнате второго этажа мотеля «Стар» в районе Марина и осторожно подталкивал чистую стеклянную пепельницу по обороту желтой эмалированной металлической таблички Национальной ассоциации дилеров автомобилей, которую выудил два дня назад из помойного бака АЗС на перекрестке Ломбард-стрит и Октавия-стрит.

Табличка лежала на покрывале лицом вниз, но он знал — надпись можно прочитать как «НАДА», что по-испански значит «ничто», и от этого у него странным образом делалось легче на душе. А на пустой стороне он крупно написал по дуге, соединенной прямой линией, как на спиритической доске-уидже (насколько он ее помнил) двадцать шесть букв алфавита и цифры от 0 до 9. Ближе к подушке, рядом с другой пепельницей, полной окурков, лежала кучка листков бумаги, исписанная рядами букв, которые он неуверенно разделил на слова вертикальными черточками.

Он уже некоторое время пытался наладить внятное общение с призраком своей жены.

Вот пепельница вроде бы перестала двигаться, и он выпрямился, записал последнюю букву из тех, на которые она указала, и озабоченно уставился на самый последний ответ, который получил: «CETAITLEROIETPUISSONFILSSCOTTETAITLEROI».

В четверг Кокрен и Пламтри, уехав от развалин Купален Сатро в своей старенькой «Гранаде» и попетляв по кварталам района Марина, пока не решили, что сбили со следа возможное наблюдение, остановились в этом мотеле на Ломбард-стрит. Коди воспользовалась картой Visa Нины и написала на бланке регистрации «Нина Кокрен».

Пламтри пробыла там ночь и утро пятницы; она смотрела телевизор, включив звук так тихо, что Кокрен смог по крайней мере попытаться поспать; в это время по Пламтри Кокрен мог догадываться, какая личность присутствует в тот или иной момент, лишь по выбору программ. В полдень Кокрен, так и не выспавшись, отправился на встречу с Мавраносом, а когда вернулся в мотель около двух, Пламтри там не было. Кокрен проспал почти до полуночи, но она не вернулась.

И не вернулась до сих пор. В субботу телефон дважды звонил, но, снимая трубку, он слышал лишь сдавленные вздохи.

Оба дня, прошедшие после ее исчезновения, он встречался в китайском баре с Арки, два-три раза в день выбирался в кулинарный магазин на Гоф-стрит за кофе, сэндвичами, бурбоном и пивом, но в основном проводил время за изучением французского молитвенника, который нашел в Нининой комнате для шитья, когда они с Пламтри в четверг утром заехали к нему домой.

На одной из пустых страниц томика определенно было изображено фамильное древо. Кокрен узнал, что Нина не первой в своей семье эмигрировала в Соединенные Штаты — ее двоюродный дед, некий Жорж Леон, переехал в Нью-Йорк еще в 1929 году, в 1938 году переселился в Лос-Анджелес, а в 1943 году у него родился сын. Старина Жорж, по-видимому, был паршивой овцой в семействе Леонов: n’avait pas respecté le vin[2], равно как и к своим собственным французским корням. Кто-то мелким убористым почерком сообщил, что, поскольку с 1901 по 1919 годы вина бордо были никудышными, теперь все истинные сыны père Dionysius Français должны проявить истинную верность и не перебегать к les dieux étrangers — чуждым богам.

В общем-то, почти все записи в молитвеннике относились к виноградарству или виноделию. На странице «dates importantes»[3] 1970 год был отмечен, потому что Роберт Мондави, хозяин «Калифорнийской винодельни Роберта Мондави», встретился с бароном Филиппом де Ротшильдом де Бордо — и для встречи они не нашли более подходящего места, чем Гонолулу. В 1973 году важнейшим событием оказалось присвоение наконец-то баронскому кларету «Шато Мутон-Ротшильд» статуса «первого крю»[4]; родственники Нины, судя по всему, не обрадовались случившемуся из-за связи барона с калифорнийцем Робертом Мондави. В одной из пометок на полях эти двое были названы «прислужниками гнусного калифорнийского Диониса».

Среди записей попадались и совершенно загадочные и непонятные ему. За весь 1978 год имелась лишь одна надпись, переводившаяся как «Мондави посетил Медок — провал». Итог следующего года подводила фраза: «Молитвы услышаны! Новая филлоксера».

К 1984 году относились всего два слова: «Опус первый», но тут-то ему как профессионалу все было ясно.

«Опусом первым» называлось калифорнийское вино урожая 1979 года, выпущенное Мондави и Филиппом де Ротшильдом в 1984-м как совместный продукт их основных калифорнийской и французской виноделен. Оно было изготовлено из каберне-совиньон с небольшой добавкой каберне-фран и мерло для смягчения резкости, порожденной жарой, стоявшей в Напе в мае 1979 года, десять дней бродившее с мезгой и выдержанное два года в бочках из неверского дуба в Мутоне — в Медоке. Кокрен помнил, что «Опус первый» представлял собой тонкое и элегантное каберне, но автор записей в молитвеннике не нашла для него добрых слов: «le sang jaillissant du dieu kidnappé», написала она — «искристая кровь похищенного бога».

На следующей странице помещалась запись уже за 1989 год: «J’ai recontré Androcles, et c’est le mien» — «Я встретила Андрокла, и он мой».

На эту страницу была вложена фотография Сида Кокрена.

И сейчас, сидя в номере мотеля «Стар», пьяный Кокрен испытывал некоторое удовольствие от того, что Нина любовно сохранила его фотокарточку… пока до него не дошло, что он позировал, опершись подбородком на кулак правой руки, и что в фокусе снимка находится не его лицо, а отметина в форме листа плюща на тыльной стороне ладони.

И вот тогда он соорудил из подручных материалов доску-уиджу.

Используя стеклянную пепельницу вместо планшетки, он набрал по буквам обращение к призраку Нины, а потом произносил вслух вопрос и позволял пепельнице двигаться по собственной «воле» от буквы к букве.

Когда оказалось, что устройство вроде бы работает, он перепугался до тошноты. Он кропотливо записывал на бумаге, позаимствованной в мотеле, буквы, на которые указывала пепельница, и из них складывались французские слова.

Из самых первых слов он понял, что действительно был тем самым Андроклом, упомянутым в записи на страничке молитвенника, а первоначальное подозрение, что он сам — втайне от самого себя — подыгрывал, двигая планшетку, заставляя ее излагать то, что он хотел прочитать, оказалось опровергнуто с появлением следующей фразы: «TU TEXPOSES AU DANGER POUR SAUVER LE DIEU DANGEREUX» — «ты подверг себя опасности, чтобы спасти опасного бога». Он не видел смысла в этих словах.

Дважды он говорил призраку жены — вслух, запинаясь от стеснения, — что любил ее, и оба раза медленно возникавшие буквы советовали ему обратить все чувства, которые он испытывал к ней, на бога, умершего за всех. Оба раза послания совпадали до буквы, что напомнило ему о повторяющихся ответах, которые он получал от Валори, когда Пламтри становилась ею.

Несмотря на это, он тщательно упаковал кассету из автоответчика в чистый носок и положил в ящик тумбочки рядом с гидеоновской библией — и был вынужден торчать в мотеле, набирая долг по кредитной карточке Нины, в надежде, что Пламтри вернется сюда и опять возьмется за свои фокусы с переменами сознания. Он также позвонил на винодельню и выпросил себе отпуск на неопределенный срок.

Накануне утром он долго расспрашивал уиджу по поводу одной из записей, поставившей его в тупик, а потом, охваченный тревожным предчувствием ужаса, решил считать полученный ответ бредом, горячечной галлюцинацией, возникшей в невообразимом сне смерти.

У него не было выбора, ибо на вопрос о не имевшем пояснения «провале», связанном с визитом Мондави в Медок в 1978 году, планшетка выдала ему буквы: «JAI ESSAYE MAIS JAI MANQUE A TUER LHOMME DE CALIFORNIA», которые после расшифровки и перевода с французского недвусмысленно говорили: «Я пыталась убить американца, но это мне не удалось».

Получив этот ответ воскресным утром, Кокрен в этот день больше не прикасался к планшету — большую часть серого дневного времени он быстрым возбужденным шагом прогуливался вдоль неуместно мирных зеленых газонов близлежащего Форт-Мейсона. В 1978 году Нине было всего четырнадцать лет — и он убеждал себя в том, что утверждение уиджи не могло быть не чем иным, как только удручающе болезненной фантазией.

Но тем не менее на следующее утро он безнадежно поймал себя на том, что снова взялся за табличку и пепельницу и несколько минут назад совершенно случайно задал вопрос о ее презираемом в семье двоюродном дедушке Жорже Леоне.

Строчку букв ответа, который он так же тщательно записал, оказалось очень легко понять: «Он был королем запада, а потом королем запада стал его сын Скотт».

И тут-то он вспомнил, как Пит Салливан в прачечной «Солвилля» набирал на старом дисковом телефоне номер, соответствовавший полному имени Скотта Крейна, — уже тогда Кокрен отметил, что среди имен короля было Леон.

Вряд ли это могло быть совпадением — по всему выходило, что мертвый король, которого Мавранос возил в своем грузовичке, был дальним родственником покойной жены Кокрена.

Тут в дверь номера резко и сильно застучали. Кокрен вскочил, сбросив с кровати обе пепельницы, метнулся к шкафу и схватил свой револьвер; руки его при этом так тряслись, что он чуть не выстрелил в потолок.

— Кто там? — визгливо спросил он. Он надеялся, что это наконец вернулась Пламтри, или даже Мавранос его отыскал — но не полиция, не Арментроут с парой дюжих санитаров и шприцом и не те неведомые люди, которые на прошлой неделе обстреляли машину Мавраноса возле развалин Сатро.

— Сид, это ты? — спросил из-за двери хриплый женский голос.

Не выпуская из руки револьвер, Кокрен поспешил к двери и посмотрел в глазок. Перед ним оказалось разрумянившееся лицо Пламтри; невзирая на слишком сильный для этого времени года загар и пряди белокурых волос, падавшие на лицо, он узнал Коди. И даже сквозь линзы глазка разглядел кровавые царапины у нее под челюстью и в углу рта.

Он поспешно снял цепочку и распахнул дверь.

— Коди, я так рад… — начал было он, но не договорил, поперхнувшись угрызениями совести за свои недавние мысли.

Она прошла, прихрамывая, мимо него и тяжело опустилась на кровать. На ней была одежда, которую Кокрен не видел прежде — шорты цвета хаки и мужская клетчатая фланелевая рубашка, но от нее пахло застарелым потом, и ее голые ноги, покрытые красновато-коричневым загаром, были исцарапаны и заляпаны грязью. Закрыв дверь и снова набросив цепочку, Кокрен уныло вспомнил, что за всю неделю солнце ни разу не проглянуло сквозь облака.

Пламтри мотнула головой, тряхнув спутанными волосами, и пробормотала, обращаясь, похоже, к себе:

— Как мне держаться, как не поддаваться ему? Я чувствую себя так, будто меня растянули на дыбе! Даже Валори способна лишь придержать его, да и то изредка. — Она посмотрела на пистолет в руке Кокрена, а потом встретилась с ним взглядом налитых кровью глаз. — Пожалуй, пристрелить меня было бы наилучшим выходом, этот Мавранос не дурак. Но сейчас лучше скажи: найдется ли у тебя что-нибудь выпить? — Она потянула воздух носом и скривила грязные губы. — Фу, как здесь воняет! Тебе в школе разве не рассказывали о гигиене?

Я… — Кокрен вновь осекся, без дальнейших слов бросил револьвер на кровать и взял с подоконника пинтовую бутылку «Вайлд теки». И лишь после того, как она взяла у него бутылку, нерешительно взял револьвер и сунул его за ремень.

Пламтри запрокинула бутылку и сделала несколько жадных глотков, морщась при этом (видимо, виски щипало ей ободранный уголок рта), но одновременно кивая ему, а когда наконец опустила бутылку и осторожно вытерла рот, то хрипло выговорила, дыша на него бурбоном:

— Ты не стесняйся, всади пулю мне в задницу, как только обстоятельства позволят. Если я превращусь в моего папашу, так ты хотя бы остановишь меня! — Когда Кокрен дал ей бутылку, в ней было не меньше половины, а теперь осталось от силы на дюйм. — Сколько времени меня не было? — спросила она. — Похоже, что не слишком долго, раз ты все еще здесь. Я боялась не застать тебя… Ощущение было такое, будто все это случилось год назад и король уже безвозвратно умер.

— Сегодня понедельник, шестнадцатое, — ответил он, — все того же января. Ты отсутствовала полных двое суток… — Он подумал было, не стоит ли обтереть горлышко бутылки, но не стал этого делать, а просто отхлебнул.

— Где ты была? — спросил он, проглотив отдающую дымком едкую жидкость.

— Сид, ты настоящий джентльмен. Где была я? Я… — Она резко вздохнула и вдруг громко всхлипнула, подняла взгляд на него, и ее глаза широко раскрылись. — Костыль! Ты нашел меня! — Она вцепилась в покрывало, как будто комната качалась, словно лодка на волнах, а в следующий миг схватила его за руку, заставила опуститься на кровать рядом с собой и уткнулась лицом в его рубашку. — Боже, я как избитая… зубы болят так, будто кто-то пытался их вырвать… И я ничего не соображаю, — проговорила она сквозь тихие рыдания. — Только ты все равно меня не прогоняй. И не позволяй мне снова убегать! Прицепи меня наручниками к трубе в ванной или как-нибудь еще. — Он обнял ее обеими руками и почувствовал, что ее трясет. — Но не надо… делать ему плохо, если он появится.

Он погладил ее по грязным волосам и поцеловал в макушку. «Надо было просто выбросить эту кассету, что я вынул из автоответчика, — думал он. — Даже если она могла бы послужить мощной приманкой, как я мог вообще подумать о том, чтобы выкинуть эту женщину из ее собственной головы, чтобы вернуть Нину?… Или даже просто усугубить проблемы Дженис, добавив еще одного призрака в ее скорбный зверинец? А Нина мертва, она способна быть лишь тем, что Кути назвал диском долговременной памяти, как Валори. Клянусь, я не пойду на это!»

Бутылку он держал в правой руке, у нее за спиной, и очень хотел поднести ее ко рту.

— Где ты была, Дженис? — ласковым тоном спросил он.

— Где?… — Она содрогнулась всем телом и оттолкнула его. — Эй, снова жмешься ко мне? Дженис не стала вскрываться на этом прикупе? Или тут побывала Тиффани, и поэтому ты оказался на кровати? Сколько времени прошло сейчас?

Кокрен поднялся.

— Здесь была Дженис, — устало сказал он, — и оставалась всего несколько секунд. Коди, я хотел бы… впрочем, не важно. Так где вы все были?

— Я была… так вот, я была за городом, на холмах. Я должна, что ли, была это запомнить? В лесу, среди людей в плащах с капюшонами, которые убивали коз. — По ее щекам побежали слезы, она вытирала их, размазывая грязь, но когда вновь заговорила после непродолжительной паузы, ее голос звучал бодро, вернее, с деланым весельем. — Одну из козьих голов подняли на… на шесте, и я на пару ударов сердца вылезла вперед, когда она говорила с нами (думаю, на греческом). Козья голова говорила на человеческом языке. У коз горизонтальные зрачки, потому что они в основном смотрят из стороны в сторону, а у кошек вертикальные зрачки, потому что они всегда смотрят вверх и вниз. Мои зрачки… торчат на месте, как наказанные ученики после уроков. Я не знаю, что это за люди в капюшонах. — Она подтолкнула бедром табличку «НАДА». — Что это у тебя, уиджа? Спроси у доски, кто они такие. — Она улыбнулась ему. Из носа у нее пошла кровь. — Люди в капюшонах.

Кокрен взглянул на часы-радиоприемник, стоявшие на тумбочке. До встречи с Мавраносом оставалось еще полтора часа. За эти два дня он пристрастился к одному маршруту: на Русский холм шел пешком по Ломбард-стрит до Ван-Несс-авеню, оттуда на канатном трамвае спускался на Калифорния-стрит, пересаживался на другой и доезжал до Чайна-тауна, но сегодня придется поехать на машине и надеяться, что удастся припарковаться. Можно будет даже попросить Коди высадить его на углу где-нибудь между Вашингтон-сквер и Грант-авеню. «Нет, она уже сейчас слишком пьяна; может быть, удастся усадить за руль Дженис…»

— Ладно, — сказал он, шагнул в ванную, снял с вешалки лицевое полотенце, бросил ей и опустился на четвереньки, чтобы поднять чистую пепельницу. — Коди, у тебя кровь из носа идет, — сказал он, поставив пепельницу на табличку-уиджу. — Прижми тряпку. — Он сел на кровать и прикоснулся пальцами к круглому краю прозрачной стекляшки. — Где… с кем была мисс Пламтри за последние несколько дней? — спросил он уиджу.

Еще не договорив, он сообразил, что Коди следовало бы тоже прикоснуться к пепельнице, а значит, нужно вывести из игры призрак Нины, но пепельница уже задергалась.

— Записывай буквы, как только обозначатся, — нервно сказал он Пламтри.

— Я запомню, — ответила она приглушенным голосом сквозь полотенце.

— Будь добра… ну, вот. — Пепельница задержалась у буквы L и переползла в сторону к Е.

— Леттерман, — буркнула Пламтри. — Так я и знала. Я, значит, была с Давидом Леттерманом.

Когда пепельница-планшетка последовательно показала буквы L-E-V-R, Пламтри резко выдохнула, поднялась, дошла до тумбочки, где стояла бутылка виски, и отхлебнула, снова поморщившись.

— Чертов «Левер Бланк», — пропыхтела она; струйка крови стекла ей на подбородок, — этого-то я и боялась. Проклятый старый монстр не хочет развязаться с этими язычниками-хиппи, даже несмотря на то, что именно они сбросили его с крыши, тогда, в Соме.

— Никакой это не левер, будь он неладен! — громко перебил ее Кокрен, не отрывавший взгляда от таблички. — Сделай милость, запиши все-таки буквы! L-E-V-R без второй Е. Теперь I, а вот теперь Е… Да возьми же ты карандаш! — Он быстро взглянул на девушку. — Ты уже всю комнату залила кровью.

— Ладно, ладно, извини. Просто руки плохо слушаются, будто у меня артрит. — Алкоголь ощутимо подействовал на нее. Возвращаясь к кровати, она раскачивалась, как корабль в бурном море. — Так, что? — спросила она, взяв бумагу и карандаш.

— L-E-V-R-I-E-R-B, — проговорил он по буквам. — И еще L… и A.

Она уставилась на доску, выпучив глаза.

— N… и C… — приговаривала она, старательно выводя буквы на бумаге.

Прошло еще несколько напряженных секунд, и Кокрен оторвал пальцы от пепельницы.

— Вот и все. Что получилось? Levrierble?…

— Levrierblanc. — Она вытянула руку с листом, который уже успела испачкать кровью, и дерзко, превозмогая страх, взглянула на Кокрена. — Я бы сказала, что это тот же «Левер Бланк», только в профиль. То бишь, по-французски. — Она снова прижала к носу полотенце.

— Моя жена — француженка, — сказал он и покачал головой, так как, еще не закончив фразу, понял, что объяснение не слишком толковое. — Была.

— Я знаю. Очень жаль, ужасное несчастье. — Она чиркнула грязным ногтем по бумаге, уронив на нее еще несколько капель крови. — Здесь два слова. Blanc — второе, как в имени Мел Бланк.

Кокрен кивнул. Она, несомненно, была права, а он подозревал, что, не будь их оператором сейчас Нина, они получили бы этот самый «Левер Бланк» на самом что ни на есть простом английском языке.

— Козья голова, — протянул он, — говорящая по-гречески. — В памяти у него сразу возник Лонг-Джон Бич, распевавший дурацкие стихи насчет «живет у моря в Икарии, и там резвится-веселится в туманах Аттики родимой». — Знаешь, хорошо бы записать все, что тебе удастся вспомнить о народе из этого самого «Левер Бланк». — Он снова взглянул на будильник. — Но не сейчас. Мне меньше чем через час нужно встретиться с Мавраносом. Пусть Дженис высадит меня около того места, она… — «Она не пьяна в лоскуты», — мысленно добавил он, — …У нее кровь не хлещет из носу. А потом ты вернешься сюда и…

— Пустить Дженис за руль? Ну уж нет, в жопу ее! Я сама поведу и встречусь с этим Мавром… как его там… Мавраносом вместе с тобой. Мы это провернем! Не желаю иметь на руках кровь отца этого малыша ни на час дольше, чем необходимо. — По ее запястью стекала ее собственная кровь. — Он ведь чего хочет, папаша мой, — он хочет стать королем сейчас, раз уж это не удалось ему в его собственном теле. Ему позарез нужно мужское тело. Думаю, что, если нам удастся прочно вернуть Крейна к жизни, у папаши больше не будет смысла болтаться тут, и он просто вернется в свою летаргию, как вирус герпеса в период ремиссии. У тебя ведь нет герпеса, да?

Кокрен удивленно взглянул на нее.

— Нет.

— А у Тиффани есть, так что учти это. Я даже не пью из посуды, которой она пользовалась. Далеко отсюда до места, где будет ждать этот Марви-Арви?

— О, минут двадцать, не больше, если на машине. Конечно, если нам удастся найти место, где припарковаться; не знаю, сколько времени на это потребуется. Хотя я считаю, что тебе не стоит идти туда — опасно. Коди, если Мавранос до тебя доберется, то вполне может сделать что-нибудь вроде…

— Ничего, я возражать не буду. Заслужила. Из-за меня убили его друга. — Она не без труда поднялась на ноги, все так же прижимая окровавленное полотенце к носу. — У тебя есть кофе? Отлично. Сделай мне и влей туда остатки виски. Я хочу, — добавила она со вздохом, как будто предвидела суровое испытание, — принять душ.

— Можно мне поговорить обо всем этом с Дженис?

— Нет. А с чего ты взял, что у нее кровь не хлещет из носу? Это ведь и ее нос, между прочим.

Кокрен открыл было рот, чтобы указать на некоторую непоследовательность сказанного ею, но неожиданно для самого себя расхохотался так, что не смог говорить; из глаз брызнули слезы, а в груди заболело.

— Я, — с трудом выговорил он, — приготовлю кофе к тому времени, когда ты… выйдешь из душа.

Она скривила губы и сказала не без ехидства:

— Посмейся, посмейся, весельчак, — скользнула в ванную, с грохотом захлопнула дверь и крикнула изнутри: — И не вздумай подглядывать: Тиффани не появится, даже не надейся!

Все еще хихикая, Кокрен выдвинул ящик тумбочки, достал кассету и посмотрел на нее.

Чиркнуть спичкой, и через две секунды с записью будет безвозвратно покончено.

«Это ведь и ее нос, между прочим…» И получается, что еще и его. Ее ужасного отца. «Похоже, до того как мы выберемся из Сан-Франциско, придется еще побегать, пометаться и много чего лишиться».

Он осторожно положил кассету в карман рубашки.

Глава 16

Секретные агенты вообще бывают пугливы, а тут у него на руках было такое собрание карт пиковой масти, что было от чего смертельно побледнеть игроку, разбиравшему эти карты.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Доктор Арментроут сознавал: ему исключительно повезло, что он смог выбраться из задымленной квартиры и вернуться на улицу, к автомобилю и Лонг-Джону Бичу до столкновения с этой весьма непостоянной женщиной…

День начался вполне благоприятно, а вот последние полчаса вылились в безоговорочное поражение.

Поздно вечером в минувший четверг его «БМВ» цвета морской волны наконец-то свернул с 280-го шоссе на Джуниперо-Серра-бульвар и по Седьмой добрался до «Парнассуса», медицинского центра Калифорнийского университета, где попросил пару знакомых замолвить за него словечко по телефону; в результате ему разрешили «присмотреть» за находившимся неподалеку, в Твин Пикс, домом некоего невролога, который проводил творческий отпуск в Европе.

Оказавшись в пустой вилле, он прежде всего перенастроил на свое имя автоответчик. Затем также поспешно изготовил ксерокопию чистого бланка находившегося поблизости тюремно-психиатрического учреждения общего режима «Пасифика», изменил на нем номера телефонов и факсов на домашние номера отсутствующего невролога, напечатал на нем запрос на перевод туда Лонг-Джона Бича и отправил по факсу в больницу «Роузкранс»; для правдоподобности он затребовал историю болезни Бича со всеми приложениями: записями ежедневного наблюдения, психосоциальной характеристикой, планом лечения, финансовые данные, правовое обоснование. Он только надеялся, что в домашнем факс-принтере невролога хватит бумаги. Лонг-Джон Бич проходил по параграфу «53–58» и находился на полной опеке, но «опекун» старика с самого начала был фиктивным, поэтому можно было, ничего не опасаясь, вписать туда выдуманное имя, которое доктор отлично помнил.

Затем Арментроут позвонил в больницу «Роузкранс» и сообщил, что с данного момента пребывает в отпуске. Он объяснил, что временно будет консультировать в медцентре университета в Сан-Франциско, и напомнил, что никогда не брал полагающиеся ему шесть недель ежегодного отпуска. Исполнять свои обязанности он назначил другого врача, пожилого фрейдиста. Никто не спорил с ним (впрочем, он был уверен, что так и будет, ведь главный психиатр может позволить себе поступать как сочтет нужным).

К собственному изумлению, он понял, что смущен тем, как обманывает доверие коллег, нарушает правила — и не только потому, что рискует карьерой и, если попадется, возможно, пойдет под суд и получит суровый приговор. Он и психиатром-то стал прежде всего из благодарности за то, что такие же люди когда-то избавили его от чувств вины и стыда, и сейчас он сожалел о необходимости обмана гораздо больше, чем когда-либо сожалел об убийстве пациента.

Чтобы не тратить попусту время в ожидании звонка от Омара Салвоя, составлявшего часть личности Пламтри и обещавшего звонить на сотовый, Арментроут отпечатал листовку и разослал копии во множество баров, магазинов пляжных принадлежностей и парков по всему городу: «ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ИНФОРМАЦИЮ» — гласила шапка листовки, а ниже располагались фотографии Кута Хуми Парганаса (старый школьный снимок, тот самый, который был размещен на рекламных щитах в Лос-Анджелесе в девяносто втором году, когда мальчик неожиданно исчез) и Анжелики Антем Элизелд, того же года, взятая из газеты (к сожалению, на ней Анжелика была запечатлена с открытым ртом и зажмуренными глазами). Далее он напечатал номер телефона отпускника-невролога и предоставил остальную работу автоответчику.

Указывать номер своего сотового телефона не было никакого смысла — он звонил почти непрерывно: очевидно, все выжившие из ума призраки, имевшиеся в стране, горели желанием поговорить с ним — они угрожали, или рыдали, или просили у него денег, или требовали, чтобы он отвез их в Мексику. Однако ему приходилось отвечать на каждый звонок, потому что по этой линии звонил Салвой, а в последние пару дней, устав от безумной болтовни Лонг-Джона Бича, Арментроут время от времени даже не обрывал связь и вступал в бестолковые разговоры с дебильными «эфемеридами», как их называли старые писатели. Они, безусловно, были в большей степени чем-то несущественным, нежели сущностями.

А женщина, на которую он сейчас смотрел, была, безусловно, сущностью.

Этим утром телефон невролога зазвонил, и Арментроут, сняв трубку, выслушал несколько фраз. Некий старик звонил из телефона-автомата в конференц-центре «Москон» и настойчиво требовал обещанных денег. Арментроут приехал на место, заплатил ему пятьдесят долларов, после чего старик сказал, что женщина и мальчик, изображенные на листовке, а также еще двое мужчин живут в квартире на улице Лапу-Лапу, в квартале оттуда.

И похоже, старый доносчик не обманул. Когда Арментроут, экипировавшись в свои неуклюжие доспехи из двух манекенов, ворвался в названную квартиру, люди, по-видимому, только что сбежали в окно. Посреди комнаты стояли один на другом два дымящихся телевизора, выкрикивавшие ему какие-то безумные предостережения, как неопалимая купина — Моисею. Перед тем как покинуть комнату, он прошел мимо телевизоров на балкон, но, хотя манекены, с которыми он был сопряжен, похоже, спонтанно дергались, пока он стоял там на ветру и измороси, он так и не увидел никого на улице внизу.

И поэтому он побрел обратно вниз по лестнице и вышел к машине. Лонг-Джон Бич устал ждать на заднем сиденье и вышел, чтобы помочиться на бампер — к счастью, потому что, как только Арментроут открыл рот, чтобы заорать на однорукого старика, он понял, что всего в ярде от Лонг-Джона Бича и него самого кто-то стоит.

Арментроут подскочил от испуга и изумления, привязанные к плечам манекены синхронно дернулись, потому что мгновением раньше на этом месте никого не было. Неведомо откуда взявшимся пришельцем оказалась поджарая темнокожая женщина в потрепанном платье пепельного цвета, и заговорила она на французском, которого он совсем не понимал. В свете серого дня ее лицо менялось, как в эпизодах на киноэкране: оно было молодым, с яркими глазами, а в следующий миг делалось пожеванным старостью. Арментроут сразу сообразил, что в глаза ей смотреть не следует.

— No habla Français[5], — хрипло выговорил он. «Это призрак, — сказал он себе. — Настоящий призрак, стоящий возле моей машины на тротуаре улицы в Сан-Франциско». Его рубашка вдруг сделалась липкой от пота, а головы и руки манекенов беспорядочно болтались, потому что его собственные руки, лежавшие на рычагах под их зелеными пиджаками, отчаянно тряслись.

No habla Français, — эхом откликнулся Лонг-Джон Бич, шагнув вперед и ткнувшись все еще распухшим носом в наружное ухо манекена, находившегося по правую руку от Арментроута, — сегодня. Без бабулиных пирогов, как сказал один малыш. Мадам забыла, что мы с ней договорились сегодня вечером играть в паре.

Мерцающая женщина пялилась на четыре головы перед собой — в ее приоткрытом рту то появлялись, то исчезали зубы — и определенно не могла толком понять, кому какая из них принадлежит. Арментроут старательно смотрел в сторону, чтобы не встретиться с ней глазами, но когда ее взгляд мельком скользнул по нему, он почувствовал, как направление его внимания пошатнулось под тяжестью ее необузданной чувственности, и содрогнулся, осознав, что в этот момент был очень близок к смерти: однажды во время сеанса групповой терапии он увидел, как пациент встретился глазами с призрачной фигурой, которая слонялась по лужайке уже несколько дней после случившегося в больнице самоубийства, и призрак исчез в то самое мгновение, когда пациент рухнул со стула замертво.

Теперь же Лонг-Джон Бич поднял обрубок левой руки, и пенопластовые головы оживленно закивали. Арментроут этого не делал — он чувствовал, как рычаг управления самопроизвольно покачивается в его ослабевшей правой руке.

— Если вдруг она завоет, тут же отпусти ее, — скандировал Лонг-Джон Бич, и головы качались в такт его словам, — мать велела выбрать эту, кто не выбран… вышел… вон.

Он чихнул на женщину, и ее лицо взорвалось; уже лишившись облика, она взвыла:

— Ричи-и-и! Ричи! — И облаком черного дыма осела на тротуар.

— О… отличная работа, Джон, — пробормотал, заикаясь, Арментроут, брызгая слюной. Последний возглас призрак издал голосом матери Арментроута (не стало ли причиной этого слово «мать», произнесенное Лонг-Джоном Бичем?), и он боялся, не намочил ли штаны; впрочем, если даже и так, он сможет поменяться штанами с одним из манекенов, и люди будут думать, что это пластмассовый парень обмочился. Это пройдет. Но в таком случае ему, Арментроуту, придется носить желтовато-зеленые брюки с серым твидовым пиджаком.

Он поспешил уверить себя, что его страх совершенно неоправдан. Каким образом призрак матери мог оказаться здесь? Тридцать три года назад он оставил свою любящую матушку в ванной в Уичито пьяной, мертвецки пьяной, а потом интенсивный наркогипноз и несколько серий ЭСТ эффективно избавили его от призрака совести, еще в Канзасе.

— Джон, что ты скажешь…

— Лучше нам мотать отсюда, — перебил его однорукий. — Там была толпа девчонок в одном корсете. Я вычихнул на них призрака, чтобы отогнать, но они скоро вернутся и приведут с собой еще и этого призрака.

— Конечно, конечно. О Иисусе! — затараторил Арментроут, смаргивая слезы с глаз. — Помоги мне расстегнуться, ладно?

Непослушными пальцами единственной руки — или, возможно, как сейчас пришло в голову Арментроуту, с помощью своей призрачной руки — Лонг-Джон Бич расстегнул пряжки ремней спаренного манекена, Арментроут стряхнул его со спины, сунул на заднее сиденье, поспешно сел за руль и включил мотор. Старик вернулся к бамперу, закончил мочиться точно на то же место, а потом забрался на пассажирское кресло, и Арментроут направил машину в густую тень под эстакадой 80-й фривей.

— Дай-ка я расскажу притчу, — сказал Лонг-Джон Бич, покачиваясь на сиденье. — В дверь к одному человеку постучали. Он открыл, увидел на пороге улитку, поднял ее и зашвырнул как можно дальше. Прошло полгода, в дверь снова постучали, он открыл, и та же улитка посмотрела на него и спросила: «И что все это значило?»

Арментроут все еще тяжело дышал и пытался сосредоточиться на дорожном движении.

— Джон, хотя бы ты не заводи со мной двусмысленных разговоров, — недовольно бросил он.

Он ехал на север по Серд-стрит и, моргая, рассматривал через ритмично елозившие по стеклу дворники светящиеся окна офисов в башнях за Маркет-стрит. Лонг-Джон Бич рядом с ним мерзко икал и рыгал.

— Прекрати, — потребовал наконец Арментроут, сделав левый поворот и устремившись, прибавив скорости, по мокрому асфальту на юго-восток, в сторону Твин Пикс и к вилле невролога. — Если тебя тошнит, открой окно.

Лонг-Джон Бич заговорил ровным бесполым голосом:

— Я стала бы подснежника бледней от непрестанных вздохов, пьющих кровь, чтоб только ожил мой король великий.

Арментроут тревожно повернулся к соседу. В этой форме транслированные через старого безумца призраки были безвредны, но их появление нарушало работу мотора (по дороге сюда машина то и дело глохла), и он опасался, что духи подслушают его разговоры и растреплют о них в том дурацком баре, где, по всей видимости, ошиваются, — в старину писатели называли это буйное, хоть и несуществующее физически, место Индией. А этот конкретный призрак, бесполый дух, постоянно цитировавший Шекспира, в последнее время частенько являлся через Лонг-Джона Бича, и началось это с их визита на заре четверга на пляж перед имением Скотта Крейна в Лейкадии.

Однако в речениях этого призрака было нечто пророческое, и Арментроут неожиданно для себя прорыдал:

— Последний крик того призрака, на тротуаре… Это могла быть моя мать.

— Кузен опасный мой, — прозвучал изо рта Лонг-Джона Бича все тот же бесстрастный голос, — впустите мать. За ваше преступленье она пришла вымаливать прощенье.

— Мое преступленье? — Арментроута снова затрясло, но он сумел язвительно засмеяться. — Я тебе не кузен, эфемерида. И не трудись занимать мне место в вашей… грязной забегаловке.

— Жестокой грусти Валори уступит место.

— Заткнись! — рявкнул Арментроут, не сумев, правда, скрыть раздражения и испуга. — Джон, вернись! — Но однорукий молчал и просто смотрел на отражения фар и неоновых вывесок на сверкающем тротуаре впереди; поэтому Арментроут взял мобильный телефон и включил его, намереваясь набрать какой-нибудь несуществующий номер и поговорить с любым призраком, который мог бы взять трубку на другом конце линии.

Однако он не успел даже начать набирать номер — очевидно, Арментроут включил телефон за мгновение до того, как он должен был зазвонить.

— Что, док, на мамашу теперь времени нет? — раздался в наушнике отрывистый шепот. — Она вернулась сюда, пьет, плачет и жалуется, что ты начихал на нее. Позвать ее к телефону?

Сотовый, прижатый к щеке Арментроута, мгновенно сделался скользким от пота.

— Нет, пожалуйста, — ответил он, тоже шепотом. Он сразу понял, что с ним говорит Омар Салвой, отец Пламтри, вросший в ее личность, а у Арментроута не было эффективных средств обороны против этого могущественного духа. Магнитофонную запись, которую он сделал в минувшую среду, Салвой размагнитил (не спасла даже клетка Фарадея, вмонтированная в стол!), а пробирка с кровью Пламтри открылась в его портфеле и вылилась на завернутый в кальку сэндвич, который он припас для ланча, и теперь он не мог даже представить, каким образом использовать окровавленный черствый кусок хлеба против такой личности, как Салвой. — Вам понадобится моя клиника, — осторожно произнес он. — Только я могу найти управу на мальчишку, провести ЭСТ и содержать его на искусственном жизнеобеспечении.

— Этот черный пес мне совершенно не нужен, — прошептали в трубке. — Когда он принимается брехать, весь наш Индия-бар начинает сходить с катушек. Это твой пес?

Лонг-Джон Бич запрокинул грязно-седую голову на подлокотник и принялся, дергаясь, скулить в потолок в жутковатой имитации собачьего воя.

Прекрати! — заорал на него Арментроут и непроизвольно швырнул «БМВ» в другой ряд, на что соседняя машина отреагировала возмущенным гудком.

— Потише, потише, папаша, — сказал Салвой по телефону. — У меня всего минута, ее парень ушел в душ, и к тому же я… не на том месте — так сказать, кручу баранку с заднего сиденья, а до педалей не достаю. Валори может в любой момент прогнать меня. Это же не тот пес, что с карты Дурак, верно? Отстань! Послушай, моя девчонка сегодня нагло удрала от меня, и это плохо, потому что завтра день смерти Диониса, и для них это самый подходящий день, чтобы провернуть эту дурацкую затею с воскрешением Скотта Крейна. И моя девочка Дженис рассказала мне, что на той неделе они, на берегу залива, говорили с призраком одной чернокожей леди, которая уверяла, что умерла в 1903 году; это мог быть только призрак старой королевы вудуистки, ее называли Мамаша Плезант, которая по-чумовому вштырилась влезать в телепередачи, как только появилось телевидение и стало куда влезать. Если Парганас и его шайка все еще завязаны на нее, то у них будут сведения прямо из конской пасти. Это куда хлеще, чем башка сраной козы. В любом случае, это случится возле самой воды, на рассвете… Вот черт, оставайся на связи.

В трубке щелкнуло, и связь прервалась. И в тот же миг из наушника раздался очень громкий, по сравнению с шепотом Салвоя, молодой женский голос, говорящий явно в нос:

— Доктор, я ем битое стекло и окурки! Это нормально? Ем, пока внутри не начинает звенеть, но все равно не могу наполниться! Вы не…

Арментроут резко захлопнул крышку телефона и сунул его в зажим. Вторым собеседником, несомненно, была та самая девушка, страдавшая ожирением и биполярным расстройством, которая покончила с собой на той неделе, но кто был (или, вернее, была) обладателем невыразительного голоса, вещавшим через Лонг-Джона, цитировавшим Шекспира и, по-видимому, именовавшим себя Валори? Могла ли это быть та Валори, что являлась частью личности Пламтри, обретшая столь значительный астральный размер и шпионящая за ним? Помилуй бог, он ведь говорил с ней о своей матери!

А голос особы, подошедшей к нему на тротуаре, определенно принадлежал его матери… Салвой сказал, она сидит в баре и жалуется, что кто-то чихнул ей в лицо.

Арментроут глубоко вздохнул, почти смирившись с тем, что ему придется сегодня провести спиритический сеанс, а заодно и экзорцизм.

Лонг-Джон Бич склонился к «торпеде» и к чему-то принюхивался, резко и коротко втягивая носом воздух и с силой выдыхая.

Его поведение было настолько убедительным, что Арментроут чуть не ощутил запах сырой собачьей шерсти. Последние несколько дней Лонг-Джон периодически возвращался к подобному поведению (нюхал, скулил и грыз кожаную кушетку невролога), неужели в сумасшедшем обитал и ее призрак, и призрак собаки?

«Это же не тот пес, что с карты Дурак, верно?»

Арментроут вспомнил, что в большинстве колод Таро Дурак изображался молодым человеком в пестрых отрепьях, танцующим на краю обрыва, а рядом с ним собака, норовящая укусить его за пятку; и определенно безумные речи Лонг-Джона — его «словесный салат», как психиатры называют такое невразумительное бормотание, — содержали некую долю глубокой, заведомо контррациональной мудрости.

Старик, несомненно, никак не мог быть связан с одним из исконных архетипов Таро! А с этим — в особенности! Дурак предполагает хаотическое влияние, резко враждебное тому типу длительного неестественного застоя, который Арментроут должен был обеспечить, для того чтобы посадить мальчишку Парганаса на искусственное жизнеобеспечение.

Способен ли старик ретранслировать кого-то… или что-то, столь большое?

День смерти Диониса.

Перед Арментроутом воочию предстала злополучная вечеринка с мороженым, которую на той неделе устроили для больных в Медицинском центре «Роузкранс». В тот вечер Лонг-Джон Бич, похоже, транслировал истинный дух древнегреческого бога Диониса — вернее, оказался одержим им. Арментроуту никак не удавалось отогнать от себя мысль о том, что именно Дионис устроил то землетрясение, во время которого Пламтри и Кокрен сумели сбежать из больницы.

Арментроут думал, что теперь знает, почему смерть короля-рыбака уничтожила всех призраков в Южной Калифорнии. Лишенный жизни глубокой зимой, убитый король-рыбак стал совершенно идентичным Дионису, богу растительности, чьи зимние мистерии знаменовали его убийство и жертвоприношение от рук титанов и последующее возвращение из царства мертвых. Будучи сезонным божеством смерти и потустороннего мира — и воплотившись этой зимой в убитом короле — бог забрал с собой всех местных призраков в качестве, пожалуй, незапланированной свиты, так же, как смерть лета лишает растения жизненных сил, оставляя лишь пожухлую солому. Что касается призраков, то они сохраняют за собой воспоминания и силы, но лишаются смертоносных, мстительных ощущений.

«Тому, кто любит мертвые листья, — рассуждал сам с собой Арментроут, — очень понравится перспектива завладеть мертвым королем-рыбаком, а я люблю мертвые листья. Этими драгоценными мертвыми листьями я поддерживаю себя спиритически».

«Но в конце концов, — рассуждал он, — если природа следует своей циклической сущности, то Дионис возвращается из потустороннего мира, и король-рыбак снова является миру, и растения начинают возрождаться к жизни, а призраки (похоже, очень быстро!) возвращаются к состоянию прочных опасных сущностей. Бог хочет убрать мертвые листья, он хочет собрать себе не только призраков, но и все накопленные ими воспоминания, силы и любовь… А я не хочу отдавать ему эти объедки. Он хочет, чтобы мы в переносном или буквальном смысле выпили его pagadebiti zinfandel и отпустили на волю всех наших возлюбленных мертвецов, полностью отдали их ему… Чего не хочу делать я».

Когда в минувший четверг Арментроут и Лонг-Джон Бич наконец свернули с 280-го шоссе, безумный старик внезапно принялся громогласно требовать, чтобы они свернули направо, на Джуниперо-Серра-бульвар, и проехали пять кварталов до тихой старой пригородной улицы, которая, как оказалось, называется Урбано; посреди перекрестка на клумбе, которую по кругу объезжали машины, были устроены гигантские окрашенные в белый цвет деревянные солнечные часы; по ободу их широкого плоского диска выстроились римские цифры от I до XII. Уговорив Арментроута остановить машину, Лонг-Джон Бич вышел, прошкандыбал через улицу и несколько раз прошелся взад-вперед по циферблату, хмурясь и глядя под ноги, как будто пытаясь прочитать на нем время, но в тот пасмурный день высокий наклонный гномон, разумеется, совсем не отбрасывал тени. Для этих непостижимых солнечных часов время остановилось.

Если Арментроуту удастся устроить так, что новый король-рыбак будет неподвижно (с мертвым мозгом и на искусственном жизнеобеспечении) находиться в его клинике, часы Диониса остановятся — замрут в определенной точке цикла, и это позволит ему, Арментроуту, безнаказанно потреблять призраков — не страшась последствий и не нуждаясь в маске.

Арментроут быстро миновал перекресток Севентин-стрит; сдвоенный манекен съехал в сторону и брякнул; шины автомобиля шипели на мокром асфальте. Маркет-стрит изгибалась вправо, поднимаясь к сдвоенной вершине — темным холмам, которые испанские поселенцы называли Лос-Печос-де-ла-Чола, грудью индейской девы.

— Время там еще оставалось, — произнес Лонг-Джон Бич собственным голосом.

— На что? — рассеянно спросил Арментроут, рассматривая видневшиеся на мокром асфальте отражения красных стоп-сигналов и поворотников. — Ты хотел купить что-то поесть? Дома есть ростбиф и хлеб, но я покормлю тебя во дворе, потому что ты разбрасываешь еду по сторонам. — Он обогнал еле тащившийся «Фольксваген» и прибавил скорости, желая поскорее увеличить расстояние между собой и переменчивым призраком матери с Лапу-Лапу-стрит. — Я дам тебе «Альпо»[6].

— Я имел в виду, что там все равно существовало время, хоть я и не видел его. Оно не останавливается из-за того, что ты чем-то загораживаешь свет. Если бы мы видели инфракраску, — странное слово «инфракраска» он произнес очень напыщенно, — то и тень была бы, не сумлевайся. — «БМВ» вдруг резко сбросила скорость, потому что Арментроут убрал ногу с педали газа, но старик продолжал: — Этой же инфракраской в столовых сохраняют горячими сэндвичи с сыром, когда официантки не успевают подать их сразу, как приготовят.

— Держись… — сказал Арментроут, понизив голос до обычного разговорного тона из-за внезапно навалившегося страха, потом глубоко вздохнул и не без труда заставил себя закончить фразу, — подальше… от… моей… головы. Будь ты проклят. — А про себя громко и быстро, опережая сердцебиение, думал: «Мое сознание ты читать не можешь! Ты не способен транслировать меня! Я не мертвый!»

Лонг-Джон Бич невозмутимо пожал плечами.

— Ну, ты ходишь, оставив дверь открытой…

На заднем сиденье что-то пискнуло; это могло быть только соприкосновение одной пенопластовой головы с другой, когда автомобиль дернулся после резкого нажима на акселератор, но Арментроуту показалось, что это был сдержанный смешок.

Высокие кипарисы скрывали задний дворик виллы невропатолога на Аквависта-вей от всех соседей, а прямо за кустами пираканты, обрамлявшими газон, начинался зеленый склон северного холма Твин Пикс. Поставив машину в гараж, Арментроут заставил Лонг-Джона Бича вынести манекенов во двор, приготовил пару сэндвичей для однорукого старика, а потом принялся осторожно искать принадлежности для сеанса призывания и последующего экзорцизма, которые решил провести на том же дворе.

Жилище невролога оказалось небогатым по части того, что требовалось Арментроуту, — он отыскал несколько декоративных свечей в подсвечниках со стеклянными абажурами, пыльный медный электромармит, к которому, несомненно, никто не прикасался года этак с 1962-го, и бутылку «Хеннесси XO», который был, пожалуй, слишком хорош для использования в качестве горючего. Для его матери куда лучше подошла бы водка «Попов»…

Обходя бетонированный крытый дворик, зажигая дрожащими руками свечи и устанавливая их в шестифутовый круг, Арментроут сделал несколько хороших глотков коньяка прямо из горлышка. Потом взял жаровню, прошел по кругу, сплошной линией высыпая на бетон оставшуюся там золу (закончив, он швырнул жаровню на газон, где она разбилась, как стекло), а потом еще раз, поправляя ногой золу, чтобы в линии не было разрывов. Мармит он поставил на стул в кругу и налил на дно примерно с дюйм бренди, причем бутылку ему пришлось держать двумя руками.

Потом он несколько минут просто стоял и смотрел на мелкую медную посудину, ощущая утренний ветерок, срывавшийся с горы и остужавший его мокрое от пота лицо. «Я способен встретиться с ней, — твердо сказал он себе, — тем более что это в последний раз, тем более что она запечатана под безумной маской-раковиной разрушенного сознания Лонг-Джона Бича, тем более что я вооружен картой Солнце из ужасной нулевой ломбардской колоды Таро, — и еще у меня есть бренди, чтобы подманить ее, а потом сжечь».

Из его горла вырвался странный звук, который с равным успехом мог быть и всхлипом и хихиканьем.

«Означает ли это, что я дважды убью свою мать?»

Он поежился на холодном ветру и еще раз как следует хлебнул бренди, чтобы отогнать от себя видение старого лица, покрытого водой, открывающиеся и закрывающиеся губы с яркой помадой и впечатавшееся в память ощущение мурашек, бегущих по рукам семнадцатилетнего парня.

Посмотрел в серое небо, еще раз хлебнул из горлышка, проглотил и мысленно несколько раз проговорил алфавит, медленно, с начала и до конца.

В конце концов он сумел-таки собраться с духом, вошел в дом и достал из-под кровати две пурпурные бархатные шкатулки.

— Доедай сэндвич и иди сюда, — велел он Лонг-Джону Бичу, проходя со шкатулками через кухню к открытой двери во двор. — Нам нужно будет позвонить…

Когда Лонг-Джон Бич, волоча ноги, вышел из дома, рассеянно размазывая горчицу по волосам и облизывая пальцы, Арментроуту пришлось несколько раз повторить, чтобы он вошел в круг и остановился там, прежде чем старик соизволил обратить на него внимание.

— И обязательно перешагни линию из золы, не касайся ее ногами, — добавил он.

В конце концов старик остановился в кругу, подслеповато моргая и глупо ухмыляясь. Арментроут заставил себя говорить ровным тоном:

— Ну, Джон, сейчас мы с тобой проделаем наш старый фокус, тот, где ты слушаешь телефонные звонки, ладно? Только на этот раз ты будешь не подслушивать, а сам станешь телефоном. Идет?

Лонг-Джон Бич кивнул и провозгласил громким фальцетом:

— Динь-динь!

Арментроут недоверчиво уставился на него. Мог ли это уже быть входящий звонок? Но ведь связь не могла состояться, пока он не поджег бренди!

— Э-э… Кто это? — спросил он, стараясь говорить строго, чтобы старик не начал смеяться над ним, если окажется, что это не настоящий звонок, а всего лишь неуклюжая шутка безумца.

— Дерни, — сказал Лонг-Джон Бич.

Арментроут попытался припомнить хоть какого-то пациента с таким именем.

— Дерни? — повторил он. — Прошу прощения, какой еще Дерни?

— Дерни за цепочку, я «буль-буль»!..

У Арментроута захватило дух, он отшатнулся. Голос не принадлежал его матери, но фраза определенно была позаимствована у ее призрака.

— Д-Джон, — сказал он громче, чем нужно, роясь в карманах в поисках спичек или зажигалки. — Я хочу, чтобы ты поджег бренди — жидкость вон в той кастрюле.

Он наконец отыскал спички, бросил коробок в круг и опустился на колени, прямо на мокрую траву, возле одной из бархатных шкатулок. «Если застрелить его, — думал он, — она никуда не денется, ведь она всего лишь говорит через голову Лонг-Джона, а потом найдет что-нибудь другое».

Он рывком откинул крышку второй шкатулки, высыпал необычно крупные карты на траву и, скривив губы, принялся перебирать их, пока не отыскал карту Солнце.

Когда же он поднял голову, Лонг-Джон Бич держал мармит единственной рукой и принюхивался к его содержимому. И теперь из уст старика действительно прозвучал голос матери Арментроута:

— О, жаль, что я не могу сложиться, как телескоп!

— Поставь на место! — взвыл Арментроут.

Посудина поднялась ко рту старика.

— М-м… — Арментроут подавился словом «мама», и пришлось обойтись междометием. — Не пей это! Джон! Выкинь призрак этой женщины из головы хоть на минуту и послушай меня!

Вдруг из-за ворот гаража прозвучал мужской голос:

— Доктор Арментроут!

— Убирайтесь! — крикнул он в ответ поспешно, хоть и не без труда, поднимаясь на ноги. — Это частное владение!

Но ворота щелкнули и распахнулись, и на газон во дворе вошел не кто иной, как юный интерн Медицинского центра «Роузкранс» Филип Мьюр. На нем не было белого халата, зато он нес с собой белую рубашку с длинным рукавом и вязки.

— Джон! — воскликнул он, увидев однорукого старика в кругу из рассыпанной золы посреди двора. Лонг-Джон Бич теперь шумно хлебал бренди, которое обильно текло по заросшим седой щетиной щекам и шее. Мьюр повернулся к Арментроуту. — Он же должен находиться в «Пасифике».

— Я… я устроил ему выходной, — сообщил, отдуваясь, Арментроут. — И это не ваше…

Ричи! — прозвучал из горла Лонг-Джона Бича голос матери Арментроута, как только старик в последний раз хлюпнул остатками спиртного. — Ты хоть слышишь меня сквозь воду? У меня выросла борода! Неужели мне давали гормоны?… Дорогой, вытащи пробку, чтобы я могла дышать! И где бы взять еще немного этого бухла?

Мьюр настороженно принюхался.

— Вы еще и виски ему даете? Доктор, я…

— Это не виски, — пробормотал Арментроут, — это бренди, только она разницы не знает.

Мьюр еще сильнее нахмурился и тряхнул головой.

— Она? Что с вами произошло? Неужели вы привезли сюда еще и Пламтри с Кокреном? Я знаю, что Кокрен где-то в этих местах, он звонил на винодельню.

— Подожди немного, я налью тебе еще! — выкрикнул Арментроут, перебив молодого коллегу. — Только… побудь на месте!

Но Лонг-Джон Бич посмотрел на него и сплюнул.

— Никогда спиртным не увлекался, — сказал он. — Я всего лишь ел дымки.

Арментроут глубоко вздохнул и, скрестив ноги, опустился на траву рядом с бархатными шкатулками. Хотя бы мать его исчезла, пусть и временно. Но Мьюр определенно настроен доложить обо всем этом, расследовать перевод Бича и, в общем, загубить карьеру Арментроута.

— Подойдите сюда, Филип, — сипло проговорил он, приподняв крышку шкатулки, в которой лежал «Дерринджер». — Думаю, то, что я вам покажу, многое объяснит.

— Объяснять вам придется, но не мне. Зачем вам понадобилось назначать Пламтри ЭСТ? Что за чертовщина приключилась во время вечеринки с мороженым, которую устроили для больных в минувшую среду? Мистер Региши проглотил язык!

Арментроут снова устало поднялся на ноги, левой рукой держа открытую шкатулку под донышко, а правой стискивая рукоять спрятанного в ней «Дерринджера».

— Филип, только посмотрите на это, и вы все поймете.

Мьюр с негодующим выражением на лице шагнул на траву.

— Даже представить себе не могу, что это может быть.

— Полагаю, все зависит от того, как это истолковать.

Сплошной ряд кипарисов и склон холма приглушили сухой короткий грохот патрона 410-го калибра.

Глава 17

Троил: Но что тебя волнует?

Крессида: Я, я сама!

Троил: От самое себя

Не убежать.

Крессида: Но я хоть попытаюсь.

Уильям Шекспир. «Троил и Крессида»[7]

— Кокрен говорил мне, что добирается до Чайна-тауна сначала пешком, а потом трамваем, — сказал Архимедес Мавранос. — Может быть, он сегодня в трамвай не влез и ему пришлось всю дорогу идти пешком?

По красной пластиковой крышке стола пробегали тени от лопастей неспешно вращавшегося потолочного вентилятора.

— Он вполне мог продать нас, — предположил Кути, — и с минуты на минуту сюда ворвутся плохие парни. — Он попросил соломинку к коке и сейчас оглянулся на бармена; тот сидел, уставившись в висевший над стойкой телевизор, так что Кути сунул свою соломинку в бокал шардоне, стоявший перед Анжеликой, и отпил оттуда. — Это обряд, — объяснил он хмуро взглянувшей на него приемной матери. — Король обязан сделать глоток в полдень, особенно если поблизости могут оказаться плохие парни.

— Я совершенно не хочу, чтобы в моем вине появилась кока, — отозвалась Анжелика.

— Если плохие парни пожелают вскрыться в такой безлимитной игре, — сказал Мавранос, вложив в тон намного больше уверенности, чем испытывал, похлопал себя по борту куртки и выразительно взглянул на сумку Анжелики, — то ставки могут совершенно неожиданно для них повыситься.

Пит Салливан сидел рядом с Анжеликой за столом, возле лестницы, ведущей к уборным, и правой рукой рассеянно играл с сигаретой — то перекидывал ее через тыльную сторону ладони, то прятал; начал игру он с незажженной сигаретой, только что вытряхнутой из пачки, но когда он подбросил ее в воздух мизинцем и поймал губами, она сама собой задымилась в полете.

— Ого! — воскликнул Мавранос.

— Ну да, ого! — раздраженно отозвался Пит, выдохнув струйку дыма. — Волшебные фокусы. Но если я попытаюсь взяться за оружие, от этих рук не будет никакого толку. Я даже ножницы выроню, если подумаю, что ими можно пырнуть кого-нибудь. — Он пошевелил пальцами. — Гудини позаботился о том, чтобы его маска не могла причинить никому вреда.

Кути печально улыбнулся.

— Он даже не может играть в видеоигры, — сказал он Мавраносу. — Руки считают, что он действительно пытается сбить вражеский самолет.

Мавранос открыл было рот, чтобы что-то ответить, но перевел взгляд на дверь бара и сказал:

— Выше головы!

С улицы в помещение ввалился Сид Кокрен, и Мавранос почувствовал, что его губы растянулись в улыбке, когда увидел позади него белокурые волосы Пламтри.

Он отодвинул стул и поднялся.

— Я уже опасался, что мы больше не увидим вас, мэм, — сказал он Пламтри.

Волосы девушки были влажными, и, когда она плюхнулась на стул рядом с Кути, Мавранос подумал, что вид у нее такой, будто она переживает героиновую ломку. Ниже подбородка и в углу рта у нее были отчетливо видны царапины, и лицо казалось отекшим, словно от побоев.

— Завязывай, чувак, — хрипло сказала она. — Сегодня я соучастница убийства. Больше всего на свете я хочу не быть ею. Бог даст, скоро.

— Сегодняшнего убийства? — удивился Кути.

Пламтри закрыла глаза.

— Нет, сегодня я все еще соучастница убийства Скотта Крейна. Именно это я имела в виду. Но надеюсь уже завтра ею не быть.

— Завтра можете и не быть ею, — согласился Мавранос.

— Она настояла на том, чтобы прийти, — нервно сказал Кокрен, усевшись напротив нее, рядом с Питом Салливаном. — Мы вскрываем свои карты, но хотим увидеть и ваши. Мы видели вашу машину на стоянке на Портсмут-сквер, и видели в ней брезентовый сверток, который мог быть только вашим… вашим мертвецом. Если бы мы хотели помешать вам, то нам ничего не стоило бы прямо там всадить пулю ему в голову.

Теперь Пламтри, моргая, рассматривала золотые китайские барельефы на стенах под потолком и щурилась, глядя на расписной китайский бумажный фонарь в добрый ярд шириной, подвешенный на шнурке над стойкой бара. Под фонарем болталась старая картонка от инсектицидной клейкой полоски.

— В этом притоне только опиум курят или можно и выпить чего-нибудь? — спросила она. — И вообще, что это за хаза такая? Вход — натуральная пещера.

Мавранос даже через стол улавливал исходивший от нее запах бурбона.

— Бар назвали в честь знаменитого китайского поэта восьмого века, — сказал он. — На фонаре нарисованы различные сценки из его жизни.

— Что мы должны сделать, чтобы заслужить полосочку от мошкары? — спросила она. — И не закажет ли кто-нибудь мне «Бад»?

«Пожалуй, ей вовсе не обязательно быть трезвой», — подумал Мавранос и, наклонившись, взял со стола свою собственную опустевшую кружку.

— Я возьму «Сингапур слинг», — сказал Кокрен и посмотрел на Пламтри. — Здесь смешивают отличный «Сингапур слинг».

— Сказал «Цветочек из Коннектикута», — рассеянно бросила Пламтри. — А что, его мухи сожрали? — обратилась она к Мавраносу. — Вашего восьмого поэта. Я имею в виду, эта желтая пластмасска — она для того, чтобы мух морить, если вы не знаете.

— Las moscas, — вставил Кокрен, и Мавранос понял, что и он не очень-то трезв. — Так мух называют на винодельнях. Они могут забраться в мезгу, если отжимом занимаются после восхода. Мексиканские сборщики винограда считают, что мухи заносят в сусло мелких призраков, которые потом, когда вино пьют, заставляют голову кружиться и навевают приятные сны. А если в вине будет много этих призраков, то, я думаю, можно и умереть.

— Не сомневаюсь, что каждый из нас может рассказать что-нибудь интересное о мухах, — терпеливо сказал Мавранос, — но сейчас перед нами стоят более важные и неотложные проблемы… — Он повернулся к стойке, но тут же остановился и взглянул на Пламтри. — Поэт вроде бы утонул; есть легенда, что он ночью упал с лодки, пьяный, пытаясь дотянуться до отражения луны в воде.

— Ха-ха-ха, — сказала Пламтри.

Как только Мавранос вернулся к столу с тремя стаканами и сел, Пламтри жадно сцапала свой, отпила половину одним длинным глотком и поморщилась.

— Надо было попросить тебя принести сразу два, — чуть слышно выдохнула она, со стуком опустив стакан на стол. — Не найдется ли у вас, ребята, наручников? Отец три дня назад захватил мое тело, я только сегодня утром сумела освободиться, и у меня такое ощущение, будто все это время я каталась на лавинах. Но он ведь может вернуться в любое время. — Она открыла рот и щелкнула зубами, как обезьяна.

Мавранос уставился на нее. «Надо бросить здесь этих неудачников, — подумал он. — Вернуться в машину и свалить как можно скорее».

— Нет, Арки, — резко сказала Анжелика, в упор взглянув на него. — Именно она собирается позволить Крейну воспользоваться своим телом.

Пламтри обвела их взглядом.

— Ну, да. А что вы… — Ее налитые кровью глаза широко раскрылись от осознания всей картины. — Мой бог, вы собирались позволить сделать это ребенку?! Да чтоб вас! Вы, ребята, хоть понимаете вер-хо… вероятность того, что Крейн не сможет потом вернуться в свое прежнее тело? Что ему придется остаться в том, какое он получит вроде как временно?

— Мы это понимаем, — сказал Кути. — Я это понимаю. Но если этого не сделать, нас всех непременно убьют. Наш телевизор сегодня сгорел, и… Ну, это следовало бы видеть. И еще, — добавил он, бросив испуганный взгляд на Мавраноса, — я полагаюсь на заверения Арки, что Крейн не оставит себе мое тело, если у него вообще что-нибудь получится.

— Ну, такого шанса у него не будет, — сказала ему Пламтри, улыбнувшись через силу, но, кажется, с добродушным смущением. — Этим займусь я.

— Чертовски верное решение, — бросила Анжелика.

— Кути был прав, — сказал Мавранос, — когда говорил, что нам нужно разрулить эту ситуацию, остановить эту волну вероятности, пустить дневной свет в коробку с шелудивой кошкой Шредингера. Пока настоящий король не возьмется за дело, мы все открыты (черт возьми, освещены прожекторами!) и практически беззащитны. Вы остановились в мотеле или какой-то другой ночлежке?

— Д… да, — осторожно ответил Кокрен.

— Ну так я вас поздравляю: у вас поселятся четыре гостя. Надеюсь, что персонал закроет на это глаза. Судя по всему, делом — возвращением к жизни — мы займемся завтра рано утром, так что нам и смысла нет селиться в разных комнатах того же мотеля. Из того места, где мы остановились, нас несколько часов назад выгнали какие-то ходячие магазинные манекены, и…

Кокрен поперхнулся «Сингапур слингом».

— А они, — осторожно спросил он, размазав рукавом по губам красную жидкость, — двигались синхронно, как куклы на одной веревочке?

— Именно так, — уверенно подтвердил Мавранос. — И мне вдруг резко разонравилось, что тело Скотта лежит в машине, знаете ли… Давайте-ка выберемся отсюда и поедем к вам в мотель. Втроем — я, ты и Пит — мы легко перенесем Скотта в комнату. А там займемся приготовлениями.

Кути кивнул, и Анжелика мрачно посмотрела на него.

— Допейте все до капельки, — потребовала Пламтри с жутковатой вымученной веселостью, — в Китае у бедняков нет денег на выпивку.

До китайского Нового года оставалось две недели, но когда все шестеро вышли из бара и двинулись на юг по Грант-стрит под выступающими, как у пагод, крышами домов, выкрашенных красной и золотой краской, мальчишки азиатской внешности на велосипедах, густо обвешанных разноцветными ленточками, бросали им под ноги гирлянды петард, так что у них в ушах звенело от стаккато взрывов, носы их обжигал запах пороха, напоминавший о жареной курятине, и Кути шагал по измятым клочьям красной бумаги, темневшим на мокром асфальте, как опавшие лепестки роз, и когда они вступили на мокрые газоны Портсмут-сквер, бродяги и пьяницы уступали дорогу и вроде бы кланялись им, или, по крайней мере, кивали.

Когда они расселись по двум машинам — Пламтри ехала на переднем сиденье рядом с Мавраносом, а Пит в «Гранаде» с Кокреном, как для обоюдного контроля, так и для того, чтобы никто не заплутал в поисках мотеля «Стар», — вороны и пересмешники вились над машинами, катившими по Ван-Несс-авеню, и похоже, дрались в сером небе.

На перекрестке с Ломбард-стрит, на вершине Русского холма, где правый поворот привел бы на украшенную роскошными клумбами и вымощенную брусчаткой «самую извилистую улицу в мире», они свернули налево, проехали по прямой дороге между барами, авторемонтными мастерскими, винными магазинами и мотелями и через три квартала друг за дружкой свернули еще раз налево, на дорожку, ведущую к стоянке мотеля «Стар».

Когда они припарковались и вылезли из машин, Анжелика и Пламтри встали бок о бок у кормы красного грузовичка Мавраноса, покрытого въевшейся пылью, чтобы посторонние не видели, как Пит, Кокрен и Мавранос вынули тело Скотта Крейна из-под брезента. Покойник был теперь одет в джинсы и белую рубашку, и Кокрен старательно отводил глаза, чтобы не смотреть на пропитанную кровью повязку, стягивавшую бедро прямо поверх джинсов.

Тело не окоченело, а оставалось расслабленным, и они, общими усилиями держа Крейна вертикально, миновали автоматы со льдом и кокой и поднялись по лестнице в комнату Кокрена; Пламтри с ключом поспешила обогнать их и распахнула дверь как раз к тому моменту, когда мужчины внесли мертвого короля на площадку.

Там Скотта Крейна уложили на ту кровать, где не было самодельной уиджи, Мавранос распрямил руки и ноги убитого и распутал седоватую бороду, сбившуюся вокруг отпиленного обрубка гарпуна, вертикально торчавшего из горла. В комнате было все еще сыро, после того как Пламтри и Кокрен принимали душ с утра, и пахло прогоркшей салями и несвежей одеждой.

— Прямо как Чарлтон Хестон в «Сиде», — с напускной бравадой воскликнул Кути. — Умер, но все еще ведет войско.

— Он совершенно холодный, — пропыхтел Кокрен, отступая назад и растирая напряженные почти до судорог руки. Сердце его колотилось так, словно напрягаться пришлось не две-три минуты, а куда дольше, и его бил озноб из-за иррационального ужаса, что снова пришлось прикоснуться к мертвому телу.

— Как вам только… в головы пришло, что он… — Его голос сорвался, он повернулся к телевизору и с трудом перевел дух.

— Эту комнату неплохо бы проветрить, — сказала Анжелика, ловко отвлекая всех от кратковременной утраты контроля над ходом событий. — Кути, посмотри, нельзя ли открыть окна, а я пока спущусь к машине за колдовскими принадлежностями.

Я к этому свинарнику не имею отношения, — сказала Пламтри. — Меня тут вообще не было.

— Колдовские принадлежности… — произнес Кокрен, самым равнодушным тоном, на какой был способен, и бросил обиженный взгляд на Пламтри, отчетливо ощутив магнитофонную кассету в кармане рубашки и французский молитвенник в ящике тумбочки.

Мавранос сунул руки в карманы куртки и в упор посмотрел на Кокрена.

— Вынужден попросить тебя отдать мне твою пушку, — сказал он. — Мне почти стыдно говорить об этом, раз уж мы все сейчас на одной стороне и моя толпа вторглась в ваше жилище на эту ночь, но ведь мисс Пламтри сама сказала, что три дня назад ею завладел ее отец и она только сегодня утром сумела вернуться в себя, а ты, как выяснилось… предан ей. Я не могу положиться…

— Конечно, — сказал Кокрен, стараясь говорить ровно, чтобы сдержать рефлекторный гнев. Он медленно сунул руку за спину и отстегнул кобуру от ремня. А потом бросил пистолет в замшевом чехле на тумбочку у двери в ванную.

Мавранос подался вперед и взял оружие левой рукой, не вынимая правую из кармана куртки.

— Спасибо, — буркнул он. — Если влипнем в неприятности, я верну его тебе.

Кокрен лишь кивнул. «Я отлично его понимаю, — говорил он себе, — и на его месте сделал бы то же самое».

Тяжело топая по ступенькам, в комнату поднялась Анжелика с зеленым рюкзаком, и Кокрену пришлось убрать табличку «НАДА» и бумаги со своей кровати, потому что Анжелика сразу принялась выгружать на нее содержимое рюкзака.

Она вынула оттуда несколько связанных резинкой гибких веточек, от которых слабо пахло эвкалиптом.

— Мирт, — пояснила она. — Читала, что это священное дерево Диониса. И бутылка вина, чтобы мы все выпили в его честь.

Кокрен дрожащими руками взял бутылку, которую она достала из рюкзака. Это было каберне совиньон 1975 года, производства Кенвудской винодельни; на этикетке, повыше надписи, красовалось стилизованное изображение скелета, прислонившегося к травянистому склону.

У Кокрена в ушах зазвенело от воя, зазвучавшего в голове так резко, что он испугался: он держит это вино наяву! На мгновение он забыл и о мертвом короле, и о конфискованном оружии.

— Его… его никогда не было в продаже, — сказал он, заставив себя говорить медленно и внятно. — В смысле: с такой картинкой на этикетке. Но я слышал о ней. Сначала Девид Гойнс поместил на нее обнаженную женщину на склоне холма, но БАТФ[8] не пропустило ее, решив, что картинка нескромная; тогда он изобразил ту же женщину в виде скелета, но ее тоже завернули из-за плодного алкогольного синдрома или чего-то такого. В конце концов Гойнс ограничился одним склоном, и это, наконец, прошло, и Кенвуд напечатал этикетку. — Он взглянул на Анжелику, встретился с ее сосредоточенным взглядом и немного успокоился. — Но эту этикетку никогда не печатали, и вина с нею в продаже не было. Где вы умудрились раздобыть эту бутылку? И почему взяли именно ее? Это же двадцатилетнее каберне! Можно было найти куда дешевле.

Анжелика открыла рот, потом закрыла и сказала после паузы:

— Не помню, сколько оно стоило. Но тогда нам дали с двадцатки сдачу, на которую мы купили льда и зеленой фасоли в банках. В той лавчонке под названием «Винный рай» в Соме (Арки, ты ведь возил нас туда и ждал в машине, помнишь?) это было единственное приличное с виду вино; кроме него там была только косорыловка под названием «Мокрая псина», или что-то в этом духе.

Мавранос все это время не сводил глаз с Пламтри и Кокрена, но тут медленно повернулся к Анжелике.

— «Кусачий пес»? — спросил он.

Кокрен тяжело опустился на кровать, прямо на миртовые веточки Анжелики, и вспомнил фигуру Мондара, которая явилась ему на прошлой неделе в видении в «Солвилле».

— Так оно читается в отражении, — неуверенно сказал он. — Вы, наверно, побывали в Зазеркалье. На самом деле, оно совсем не похоже. Что-то с пагодой и кредитом-дебетом…

— Слезь со святых дров, — потребовала Пламтри.

— Незачем, — возразил Мавранос. — Сиди, где сидишь. Очень может быть, что Дионису они как раз больше нравятся помятыми, вроде как кошкам — мятая кошачья мята. Мисс Пламтри, сядьте рядом с ним. Анжелика, твоя máquina при тебе?

Анжелика хлопнула себя по поле не заправленной в джинсы блузки и вздохнула:

— Да, Арки.

— Стой здесь, не своди с них глаз и держи пушку в руке. Мы с Питом спустимся к машине, чтобы забрать кое-что из научной аппаратуры и высокотехнологичных оборонительных средств.

Кути принюхался к воздуху и закрыл дверь за Арки и своим приемным отцом. Он ощущал присутствие по меньшей мере пары обломков сущностей, бестолково мотавшихся по комнате.

— Тело короля притягивает призраков, — сообщил он своей приемной матери. — Парочка просочилась сюда, когда Арки только что открыл дверь. — Он снова принюхался. — Всего-навсего шальные осколки, вероятно, оболочки даже остались в живых после того, как кто-то их сбросил.

Кути было известно, что некоторые люди, в частности, подверженные сильной нервозности, сущности которых вращаются по широким и неустойчивым орбитам, в моменты сильных, до стресса, эмоциональных всплесков частенько отбрасывают свои призрачные оболочки. Кути чувствовал устойчивый однотонный резонанс такой частицы; его руки дрожали, и он не мог глубоко вздохнуть.

Он поймал себя на том, что пялится на свободную блузку и обтягивающие джинсы Дженис Пламтри, фыркнул и тряхнул головой, чтобы отогнать наведенное половое возбуждение. «Нетрудно догадаться, — подумал он, — что испытывал неведомый источник, когда сбросил эту психическую змеиную шкуру! А сам, несомненно, утратил весь свой настрой и остался после в полной растерянности».

Вибрации осколков призрака имели сильно выраженный мужской оттенок; Кути задумался о том, как мог бы отреагировать, если бы человек-источник был женщиной… Оказалось бы, что он рассматривает Кокрена?… Или вообще не ощутил бы их присутствия?

— Со мной все в порядке, — сказал он Анжелике, которая все же оторвала взгляд от Кокрена и Пламтри и вопросительно посмотрела на него. — Надеюсь, Арки принесет аэрозоли Святого Михаила и Высокого Джона-Завоевателя.

— Я уложила их, — ответила она.

Кути, против собственной воли, снова смотрел на Пламтри. Ту определенно охватило нервическое возбуждение — она вынула из кармана маленький блокнотик, из тех, какими пользуются официантки, и листала страницы, кивая своим мыслям и бормоча что-то себе под нос.

Она подняла голову, перехватила его взгляд и неожиданно улыбнулась, заставив его сердце пропустить удар.

— Завтра, — сказала она, не размыкая зубы, — чего бы мне это ни стоило, я перестану быть убийцей!

Ее спутника эта мысль, похоже, не вдохновляла — Кокрен с мрачным видом вытряхнул сигарету из пачки и открыл книжечку картонных спичек. «Скорее всего, — подумал Кути, — он боится, что завтра все получится именно так, как предполагает его подружка, и в ее теле внезапно поселится пятидесятидвухлетний мужик».

Вот и говори тут об утраченном настроении!

Кути больше не ощущал присутствия обломков призраков — возможно, вспышка сексуального желания притупила его латентное качество короля-рыбака их ощущать. «Как будто я долго принюхивался к запаху редкого гамбургера, поджаренного на чугунной сковородке, — уныло размышлял он, — или провел день на вершине одного из новых небоскребов, далеко от земли, или хватил виски в Великую пятницу».

Кокрен чиркнул спичкой — и книжечка неожиданно полыхнула; бросил ее и поспешно затоптал на ковре.

— Вот же гадство! — в унисон воскликнули Кокрен и Пламтри, и девушка тут же добавила: — Ах ты урод неуклюжий!

Но Кути уловил в сырой, застоявшейся атмосфере комнаты новый запах — подгорелого бекона.

— Я думаю, мистер Кокрен, — сказал он, — что вы сожгли призраков. Бросьте мне спички, будьте добры.

Кокрен наклонился, поднял с ковра опаленную вспышкой книжечку и бросил ее Кути. Тот покрутил ее в пальцах.

Огонь не успел уничтожить буквы, нанесенные на каждую спичку. Кути внимательно прочитал слова и перевел взгляд на Кокрена.

— На спичке, которую вы зажгли, было написано «tenebis», верно?

Кокрен снова наклонился, пошарил ладонью по ковру и нащупал спичку, которую зажег. Потом выпрямился и рассмотрел находку.

— «Tenebis», — прочитал он вслух и посмотрел на Кути. — Ты уже видел эти надписи? Они на латыни, да?

— Думаю, что на латыни, — согласился Кути. — Нет, я никогда их не видел, но легко догадался, каким должно быть пропущенное слово, потому что это палиндром. Видите? — Он кинул пачку спичек обратно Кокрену. — Все читается задом наперед точно так же, как и в обычном порядке.

— На спичках, — сказала Анжелика с кривой усмешкой. — Где только не попадаются такие глупости, вроде «Л. А. мы дым ал» или «Л. А. уж редко рукою окурок держу — ал» — над каминами, на жаровнях… или на дульном срезе оружия, — добавила она, прикоснувшись к рукояти пистолета, торчавшей из-за пояса. — Палиндромы привлекают призраков, а огонь сжигает их, развеивает по воздуху, в отличие от огонька сигареты, через который обгорелые куски призраков попадают прямо в легкие и порождают нездоровое хищное возбуждение. Зато через палиндромы рядом с открытым огнем они благополучно исчезают, минуя Индию.

Эти слова, похоже, вызвали раздражение у Кокрена.

— Черт возьми, о какой такой «Индии» вы все время говорите? — резко спросил он.

В коридоре послышались мерные шаги, и Кути услышал, как Арки Мавранос что-то нетерпеливо выкрикнул.

— Не открывай, пока не посмотришь, — посоветовала Анжелика, когда Кути шагнул к двери.

— Конечно, ма. — Кути прильнул к глазку, сказал: — Да, это они. — И, отодвинув засов, распахнул дверь.

Первым вошел Мавранос, волоча двумя руками запасной аккумулятор из автомобиля; за ним — Пит Салливан, который нес стопку коробок, раскачивавшихся поверх ящика со льдом. Из одной коробки свисала электрическая вилка.

— На стол у окна, — командовал Мавранос. — И сразу подцепи зарядник в быстром режиме, на десять ампер, если, конечно, аккумулятор не сдох окончательно (тогда нужно будет сбегать за другими и зарядить какой-нибудь из них).

— Что такое Индия?

— Э-э… обитель призраков, — ответила Анжелика, хмуро рассматривавшая коробки, которые Пит аккуратно выгружал на стол. Потом перевела взгляд на Кокрена и, несомненно, отметила его сердитый прищур. — В шекспировские времена словом «Индия», на жаргоне мистиков и магов, обозначали некое накладывающееся извне место, страну на полпути между земным миром и Небесами, или Адом. Преддверие владений Диониса; считалось, что бог пришел в Фивы по пути из Фригии, находившейся на севере Индии (это примерно где сейчас Пакистан).

— Паки-Насмешник не пришел, — пропела Пламтри на мотив «Пыхни, сказочный дракон».

Мавранос дважды отрывисто хохотнул, вытирая руки от черной пыли.

— Я хо… — начал было он.

— В таком случае, что же это значит? — срывающимся голосом перебил его Кокрен. — «Ей Индия и ложе, и отчизна, жемчужина бесценная она»?

Анжелика смотрела на него хмуро, но Кути увидел за ее выражением нечто вроде растерянного сочувствия.

— Это строка из «Троила и Крессиды», — сказала Анжелика. — В ней говорится, что «она» — призрак, ассоциированный с живой персоной, или наоборот, пребывает в этом самом пространстве Индии. Этакое наложение… Упоминание жемчужины, по всей видимости, подразумевает, что она приращивается материей из другой категории — физической плотности, если она призрак, и призрачной, если живой человек. В елизаветинскую эпоху призраков иногда называли эфемеридами, что созвучно астрономическому термину, необходимому для определения координат, скажем, берегов…

— Как раз здешний берег я хочу проверить, — сказал Мавранос, — северный берег от Форт-Пойнта, у моста, до того места, где пришвартованы старинные суда — Гайд-стрит-пирс; это как раз та область, где росла дикая мята, от которой пошло первоначальное название города — Йерба-Буэна. Я приготовил piedra iman и…

Magnet? — вскинулась Анжелика, повернувшись к нему. — Арки, но ведь он годится лишь для того, чтобы подманивать призраков. Ты что же, собираешься призрак Крейна?…

— Почему бы не посмотреть к западу от моста? — вмешалась Пламтри. — На той неделе мы видели его голый призрак в Купальнях Сатро, а они как раз западнее. Я думаю, что…

— Но его призрак тебе не нужен, — продолжала Анжелика. А Кути подхватил:

— Нужно посмотреть, что скажет чернокожая старушка…

Арки запустил руку в одну из коробок, которые они с Питом только что принесли, извлек траченную временем плюшевую свинку и всунул в отсек у нее под хвостом свежую батарейку. Свинья тут же принялась издавать свои рыгающие звуки, и обе женщины с Кути умолкли.

Выждав три секунды, Мавранос вынул батарейку, и свинья затихла.

— Я не собираюсь ни искать его призрак, — внятно проговорил он, — ни шарить там, где мы его видели. Прежде всего я хочу обшарить тот район, где в 1875 году утонул приятель вашей старушки, а это как раз возле Гайд-пирса. И магнит я собираюсь использовать с магнитным компасом — я прикинул, что, если в какой-то момент стрелка будет игнорировать и магнит, и магнитный полюс Земли, — мы нашли место, в котором сможем выдернуть Скотта с дальней стороны Индии сюда. Где бы такое место ни оказалось, оно должно быть классической черной дырой для нормальных призраков, и они обязательно внесут свой вклад в упреждающий магнитный импульс, особенно сейчас, в канун Дня Диониса. — Он осклабился в усмешке. — Идет?

— Я только спросила, — сказала Анжелика.

— Даже не представляю, сколько времени это может занять, — продолжал Мавранос. — Поброжу там, а вам, ребята, оставлю машину. Если ничего не получится, я вернусь засветло, и будем проводить все наше воскрешение там, где банкир прыгнул в воду. — Он перевел непроницаемый взгляд с Кути на Анжелику, а потом Пламтри. — Давайте теперь разберемся с тактикой. Никуда не выходите — закажите доставку пиццы, а если захотите пива или чего-нибудь еще, отправьте Пита. Анжелика, — добавил он, выразительно кивнув в сторону сидевших на кровати Кокрена и Пламтри, — если они хоть что-нибудь затеют…

— Я знаю, — сказала Анжелика. — Пристрелить обоих гостей.

— Точно, — кивнул Мавранос. Он хлопнул себя по карману куртки и кивнул, ощутив угловатую тяжесть револьвера. А потом вышел за дверь, и частый топот его башмаков удалялся, затихая, по лестнице.

— Что будет, — вяло спросила Пламтри, — если снять повязку с ноги Крейна?

— Он истечет кровью, — ответила Анжелика. — Сердце у него не бьется, но из раны течет свежая кровь.

— Не постоянно, — возразила Пламтри. — Когда мы пырнули его… кровотечение из горла через некоторое время остановилось, верно? Вряд ли кто-то наложил ему жгут на горло. — Она испустила неровный вздох и разодрала пальцами спутавшиеся волосы. Уголки ее губ опустились. — Нужно поймать несколько капель его крови в эту пустую бутылку из-под виски. Завтра я, наверно… — Ее глаза раскрылись в неподдельном изумлении, и лицо побледнело. — Костыль, почему я?…

Пламтри поднялась с места и неуверенно прошла в ванную, оставив дверь полуприкрытой; в следующий миг Кути услышал, что ее там жестоко рвет.

— Кто за то, чтобы заказать пиццу? — бодро спросил он.

— Тс-с, — чуть слышно прошипела Анжелика. Она открыла рот, будто хотела что-то сказать, но лишь повторила: — Тс-с…

На закате совершенно бестелесный дух Скотта Крейна стоял на скале над морем, и ему было уже невозможно игнорировать грех недосмотра. Призыв от одного упущенного из поля зрения архетипа Таро больше нельзя было заглушить жизненной суетой. Три зимы он манил Крейна к себе — шепотом, с глубины в шесть футов под землей, где копошились филлоксеровые клещи, портившие виноградники, хрипами в воспаленных легких маленьких детей Крейна в зимние месяцы и бычьим ревом в разорванном грунте под Нортриджем год без одного дня тому назад. А на Новый год в этом году лично пришел к нему домой.

Он носил много лиц — лицо первой жены Крейна, и лицо его приемного отца, и сотни других, но сегодня на нем было лицо толстяка, которого он расстрелял в пустыне под Лас-Вегасом в 1990 году. Тогда была заключена сделка, цену которой он до сих пор не до конца выплатил.

Глава 18

— Боится?

— Ясное дело. И даже очень понятно, почему боится. Воспоминание само по себе ужасное. К тому же через это самое он и себя потерял. Он ведь не знает, как случилось, что он себя потерял, и как потом опять нашел, а потому никогда не может быть уверен, что опять не случится того же. Я полагаю, одного этого достаточно, чтобы отвадить его от разговоров насчет такого предмета.

Чарльз Диккенс. «Повесть о двух городах»

Небо за зашторенным окном уже несколько часов как потемнело, и часы на тумбочке показывали пол-одиннадцатого вечера, когда в дверь постучали принятым в «Солвилле» образом — тук-тук-тук, тук — в ритме роллинг-стоуновской песни «У меня под каблуком».

Анжелика, сидевшая на ковре перед телевизором, поставила на пол горшочек с пенни.

— Все равно посмотри в глазок, — сказала она Кути и, распрямив сначала ноги, встала. Она испытала немалое облегчение, получив возможность отвести взгляд от гротескных, раздражающих образов на экране.

Кути поспешил к двери и глянул в глазок.

— Это он, — сообщил Кути, снимая цепочку. — Один, — и распахнул дверь.

Мавранос принес с собой запах смятой травы и холодных свай причала, и Анжелике даже померещилось, будто она видит, как клубится за его спиной разорванный застоявшийся воздух, когда он стремительно подошел к переносному холодильнику и нагнулся, чтобы вынуть мгновенно запотевшую банку «Курз».

— Я нашел нужное место, — коротко сказал Мавранос, открыв банку и сделав большой глоток. — Тут и пешком недалеко. Я нашел его на закате, но потом пришлось долго петлять, чтобы удостовериться, что нет слежки. Там полно местных хиппи, одетых друидами (или друидов, одетых как хиппи?), и я видел их и после того, как ушел оттуда.

Он допил пиво и наклонился, чтобы взять еще одну.

— Я видел их на крышах и в проезжающих автобусах, но готов поклясться, что каждый из них смотрел на меня из-под капюшона и без всякого выражения на лице. В конце концов я смог оторваться от них, купив (ха-ха!) в Чайна-тауне резиновую маску Сверчка Джимини, в которой около часа катался по кругу — «в темноту» — на трамваях от Вашингтон через Мейсон, через Джексон и до Гайд-стрит. — Он посмотрел на Анжелику. — «В темноту» — так говорили, когда еще не придумали часов со стрелками. Это значит навстречу солнцу, против часовой стрелки. Такое движение помогает избежать магического преследования.

— Я знаю, для чего используется движение contra las manecillas, — ответила Анжелика. — И где же это место? Там, где утопился банкир?

— Нет, оно… Завтра сама увидишь. Оно находится в самом конце полуострова, там, где яхтенная гавань, на территории какого-то яхт-клуба; мне пришлось переступить через цепь, на которой висела табличка «ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН». Здание похоже на полуразрушенный древнегреческий или римский храм — очевидно, городские власти обзавелись громадным запасом мраморных надгробных памятников, когда в тридцатые годы устранили все кладбища в округе Ричмонд и перенесли покойников в Колму (тогда еще кто-то стащил все эти… плиты, и колонны, и скамейки, и резные цоколи), туда, в конец полуострова. Очень холодно и ветер сильный… И стрелка компаса ни разу не указала ни на мой магнит, ни на северный полюс. Клянусь, я чувствовал, как компас дергался у меня в руке, чтобы стрелка могла указать вертикально вниз.

Его взгляд перескочил от Анжелики к телу, лежащему на кровати, и когда он беззвучно глотнул воздуха и поспешно перевел взгляд на Пламтри, Анжелика поняла, что он увидел свежую кровь на джинсах Скотта Крейна.

— Она все-таки попыталась что-то сотворить с ним? В смысле, ее папаша?

Анжелика взяла его за руку.

— Нет, Арки. Мы сцедили чуть-чуть крови Крейна в бутылку. Мы решили, что ей понадобится…

— Кровопускание, — вставил Кути.

— Совершенно верно, — нервно согласилась Анжелика. — Такое впечатление, что ей нужно будет выпить немного крови Крейна, чтобы завтра призвать его, втянуть его в свое тело.

Судя по раздувшимся ноздрям Мавраноса, эта мысль вызвала у него отвращение, и Анжелика с сочувствием вспомнила, как несчастная личность-Дженис внезапно очутилась в теле, сотрясаемом рвотными спазмами, после того как личность-Коди высказала идею и улизнула.

Мавранос обвел взглядом комнату и в конце концов остановился на экране телевизора, который последние пять минут настойчиво показывал какой-то жестко-порнографический фильм на французском языке.

— Решила, значит, развлечься СП… — с кислым видом протянул он. — Ты-то, психиатр, должна понимать, что это годится только для четырнадцатилетних подростков.

— СП?… — повторила Анжелика. — Ах, сиськи-письки, да? Прости, для меня СП всегда значило «состояние при поступлении». — Она дрожащей рукой отвела со лба влажную прядь черных волос. — Нет, черт возьми, мы как раз пытались убрать это с экрана. Старая леди мелькнула на несколько секунд, но потом, как я ни трясла монеты, мне так и не удалось уйти с этого канала. Даже переключатель не помог. — Она взглянула на Кути, который старательно смотрел в сторону от телевизора, но был, несомненно, возбужден («Даже захвачен», — подумала она) яростным, искаженным изображением человеческих фигур с тех самых пор, как они появились на экране.

Из далекого далека, из холодной тьмы, доносились размеренные двухсекундные стоны туманной сирены.

— Похоже, я слушал эту музыку целый день, — рассеянно проговорил Мавранос. — Это сирена на южном пирсе у моста Золотые Ворота. По две секунды через двадцать. — Он сел на ковер, поставил банку и потер глаза обеими руками. — Ладно, — сказал он с усталым вздохом, — так, сказала наша чернокожая старушка что-нибудь полезное или нет? Она ведь вроде как вызывалась быть нашим посредником, а давеча сильно перепугалась.

— Она… — начала было Анжелика и коротко закончила: — Нет.

«Я тебе, Арки, скажу потом», — подумала она.

— Кокрен и Пламтри занимались с самодельной уиджей, и…

Тут заговорил Кути:

— Она сказала: «Плательщик долга всегда девственник, и должен уйти в Индию, оставаясь девственным».

Анжелика почувствовала, как ее лицо обмякло от усталости; она не сомневалась в том, что это было точным словесным воспроизведением послания старухи, но заставила себя вскинуть голову и придала лицу насмешливое выражение.

— Да, — бодро возгласила она, — именно так она и сказала. «И, Кути, это не будешь ты, — мысленно добавила она. — Я этого не допущу, не волнуйся. О, какого черта мы вообще…»

К черту эту гадость! — выкрикнула она и, подскочив к стене, вырвала вилку электропровода из розетки.

И застыла с ним в руке, уставившись на телеэкран, где все так же продолжали сплетаться и ахать подсвеченные из телевизора потные тела. Она ощутила в груди пустоту и ледяной холод за добрую секунду до того, как осознала, что выдернула именно нужный провод.

Мавранос вскочил на ноги и тоже посмотрел на стену за комодом, на котором стоял телевизор; он даже помахал рукой около задней стенки телевизора, как будто пытался убедиться, не фокус ли это.

— Боже, — сказал он вполголоса, — как же я ненавижу невозможные явления. Пит, давай отнесем «эту гадость» в машину и…

Но тут экран наконец-то милосердно погас.

— Сатирам и нимфам пора спать, — сказал Мавранос. — И нам, полагаю, тоже. — Он посмотрел на Пламтри и Кокрена. — И что же рассказала уиджа?

Пламтри поерзала на месте, прежде чем заговорить.

— Мы пытались поговорить хоть с кем-то, кто осведомлен о… о нашей ситуации, и… Костыль, расскажи ты.

Кокрен протянул руку и взял из-за спины Пламтри один из многочисленных листов с эмблемой мотеля.

— И ты, наверное, не можешь вспомнить о том, что было прежде, — прочитал он вслух. — Тебе едва исполнилось три года, и ты, наверное, не можешь вспомнить о том, что было прежде.

— Лично я думаю, что это говорило ваше подсознание, — сказала Анжелика, обращаясь к Пламтри. — Или внутренний ребенок, травмированная личность: отравленная девушка в коме из вашего сценария а-ля «Белоснежка», или избитая водительница автобуса в варианте «Грязный Гарри», связанном с Коди. — Анжелика посмотрела на Мавраноса и пожала плечами. — Одному богу известно, откуда тут взялся шекспировский язык. Пит не сомневается, что это цитата из «Бури» — диалог короля Просперо с его дочерью Мирандой.

— Валори всегда так разговаривает, — пояснил Кокрен. — Она самая старшая из всех личностей, и я думаю, что она… — Он слегка замялся, но все же закончил: — Я думаю, что она может быть внутренним ребенком.

«Ты ведь хотел сказать „мертвым“, верно? — подумала Анжелика. — И совершенно правильно сделал, что не поделился с ней этой догадкой, верна она или нет».

И Анжелика поспешно, чтобы не дать Пламтри задуматься над заминкой Кокрена, спросила его:

— Почему Дженис называет вас Костылем?

Кокрен взглянул на тыльную сторону правой кисти руки и неловко рассмеялся.

— О, это прозвище из детских лет. Я вырос в виноградном краю, много помогал в винодельнях, а когда мне было десять, в погребе при мне сломалась подпорка у бочки зинфанделя, и я чисто автоматически кинулся вперед и попытался удержать ее. Бочка сломала мне ногу. Виноделы называют эти подпорки костылями, и смотритель погреба сказал, что я пытался заменить собой костыль.

— Отлично подошло бы имя Атлант, — заметил Кути.

— Или Чурбан, — добавил Мавранос, отступив от телевизора. — Анжелика, вы с мисс Пламтри можете лечь на кровать возле ванной, где уиджа, только коробку из-под пиццы уберите оттуда; она пусть ляжет со стороны ванной, подальше от тела Крейна, и мы привяжем к ее ноге пару пустых банок, чтобы услышать, если она встанет ночью. Кокрен пусть спит на полу с этой стороны, между кроватью и стеной. Кути — у окна, а мы с Питом будем дежурить по очереди с оружием; ах да, оружие будет у меня, а Пит сможет быстро меня разбудить. Не позже пяти часов мы выметаемся отсюда.

— Если телевизор снова врубится ночью, — с нарочитой робостью сказал Кути, вздохнул и закончил: — Пристрелите его.

— Уверен, что это мои руки сделать смогут, — ответил Пит.

Ощущения, воспоминания и сны Валори всегда были черно-белыми, с редкими вкраплениями псевдокрасного и голубого, мерцающими в мелкозернистых муаровых разводах, как тепловые миражи, и всегда они сопровождались барабанной дробью или стуком, которые, как она понимала, являлись усилением какого-то фонового шума, присутствующего в фонограмме, или, если звука, который надо было бы усилить, не было, самым произвольным образом накладывались на происходящее. В ее сновидениях никогда не было каких-либо фантастических или даже неточных элементов, помимо постоянной навязчивой партии ударных, — они были просто повторным воспроизведением памяти — и один сон, без сомнения принадлежавший ей, всегда был неизменным, и все личности Пламтри воспринимали вместе с ней по меньшей мере его последние секунды.

Ее мать носила сандалии с подошвами, вырезанными из автомобильной покрышки, но в сновидении они громко и отрывисто стучали по бетонному тротуару, являясь чем-то вроде ведущего ритма регги для маленьких башмачков и коротких ножек Пламтри.

— Они нарисовали на крыше огромный египетский Глаз Гора, — говорила мать, волоча ее за руку. — Он говорит, что они подают сигнал солнечному богу Ра. Все время «Ра-Ра-Ра»! Но он провалил свою большую пасхальную игру на озере Мид, и больше никто никогда не поверит, что он может стать хоть каким-нибудь королем.

Пламтри не видела людей, танцевавших на крыше дома перед ними, лишь болтавшиеся на шестах, которые они держали в руках, головы из папье-маше.

Солнце, находившееся в зените летнего солнцестояния, жарко пылало белым, как магниевый колесный диск.

— Не отходи от меня, Дженис, — продолжала мать. — Он бы и рад устроить беспорядок в стиле Эль Кабонга[9], но сегодня, у тебя на глазах, не решится ничего мне сделать. И (слушай внимательно, дочка!) если он скажет, чтобы ты пошла куда-нибудь поиграть, ты не пойдешь, ясно? Он не станет бить меня в твоем присутствии и не сможет… ну, давай не будем говорить плохих слов, просто не будет, и все, так?

«Только бы он не сбил меня с толку, не уложил меня, прежде чем любой рефери сосчитает до десяти. Как можно ближе к смерти».

Я даже никогда не встречалась с ним до того, как он… я не встретила его, пока была в коме, когда он… когда ты перестала быть всего лишь блеском в злом глазу твоего папочки. Для него лучше всего подошли бы мертвые, но ведь, убив кого-нибудь, уже не сможешь его поколотить, верно? Но ты не бери в голову.

Уже возле самого крыльца мать остановилась.

— И что ты скажешь, — спросила она, — если он скажет: «Детка, ты хочешь уехать вместе с матерью?»

Пламтри смотрела снизу вверх, против света, на лицо матери, и оно расплывалось и дробилось в ее глазах из-за набежавших слез.

— Я скажу «да», — послушно ответила она, хотя дрожь в голосе выдавала глубокое волнение.

Глаза Пламтри сфокусировались позади матери — над нею. Гораздо выше.

Эту часть сна все личности Пламтри всегда вспоминали, когда просыпались.

В небе появился человек; его белые одежды на мгновение сверкнули в солнечном свете, а потом он превратился в темное пятно между девочкой, стоявшей на тротуаре, и жарким солнцем в небе цвета пушечной бронзы. Пламтри широко раскрыла глаза и попыталась разглядеть его против тяжело давящего солнца, но не смогла — он как будто сам сделался солнцем. И он падал вниз.

— Па-апа-а!

Пламтри вырвала руку у матери и побежала туда, чтобы поймать его.

Неудержимый сокрушительный удар вбил ее в землю.

Кокрена рывком выдернуло из сна, и в темноте он ощутимо приложился к оклеенной текстурными обоями стене; спросонья ему показалось, что в дом врезался тяжелый грузовик.

Он проехался лицом по жесткому ворсу ковра, в нескольких дюймах от его левого уха хлопал, подпрыгивая на сетке кровати, матрас; он ничего не видел, и, пока не услышал крик Мавраноса и не вспомнил разом, где и в чьем обществе находится, ему казалось, что он снова оказался в мотеле для молодоженов позади венчальной часовни «Трой и Кресс» в Лас-Вегасе, снова пережил первый безумный побег от верзилы в деревянной маске.

— Землетрясение! — заорал кто-то в кромешной тьме. Кокрен сел, упершись плечом в матрас, который дергался рядом, как живое существо, встал на четвереньки, боднул лбом что-то из мебели (вероятно, комод, на котором стоял телевизор). На его голову обрушились коробки из-под пиццы, обдав дождем крошек.

— Мама! — испуганно выкрикнул Кути. — Мама, где ты?

Здесь! — ответили ему сразу два дрожащих голоса.

Комнату залил свет, всего лишь желтый свет электрической лампочки, но после темноты и он показался ослепительным. Щурясь и морщась от ощущения струйки крови, стекающей из носа, Кокрен увидел, что Анжелика стоит у двери, держа руку на выключателе, а Мавранос скорчился между кроватями, сжимая в руке револьвер, нацеленный в потолок. Кути и Пит, застывшие рядом с Анжеликой, уставились на кровать, где находилась Пламтри.

Кровать продолжала скакать, простыни хлопали, как плавники-крылья морского дьявола, а тело Пламтри подкидывало на ней, как тряпичную куклу, — и это при том, что вся остальная комната уже не тряслась.

— Омар! — пронзительно проскрипел молящий голос из-за стиснутых зубов Пламтри. — Будь ты проклят! Прекрати, возьми кого-нибудь из девчонок, Тиффани или Дженис, только отпусти меня! — Три пустые пивные банки, которые Мавранос прикрепил к ее лодыжке проволокой, для чего ему пришлось размотать проволочные плечики для одежды, глухо громыхали.

«Кути спровоцировал ситуацию „кто за Дамой“, — подумал Кокрен, — когда позвал мать. Следующая карта в этой игре — Джокер; она становится такой, какую заявят». Чувствуя головокружительную легкость, Кокрен открыл рот и хрипло выкрикнул:

— Нина!

— Омар, я убью любого ребенка, если он будет зачат таким образом! — провизжал голос изо рта Пламтри. — И бог меня простит!

Не получилось.

Ушибленный лоб Кокрена покрылся холодным потом.

— Дж… — начал было он, но тут же поправился: — Коди!

В первый миг он подумал, что заявленная им карта не была принята, потому что Пламтри, хоть и открыла глаза, но выдохнула лишь: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» Потом она скатилась с дергающегося матраса и поползла по ковру ко входной двери, гремя привязанными к ноге банками.

— Стоять! — прогремел Мавранос.

Матрас прекратил дергаться и как ни в чем не бывало разлегся на пружинном основании.

Мавранос, недоуменно вскинув брови, уставился на матрас.

— Вообще-то, — сказал он, как будто говорил с кроватью, — я обращался к мисс Пламтри.

Кокрен приготовился к тому, что после этого пояснения кровать снова заскачет, но она осталась неподвижной; матрас лежал теперь косо, явив взглядам часть сетки, а подушки и одеяла валялись в полном беспорядке.

— Вернитесь к своему приятелю, — велел Мавранос Пламтри.

К некоторому удивлению Кокрена, она не стала грубо огрызаться, а покорно направилась назад, к кровати, хоть и раздраженно встряхивала ногой, с каждым шагом громыхая банками. Ее лицо было перекошено в гримасе, она нервно облизывала губы.

— Изя всемогущий, неужели здесь побывала моя родительница? Терпеть не могу ее старые слюни. Прости, но я сейчас сблюю. — Она метнулась мимо Кокрена в ванную, и было слышно, как она сшибла что-то с раковины.

Свет в комнате мигнул, и когда Кокрен оглянулся, оказалось, что телевизор снова заработал, вероятно, из-за встряски при землетрясении. На экране вновь блистали потной кожей обнаженные тела мужчины и женщины, сплетавшихся, яростно колотившихся и присасывающихся друг к другу.

Мавранос шагнул назад, чтобы заглянуть за телевизор, и нахмурился — несомненно, аппарат не был включен в сеть.

— Анжелика, дай мне пива, пожалуйста, — сказал он, протянув левую руку и не сводя глаз с телевизора. Правой рукой он все так же сжимал револьвер, и Кокрен подумал, что он может на самом деле стрельнуть в экран, если догадается обернуть руку с оружием подушкой, чтобы заглушить выстрел.

Анжелика наклонилась к переносному холодильнику, выудила оттуда банку, с которой капала талая вода, открыла ее и, дотянувшись, вложила в подставленную ладонь.

— Спасибо. — Мавранос наклонил пивную банку над вентиляционными отверстиями задней крышки телевизора и, после того как пиво несколько секунд журчало по радиодеталям, изображение на экране внезапно сделалось черно-белым, как на экране радиолокатора, а в углу появилась нечеткая фигура, показавшаяся Кокрену похожей на рисунок из комикса, — силуэт толстяка с большими ягодицами, коротенькими округлыми конечностями, густо усыпанного бородавками; звук сделался погромыхивающим шорохом, усиливавшимся и стихавшим в такт шевелению губ, складываясь в слова: et… in… arcadia… ego.

Потом экран мигнул и сделался темным и неподвижным; теперь у стены стоял всего лишь испорченный телевизор, из которого снизу сочилось пиво. Мавранос с отсутствующим видом допил остатки и звучно поставил банку на комод.

Несколько секунд все молчали, и лишь далекая туманная сирена взывала во тьме.

Мавранос призвал всех ко вниманию, воздев револьвер над головой, и посмотрел на часы.

Кокрен начал понемногу расслаблять плечевые мышцы и осторожно потрогал кровоточащую ссадину на лбу.

Сирена загудела снова, и Мавранос опустил руки. Его лицо не выражало ровным счетом ничего.

— Который час? — спросил он.

— Ты только что посмотрел на часы! — отозвалась Анжелика.

— Ах да. — Мавранос снова взглянул на часы. — Четверть пятого. Пора начинать представление. — Он вздохнул, содрогнувшись всем телом, и потер лицо ладонью. — Давайте-ка трогаться. Анжелика, собери свои колдовские причиндалы, и пусть Пит отнесет их вниз, в машину, а ты прикрывай его с пушкой, да не забудь бутылку с кровью Скотта. Только не кладите ничего в задний отсек — мы отнесем Скотта вниз и положим туда. Я поведу пикап, а Пит — «Гранаду» мистера Кокрена…

Пламтри вышла из ванной; Кокрен за ярд учуял в ее дыхании запах «Листерина» и все же стеснялся смотреть ей в глаза. А она сунула руку в карман джинсов и извлекла пачку купюр.

— Эй, мальчик, — обратилась она к Кути. Когда он поднял голову, она протянула ему деньги. — Это тебе. Сотня… Длинная история, так что не спрашивай. Я хочу отдать их тебе на случай, если нам… если мы как бы не встретимся толком. — Кокрен решил, что в ее голосе угадывается грубоватое сочувствие. — Чтобы без обид…

Кути держал в руках желтое детское одеяльце, которое в «Солвилле» дала ему лысая Диана, но он перегнулся через кровать и взял деньги.

— Спасибо, Дженис Корделия Пламтри, — сказал он.

— Дженис Корделия может поехать на переднем сиденье «Гранады», — поспешно продолжил Мавранос, а Анжелика будет сидеть сзади, готовая выстрелить. Давайте-ка пошевелимся! Чтобы через пять минут никого из нас тут не было.

Анжелика закинула на плечо рюкзак и взяла бутылку из-под виски.

— Почему ты так торопишься, Арки? — недовольно спросила она. — До восхода еще не меньше часа, к тому же ты сам говорил, что туда и пешком недалеко.

Мавранос сначала выглянул в глазок и лишь после этого снял цепочку и распахнул дверь.

— Эта сирена — та самая, которая сейчас прогудела, — повторяется через пятнадцать секунд, а не двадцать, и звук у нее другой. Это другая сирена.

Пит отсоединил клеммы зарядного устройства от контактов одного из аккумуляторов Мавраноса и поднял его обеими руками.

— Ну и что? — спросил он, тяжело дыша. — Может быть, ветер переменился.

— Пит, так не делают, — нетерпеливо ответил Мавранос, — иначе от маяков и их сирен не было бы никакого толку, согласен? Мы все… мы армия Скотта, королевская армия, и в этом качестве мы не будем существовать по-настоящему до тех пор, пока потенциал его воскресения не станет реальностью. Наша волновая форма должна выпадать как единица, а не как ноль. И я думаю (к этой мысли меня приводит эта неправильная сирена), что сейчас мы представляем собой фрагментированную волновую форму, что мы к тому же психически находимся не только здесь, в мотеле на Ломбард-стрит, но и где-то еще.

— Итак, — развела руками Анжелика, — что нам делать?

— Что ты хочешь от меня? — рявкнул Мавранос. — Мне приходит в голову лишь одно — отправиться в этот безумный храм на полуострове, не снарядившись толком, и даже без помощи нашей престарелой телезвездочки-посредника, и надеяться, что нам удастся собрать себя воедино. — Он окинул взглядом комнату. — А где же Кути?

— Снаружи, — ответила Анжелика. — Помахал рукой перед лицом, что, дескать, хочет подышать свежим воздухом, и вышел из комнаты. — Она поспешно открыла дверь и позвала: — Кути! — потом высунула голову и вдруг метнулась по галерее к лестнице. Кокрен услышал ее приглушенный расстоянием голос: — Записка! Вот черт!.. «Не могу участвовать в этом с вами. Простите». Пит, он сбежал!

К тому времени Кути уже успел крадучись спуститься по лестнице, перебежать через стоянку к тротуару Ломбард-стрит и теперь был рядом с такси, притормозившим у тротуара, после того как он, без особой уверенности в успехе, помахал рукой. Открыв заднюю дверь, он забрался в машину. «Все же лучше, чем прятаться где-то за мусорными баками, — нервно думал он, — и сейчас я могу себе это позволить, спасибо мисс Пламтри». Он поерзал на сиденье, заталкивая одеяльце в карман.

Водитель, пожилой чернокожий мужчина, с сомнением оглянулся на него.

— У тебя все в порядке, сынок?

— Да, — тяжело дыша, ответил Кути. — Поезжайте, пожалуйста.

— Я, знаешь ли, не люблю спешки. — И, словно в подтверждение своих слов, он наклонил голову и прислушался к словам диспетчера по радио. — И не люблю возить людей, у которых может не оказаться денег, — добавил он после паузы. — Куда ты хочешь ехать?

Кути оскалил зубы от нетерпения и попытался припомнить название хоть какого-нибудь места в Сан-Франциско.

— Чайна-таун, — сказал он.

— Тогда, сынок, лучше дай мне десятку сразу. А когда приедем, я отдам тебе сдачу.

Кути поспешно вытащил из кармана деньги, полученные от Пламтри, поднес к окну, чтобы в свете ближайшего фонаря рассмотреть цифры на них, и через спинку переднего сиденья протянул водителю две пятерки.

Только после этого таксист взялся за рычаг коробки передач, и машина отъехала от тротуара. Кути крепко сжал губы и смигнул слезы, навернувшиеся на глаза от страха перед содеянным, но не стал оборачиваться к заднему стеклу.

Анжелика бегом поднялась по лестнице. Во многих номерах мотеля после землетрясения еще горел свет, да и двери были открыты не только в той комнате, перед которой стоял Мавранос.

— Нигде не видно, — сказала она Мавраносу, как только вошла в комнату и закрыла за собой дверь. — Мимо проезжало такси, он мог быть в нем, но с таким же успехом мог и не быть. Тем более что знак компании я все равно не разглядела. — Она повернулась к Пламтри, и было ясно, что лишь крайняя усталость удерживает ее от вспышки гнева. — Большое спасибо, что дали ему денег для бегства.

Пламтри прищурила глаза, но тут же расслабилась и лишь поджала губы.

— Он все равно сбежал бы — прочтите записку до конца. И если на эти деньги он взял такси, то лучше порадуйтесь, что он не идет пешком среди ночи по этому району.

— Дайте мне записку.

Пит Салливан молча протянул Анжелике тот самый листок с монограммой мотеля «Стар», который она обнаружила на перилах галереи, придавленным стаканом из мотеля, и она напряглась, чтобы сфокусировать взгляд утомленных глаз на неровных строчках, накорябанных шариковой ручкой:

«МАМА, ПАПА И ВСЕ. МНЕ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ С ВАМИ. ПРОСТИТЕ. Я ЗНАЮ, ЧТО МНЕ ПРИДЕТСЯ ПИТЬ ЭТУ КРОВЬ. НАДЕЮСЬ, ЧТО ВЫ СМОЖЕТЕ РАЗОБРАТЬ, ЧТО Я НАПИСАЛ, Я НЕ ВКЛЮЧАЛ СВЕТ. ИИСУСЕ, Я ВСЕЙ ДУШОЙ НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЕЛЕВИЗОР ОСТАНЕТСЯ ВЫКЛЮЧЕННЫМ МНЕ ПРИШЛОСЬ БЫ ПИТЬ КРОВЬ Я НЕ МОГУ ЕЩЕ РАЗ СДЕЛАТЬ ЭТОГО — ВПУСТИТЬ КОГО-НИБУДЬ К СЕБЕ В ГОЛОВУ, ПОЗВОЛИТЬ КОМУ-НИБУДЬ ЗАВЛАДЕТЬ МНОЮ И ВЫТОЛКНУТЬ МЕНЯ ИЗ МОЕГО СОЗНАНИЯ. ЭДИСОН В ДЕВЯНОСТО ВТОРОМ, БОЛЬШЕ НИКОГДА, Я С УМА СОЙДУ. Я ВЗЯЛ НЕ ВЗЯЛ ГРУЗОВИК. У МЕНЯ НЕТ КЛЮЧЕЙ ОТ ЭТОЙ КОМНАТЫ, НО Я ВЕРНУСЬ ПОТОМ. У МЕНЯ ЕСТЬ НЕМНОГО ДЕНЕГ ХВАТИТ. Я ЛЮБЛЮ ВАС НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ КУТИ».

Анжелика посмотрела на Мавраноса.

— Мне придется остаться здесь.

Мавранос открыл было рот, но Пит Салливан опередил его.

— Нет, Анжи, — громко сказал он. — Мы должны сегодня утром пройти через это. У нас есть Пламтри, есть мертвый король — и нам необходима bruja. А Кути знает, куда мы направимся (он слышал, как Арки описывал то место), и если он захочет нас найти, то отправится туда, а не сюда.

— Это самое я и хотел сказать, — громыхнул Мавранос.

Пламтри села на тумбочку и принялась разматывать со щиколотки жесткую проволоку, еще вчера являвшуюся плечиками для одежды.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если я избавлюсь от этой «сигнализации». Лично я рада, что парнишка останется в стороне от этой истории.

Она отбросила связанные проволокой пивные банки, посмотрела по сторонам и захихикала.

— Вы хоть понимаете, что мы сделали с этой комнатой? Прожгли ковер, втоптали в него крошки от пиццы, сломали кровать, налили пива в телевизор… Хорошо хоть, Дженис добежала до уборной, когда ей ночью приспичило по-большому. В кроватях почему-то даже полно черной собачьей шерсти! Одна радость, номер брали не по моей кредитке. — На мгновение ее лицо сделалось очень молодым и растерянным, и Анжелика подумала о совсем маленькой девочке, попавшей в больницу, после того как на нее с неба упало солнце. — Забирайте вашу бутылку из-под виски, и давайте сваливать, — прошептала Пламтри. И дай бог, чтобы к ланчу я вернулась сюда, а Крейн снова был жив.

— И чтобы к ланчу мы все были живы, — угрюмо добавил Мавранос. — Аминь.

Глава 19

Ослепла б я от слез, слегла б от стонов

И стала бы подснежника бледней

От непрестанных вздохов, пьющих кровь, —

Чтоб только ожил благородный герцог.

Уильям Шекспир. «Генрих VI». Часть II

Мостовая пустой автостоянки яхт-клуба была мокрой от брызг прибоя и предрассветного тумана, и низкие тучи грозили настоящим дождем. Облака неслись по небу со стороны моста Золотые Ворота, но горизонт на востоке был еще чист, и на фоне неба, сиявшего жемчужной белизной, отчетливо вырисовывались силуэты длинных пирсов Форт-Мейсона, возвышавшихся за милю отсюда.

Хотя утро было тусклым, Анжелика Салливан надела зеркальные темные очки.

— Стандартная мера безопасности, — объяснила она Кокрену, когда обе женщины выбрались из его «Форда-Гранады», — зеркальная поверхность отбрасывает призраков обратно в самих себя и лишает возможности зацепиться за взгляд. Ну а вам не следует прямо смотреть ни на что.

Кокрен вспомнил полдюжины девочек-призраков, которых заметил на крыше дома клоуна Стрюби в Лос-Анджелесе, и как Пламтри рассердилась, когда он попытался рассмотреть их. «Верно, — подумал он. — Не буду смотреть вообще ни на что».

Пит, сидя за рулем, вел «Гранаду», в которой находились Кокрен, Пламтри и Анжелика, за красным грузовичком Мавраноса по Дивисадеро до марины и Яхт-роуд; сейчас обе машины стояли бок о бок на пустой площадке. За коротким откосом лежали серые воды залива Сан-Франциско, казавшегося сейчас бурным и неукротимым, как настоящий океан.

У Анжелики на плече, под коричневато-желтым плащом, висел на ремне компактный карабин «Марлин» 45-го калибра, его приклад был сложен и прижимался слева к спусковой скобе; выйдя из «Гранады», она первым делом оттянула затвор и позволила ему со щелчком вернуться на место, дослав патрон в патронник. Под цевьем торчал удлиненный рожок на двенадцать патронов, и Кокрен еще в мотеле заметил, что она сунула два запасных магазина в карман джинсов и еще два — в левый карман плаща.

— Рассчитываете столкнуться с армией? — спросил он тогда.

— Мне нужен приличный запас разрывных пуль, способных прикончить призрака, — ответила она ровным напевным голосом, как будто разговаривала сама с собой, — но ведь нужны еще и пробивные, потому что, если не хватит первого магазина, придется, скорее всего, стрелять издали или через двери машины, а для этого лучше подходят неэкспансивные пули. К тому же из-за адреналина у меня могут руки начать трястись, а если оружие держат недостаточно твердо, подача разрывных пуль может нарушиться. Пробивные в плаще, разрывные, смоченные в настое, — в джинсах.

«Да уж, ты все продумала», — сказал себе сейчас Кокрен, глядя, как она завернулась в плащ и завязала пояс свободным узлом спереди.

Пламтри надела кашемировый свитер цвета клюквы, не так давно принадлежавший Нине, и теперь стояла, прижавшись к капоту «Гранады», и дула в сложенные лодочкой ладони.

— Не вижу никого из друидов-хиппи, о которых рассказывал Мавранос, — тихо сказала она.

— Если повезет, они не припрутся сюда в такую рань, — ответил Кокрен. И добавил про себя: «Надеюсь, сюда вообще никто не припрется. Мавранос ведь говорил, что в конце полуострова и вовсе какая-то запретная зона. И как мы будем возвращаться? Неужели возможно, чтобы Скотт Крейн шел оттуда вместе с нами? Вернее сказать, хромал — у него же теперь пуля в заднице. И…»

— Боже мой! — шепотом воскликнул он и продолжил, повысив голос: — Анжелика, вы же, наверно, помните, что у него нужно вынуть гарпун из горла, да? Ведь нехорошо будет, если он вернется к жизни, и…

Когда Анжелика взглянула на него и улыбнулась, он увидел в ее зеркальных очках отражение собственного бледного лица.

— Мы думали об этом. Но все равно, Сид, спасибо. — Она посмотрела ему за спину. — Арки, а какая дорога ведет к этому кладбищенскому храму? Широкая? Я думаю, ты мог бы подать свою машину задом прямо туда.

Мавранос как раз открыл задние двери грузовика и забрался внутрь.

— Подать туда задом? — повторил он и, прищурившись, посмотрел на Анжелику поверх крыши «Гранады». — Что ж, это значит, что нам не придется нести тело Крейна…

— И весь этот хлам, — согласилась Анжелика. — И мне нравится звук выхлопа твоей тачки — с твоим прогоревшим глушителем он звучит точь-в-точь как барабан бата и пульс королевского корабля.

— Там цепь натянута поперек дороги, — продолжил Мавранос. — Наверно, запертая на замок?…

— Ну и что? Лишняя вмятина, только и всего. Ты ведь не считаешь царапины на своей машине, да?

— И выбираться быстрее, — согласился Мавранос. — А это уже немало. Ладно. — Он спрыгнул на мостовую и захлопнул нижнюю часть задней двери, оставив, впрочем, верхнюю наполовину поднятой. — Пит пойдет передо мной, задом наперед, и будет сигналить руками, чтобы я не съехал в воду, Пламтри и Кокрен пойдут перед ним, чтобы я мог наблюдать за ними через его плечо. Анжелика — сзади, будет следить, чтобы никто не увязался.

— Мне может понадобиться пистолет, — сказал Кокрен.

Мавранос хмуро взглянул на него.

— Честно говоря, я и сам так думаю. Ладно. — Он прошагал к открытой водительской двери, наклонился и вернулся к корме машины с револьвером Кокрена в кобуре. — Только держи его подальше от мисс Пламтри, — сказал он, вручая оружие хозяину. — И убери пока.

Кокрен завел обе руки за спину, чтобы пристегнуть кобуру к ремню.

Мавранос указал на северо-восточный угол стоянки.

— За этим домом начинается мощеная служебная дорога. Ждите меня там.

Он забрался на водительское место, закрыл дверь, снова включил мотор и с громким звуком переключил коробку на задний ход; грузовик попятился и двинулся по асфальту, описывая широкий круг.

— После вас, — сказала Анжелика Кокрену и Пламтри. Свои слова она подкрепила, натянув (как бы невзначай) стволом ружья ткань плаща над коленом.

Они зашагали по красной дорожке. Когда Пламтри взяла Кокрена за руку, он изумленно взглянул на нее, потому что только что они имели дело с Коди, но увидел, что это все еще Коди — он уже научился безошибочно узнавать и ее твердый подбородок, и более резкие морщинки вокруг суровых глаз.

Она глубоко втянула воздух трепещущими ноздрями.

— Калуа, — сказала она, — горит.

Кокрен тоже уловил в холодном морском бризе запах горячего кофе и спиртного.

— Прямо как в «Солвилле».

Она стиснула его ладонь.

— Думаю, это значит, что что-нибудь произойдет.

Он снова посмотрел на нее, но смиренным голосом действительно говорила Коди.

Ритм их шагам задавал рокочущий звук выхлопа машины Мавраноса, которая медленно ползла за ними задним ходом.

— Пит, не споткнись о цепь, — крикнул Кокрен, повернув голову.

Как только Пламтри и Кокрен переступили через цепь, на которой болталась ржавая табличка с надписью «ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН», под их башмаками заскрипела красная супесь, и они увидели впереди группу приземистых прямоугольных строений и металлический фонарный столб в сотне ярдов, на конце узкой косы, а еще через несколько секунд услышали, как цепь захрустела, натягиваясь, и брякнулась в кустики дикого аниса, росшие по сторонам от дороги.

— Какую еще цепь? — раздался позади них голос Салливана; он почти кричал, чтобы его было слышно сквозь яростный рокот выхлопной трубы машины.

Кокрен и Пламтри шли дальше по грунтовой дорожке, пряча теперь руки в карманах от холодного ветра. В лужах отражалось серое небо, а в красной почве то и дело попадались обломки кирпича и мрамора.

Они уже подошли так близко, что можно было отчетливо рассмотреть постройки впереди: Кокрен и Пламтри как раз шли мимо пышных капителей давно сломанных коринфских колонн, стоявших вверх ногами, как погребальные урны каких-то героев, и отдельных блоков ограненного и украшенного резьбой гранита, валявшиеся тут и там в траве; хотя низкие стены, лестницы и похожие на гробы ниши были сложены из, казалось бы, несовместимых материалов, таких как кирпичи, очищенные от старого раствора, и полированный мрамор, в целом вся площадка производила впечатление соразмерности и гармонии, как будто все эти разнородные компоненты срастались между собой в этом обветренном, осевшем сооружении уже не одну сотню лет.

Моторная лодка, взрезавшая волны яхтенной гавани справа от них, на полпути между полуостровом и отдаленными белыми фасадами набережной Марина-бульвар, обогнула оконечность полуострова и двигалась обратно вдоль его северной стороны в нескольких сотнях футов от берега — и тут Кокрен услышал быстрые сухие щелчки, разносившиеся над водой.

За своей спиной, гораздо ближе, он услышал хруст разбитого автомобильного стекла. В тот самый миг, когда он схватил Пламтри за руку и швырнул ее за низенький каменный барьер, от вершины лестницы прямо перед ними полетели кирпичные осколки.

Он оглянулся — Пит стремительно бежал назад, к Анжелике, которая распахнула плащ, извлекла короткое ружье с пистолетной рукоятью, а открытая задняя верхняя дверь красного грузовика, который, подпрыгивая на старых рессорах, набирал скорость, отчаянно раскачивалась.

Анжелика выстрелила три раза подряд, потом откинула приклад, приложила его к плечу и успела выстрелить еще дважды, пока медные гильзы, выброшенные после трех первых выстрелов, продолжали перекатываться по красной земле. Вблизи выстрелы походили на сильные удары молотка по деревянному складному столику.

Автомобиль резко остановился, не доехав пары ярдов до Кокрена и Пламтри, прижимавшихся к земле на краю дороги, и воздух разорвали еще два громких выстрела — Кокрен понял, что это Мавранос стреляет по лодке через разбитое пулей окно пассажирской двери.

Моторка на серой воде замедлилась, но тут же ее мотор взревел, она повернула к северу, разбрасывая брызги из-под носа, и стала по дуге удаляться от полуострова, показывая стоявшим на берегу лишь бурлящую пену под мотающейся кормой.

Пит и Анжелика кинулись к Мавраносу, который выскочил из машины.

— Давайте-ка вытащим его, — проговорила, задыхаясь, Анжелика, — и снесем по лесенке вон туда, где камни. Эх, надо было мне сначала зарядить нормальные пули. Вы несите его, а я сбегаю за колдовскими припасами.

Кокрен выпрямился и понял, что в какой-то момент перестрелки вынул револьвер и передернул затвор; осторожно спустив затвор, он потрогал ствол, чтобы убедиться, что не стрелял. Заведя трясущуюся правую руку за спину, он убрал оружие в кобуру. Потом отмахнулся от мухи, которая, жужжа, вилась около его уха, и с великой неохотой поплелся к машине.

Одетый, и целый, и в каком-то смысле все еще босоногий дух Скотта Крейна стоял рядом с неспокойной серой водой. Не совсем там, где находились Мавранос, Пламтри и две серебряные монеты — он сразу же заприметил свой обнаженный призрак, мерцающий и трепещущий, как колибри, на руинах у моря, куда каждые пятнадцать секунд долетал двухсекундный стон могучей туманной сирены, — но в любом случае путь туда ему преграждала вода, которую ему следовало пересечь… холодная, непостижимая вода.

Следовало — но не являлось неизбежной обязанностью. Он мог бы без особого труда ужать и усечь себя настолько, чтобы одухотворить призрака, самому стать не более чем призраком — но, по крайней мере, превратиться в него полностью и остаться здесь, имея реальную физическую массу; свободно бродить по знакомым шумным человеческим улицам, греться под земным солнцем и заливать паршивое вино в свою грубо слепленную глотку. Он был бы отравленной и куцей сущностью — но все же реальной сущностью.

Или можно было бы взять два серебряных доллара, возвращенные Пауком Джо именно для этой цели, и потратить на забвение, которое греки представляли себе как лодку Харона, перевозящую через Стикс, а там выпить из того, что греки называли Летой, рекой беспамятства и отказа от своей сущности.

Нет никаких гарантий, что там будет хоть что-нибудь или даже ничто. Полный отказ от себя и безоговорочная капитуляция перед тем, кто или что, в конечном итоге, стоит за деловитыми кучками богов и архетипов, величине которых человечество издревле тщится соответствовать. Он мог надеяться на милосердие, но, безусловно, впереди должна была присутствовать справедливость — справедливость более древняя и более неумолимая, чем силы, заставляющие солнца сиять и галактики вращаться в ночном небе.

Сидя в «БМВ» перед мотелем «Стар» с включенным мотором, стекла которого местами запотели от духоты, Лонг-Джон Бич повернулся к спаренным манекенам на заднем сиденье.

— Расскажу-ка я вам притчу, — сказал он.

— Обращайся ко мне, черт бы тебя побрал, — хрипло сказал Арментроут, стискивая скользкую от пота баранку. Один из постояльцев рассказал ему, что они были здесь во время ночного землетрясения, которому уже присвоили название «Марина» и оценили в 3,2 балла. «Они орали друг на друга, — сказал постоялец, — и кричали: „Где Кути?“ Потом сволокли одного из парней в пикап и уехали: часть в пикапе, а часть в потрепанном старом коричневом „Форде“».

— Я вам всем расскажу, — равнодушно отозвался Лонг-Джон. — Свалился, значит, автомобиль одного парня с горы, а парень выпрыгнул и схватился за дерево, торчавшее посередине обрыва. Внизу только туман, и он не может ни подняться, ни спуститься. Он смотрит в небо и говорит: «Есть там кто-нибудь? Скажи мне, что делать!» И громкий голос ему отвечает: «Отпусти дерево». Парень подождал несколько секунд и спрашивает: «Эй, а больше там никого нет?»

Арментроут нетерпеливо кивнул и повернулся к Лонг-Джону.

— Ну и как он поступил?

Однорукий пожал плечами.

— На этом история кончается.

У подножья неровной кирпично-мраморной лестницы, в тени мраморной ниши с выдающейся вперед крышей с завитушками, где, казалось, должно было разместиться резное изображение мертвого короля, над морем, как древний причал, выступал широкий, вымощенный булыжником полумесяц с приподнятым каменным краем.

В данный момент на мостовой под крышей ниши лежал только мертвый король; его джинсы и белая рубашка успели намокнуть от грязной влаги из лужиц между неровными камнями мостовой. На широкой, похожей на стол плите, укрытой каменным козырьком, валялась пара листов гофрированного картона — постельные принадлежности какого-то отсутствующего временного обитателя.

Чуть дальше в сторону оконечности полуострова, отмеченной железным фонарным столбом, находилась еще одна лесенка, выводившая на уровень дороги из этой впадины; лесенка была отрезана от серого неба скамейкой из мраморной плиты, уложенной на два разбитых гранитных полумесяца, и Кокрен поймал себя на желании ощутить это укрытие надежным, прочным зданием, но было слишком очевидно, что это место отличается от настоящих древних руин — все грани камней, даже уложенных в кладке рядом, были выщербленными и корявыми. В его голове крутилась строчка из какого-то стихотворения: «Обломками сими подпер я руины свои…»

На каждой полке и на каждой стене торчали из влажной земли толстые водопроводные трубы, их открытые рты загибались горизонтально и выносили на землю гулкий звук морской воды, поднимающейся и падающей в их погребенных шахтах, — низкий звон, похожий на тот, какой возникает, если медленно водить пальцами вверх и вниз по слабо натянутым струнам бас-гитары. Глухое сердцебиение и частое поверхностное дыхание Кокрена, казалось, создавали контрапункт этим звукам, и только несомненное мужество Пламтри, непоколебимо настроенной, несмотря на отчаяние, достичь поставленной цели, и его собственный тошнотворный стыд за то, что он попытался призвать призрак Нины во время эпизода с «Дамой», удерживали его от того, чтобы прыгнуть в холодное море со стороны марины и попытаться доплыть до берега.

Его лицо покрывал холодный пот, и не только из-за того, что несколько минут назад ему пришлось нести холодное мертвое тело. В его памяти вновь и вновь возникал карабин, подпрыгивавший в руках Анжелики и выплевывающий гильзы, и край кирпичной ступеньки, разбитый пулей в пыль, и невидимые в полете осколки — и его трясло от нового, нутряного осознания стремительности, и пуль, и человеческой беспощадности.

Пока Мавранос, Пит и Кокрен тащили тело Скотта Крейна, Анжелика сбегала к машине, принесла свой рюкзак и теперь раскладывала на сырых камнях какие-то ерундовые на вид штучки; помимо мусора, годного разве что для блошиного рынка, который он видел в мотеле минувшей ночью, там оказалась коробка из-под сигар «Упманн», пузырек бензина «Ронсонол» для зажигалок, открытка с эмблемой все того же мотеля «Стар»… Кокрен недоуменно покачал головой.

Мавранос выругался сквозь зубы и хлопнул себя по шее.

— Хиппи-друидов нет, — сказал он, — зато мошкары до фига!

— В этот час здесь, — сказала Анжелика сдавленным голосом, — могут быть только призрачные мухи, las moscas, крохотные духи мертвецов; или мы привезли их с собой, или они тут уже были. Обычно они просто мотаются невидимым облаком, но нынче утром сконденсировались, в сущности, из-за внезапного появления здесь мертвого короля. — Она подняла голову и добавила, нахмурившись: — Постарайтесь не вдыхать их, и если у кого-нибудь есть кровоточащие порезы, прикройте.

— Подержи, Арки, — сказала она, вручая Мавраносу бутылку кенвудского каберне 1975 года. — Откроешь, когда я скажу.

— Ладно, валяй, делай, что положено, — ответил Мавранос, — только постарайся быстрее, ладно? Эти ребята на лодке, наверно, вернутся, а может быть, и их друзья подтянутся.

— Арки, ты совершено прав, — сказала Анжелика, — но для этой процедуры важно, чтобы все присутствующие понимали, что происходит, и были с этим согласны. — И она быстро продолжила, обращаясь ко всем: — Видите ли, мы сейчас проведем нечто вроде обряда почитания мертвых, только задом наперед. Обычно процедура состоит в том, что какого-нибудь парня богато наряжают и закрывают маской (у лулкуми ее называют огунгун), и в него вселяется призрак умершего; это делается для того, чтобы призрак видел похороны, скорбящих людей, цветы и все такое, и как все о нем жалеют — тогда призрак может уйти, спокойно рассеяться, а не болтаться там, где жил, и создавать проблемы близким.

Говоря все это, она положила на камни сигарную коробку и накрыла ее белым льняным платком, а затем поставила сверху стакан, захваченный из мотеля. Вынула из рюкзака бутылку минеральной воды «Эвиан» и пояснила, откручивая пробку: «Это алтарь, boveda espiritual». Налила стакан до половины…

Потом она посмотрела на Пламтри, и в ее зеркальных очках отразилось тускло светящееся серое небо. Кокрен видел под ее распахнутым плащом приклад ружья.

— Обычно это делается так, — все так же быстро продолжала Анжелика, — ставят стакан с какой-нибудь хорошей водой, и каждый немного смачивает руки и виски, как бы в порядке очищения, таким образом почетный гость-призрак будет иметь этакого медиума, на котором можно будет сосредоточиться, но не зациклиться ни на ком из людей. — Она вынула бутылку из-под «Вайлд теки» из рюкзака и вывернула пробку. — Но, — хрипло сказала она, — нам нужен не его призрак, нам нужен он сам. И нам нужно удостовериться, что он действительно закрепился, что сам уход для него немыслим.

Она вылила все еще жидкую кровь, около трех столовых ложек, в воду и накрыла стакан открыткой мотеля «Стар», чтобы туда не добрались призрачные мухи.

— А теперь вам нужно будет это выпить.

Пламтри закусила губу, но кивнула.

— Это должно сработать, — прошептала она, — ну, пожалуйста, пожалуйста, пусть это сработает, пусть сработает. — Ее скулы потемнели от загара, как будто кожа туго натянулась, и Кокрен подумал, что ее руки, наверно, тряслись бы, если бы она не сложила их крепко в этом молитвенном жесте.

Кокрен вспомнил записку, которую оставил Кути, убежавший минувшей ночью. «Я не могу еще раз сделать этого… позволить вытолкнуть меня из моего сознания… я с ума сойду». «Эта женщина, — подумал он, — шесть дней тому назад перенесла электросудорожную терапию. Ее выбили из собственной головы, а после того ее несколько раз выгонял ее ужасный отец… Совсем недавно — на двое с лишним суток, и она вернулась только вчера утром. — Кокрен вспомнил, как она вчера с наигранной бодростью, даже весело, рассказывала: „Козья голова говорила на человеческом языке“… — Но она здесь, и идет на это добровольно. Согласие, а потом…»

Он шагнул к ней, протянул руку и сжал ее ладонь. Не отводя взгляда от стакана с мутно-красной водой на прикрытой тряпочкой сигарной коробке, Пламтри выдернула руку.

— Не обижайся, — чуть слышно сказала она, — наш флоп[10] пошел.

Кокрен отступил назад. Сквозь прерывистый зуд мух он услышал за спиной какое-то слабое постукивание по камню и, обернувшись, увидел, что Мавранос вытряхивает из волос крохотные кубики автомобильного стекла.

— Могу сгонять за кофе и пончиками, — предложил Мавранос.

— Уже почти все готово, — ответила Анжелика.

Она разложила на камнях веточки мирта, полила их бензином для зажигалок, а рядом положила золотую зажигалку «Данхилл» и два серебряных доллара, которые Паук Джо принес в «Солвилль».

Наконец Анжелика выпрямилась, зябко поежилась и локтем задвинула висевший на ремне карабин за спину.

— Ну что ж, Арки, — сказала она, — открывай вино со скелетом. Мы все сейчас выпьем по глоточку, а потом я подожгу мирт. Все это с божьей помощью привлечет внимание Диониса (надеюсь, косвенное внимание), которое даст нам линию прямой видимости в потусторонний мир.

— А потустороннему миру — сюда, к нам, — бесстрастно добавил Мавранос, вворачивая в пробку штопор своего швейцарского армейского ножа.

— Пого! — громко воззвал он к серому небу и с громким щелчком выдернул пробку из бутылки. — Этот-то звук ты, старина, обязан узнать.

Он поднес бутылку к губам и, булькнув два раза, опустил ее и передал Питу Салливану, который тоже отхлебнул из горлышка.

— Пламтри — последняя, — объявила Анжелика, взяв бутылку у мужа и передав ее Кокрену. Гулявший по гавани ветер закидывал ее черные волосы ей в лицо. — И из стакана.

Кокрен поднял холодную бутылку и сделал несколько больших глотков; в это жуткое утро, да еще на пустой желудок одуряющее действие алкоголя показалось ему столь приятным, что он с трудом заставил себя вернуть бутылку, не приложившись к ней как следует.

— Мальчика жажда замучила, — невесело сказала Анжелика. — Но для вас это еще не все. — Она тоже отпила чуть-чуть и, снова наклонившись к своему символическому алтарю, сняла открытку и долила в стакан доверху пурпурного каберне. Потом поставила бутылку, звякнув о камни, взяла стакан, выпрямилась и вручила его Пламтри.

— Пока не пейте, — сказала ей Анжелика. — Вы, — обратилась она к Кокрену, — протяните к воде правую руку, чтобы родимое пятно глядело наружу.

У Кокрена зазвенело в ушах, и он отчетливо ощутил, как под рубашкой, по ребрам, побежала струйка пота.

— Зачем? — прошептал он и мысленно воскликнул: «Не буду!» Он как наяву услышал собственные слова, произнесенные в первый день пребывания в Медицинском центре «Роузкранс»: «Протянув кому-то руку, имеешь все шансы ее лишиться». И вспомнил струю алой крови, хлеставшей из руки, когда он тридцать три года назад сунул ее под секатор, нацелившийся на старый отросток лозы зинфанделя. Он совсем было настроился сказать это «Не буду!» вслух, но Мавранос заговорил раньше.

— Я к твоей девушке никакой привязанности не испытываю, — грубо буркнул он, — но должен признать, что проникся к ней этаким… холодным восхищением. Хоть и не сомневаюсь, что на мое отношение ей плевать. Но то, что она готова сделать… Сомневаюсь, что сам смог бы решиться. Ни у кого из нас язык не повернется сказать, что ему досталась роль более сложная, чем ей.

— Пятно на вашей руке, это же что-то вроде клейма Диониса, — вкрадчиво сказала Анжелика, — разве нет?

«Le Visage dans la Vigne, — думал Кокрен, — лик виноградной лозы».

— Пожалуй, что так, — безнадежно ответил он, и мысленно услышал резкий хруст в кулаке Пламтри, когда она со всей силы ударила по окровавленному линолеуму на полу дурдома, после того как он сломал нос Лонг-Джону Бичу. Сквозь сжатые до боли зубы он набрал полную грудь холодного морского воздуха и толчками, сотрясаясь всем телом, выдохнул его.

— Ладно. Я… с вами.

Он медленно поднял правую руку, повернув ладонь.

— Ладно… — эхом отозвалась Анжелика и обратилась уже к Пламтри. — А теперь, когда я подожгу мирт, ты, — Анжелика внезапно изменила манеру разговора с ней, — позовешь Скотта Крейна… Что поделать, но ты же знаешь, девочка, что сама в это вляпалась, так что, как мне тебя ни жаль… зови Скотта Крейна и выпей. — Она резко тряхнула головой, указала на стакан с ржаво-красной жидкостью в руке Пламтри и закончила шепотом: — Это.

Кокрен вдруг заметил, что конек ниши двускатной крыши и верх мраморной лестницы засветились холодным розовым рассветным светом. Мавранос встал на цыпочки и посмотрел на лежавший за его спиной полуостров.

— Солнце всходит, — сказал он, — над Форт-Мейсоном.

— Возьми инструмент, — приказала Анжелика, — и вынь гарпун из его горла.

Мавранос сглотнул комок в горле, да так, что кадык ощутимо дернулся, но кивнул с непроницаемым выражением лица.

— С удовольствием. — Он вынул из кармана пассатижи и опустился на колени у тела Скотта Крейна спиной ко всем остальным. Кокрен видел, как напряглись его плечи под джинсовой курткой; вскоре он выпрямился, держа в вытянутой, чуть подрагивающей руке пассатижи, в которых была зажата трезубая окровавленная головка гарпуна.

— Можно выбросить это в океан? — хрипло спросил он.

— Нужно, — ответила Анжелика, кивнув и не глядя на обрезок оружия.

Мавранос отвел правую руку за спину и резко выбросил вперед, как будто забрасывал удочку, в последнее мгновение раскрыв пассатижи. Окровавленная металлическая вилка перевернулась в воздухе, сверкнув на мгновение в горизонтальных солнечных лучах, и исчезла под волнами.

Кокрен снова посмотрел на тело Скотта Крейна. На темной бороде блестело пятно свежей алой крови, но бледное, прорезанное морщинами лицо оставалось таким же безмятежным и величественным, как прежде, и он напомнил себе, что в данное время Скотт не способен ощущать боль.

Два серебряных доллара лежали на камнях возле босых ног Скотта.

— Разве их не нужно положить на глаза? — спросил Кокрен.

— Нет, — резко отозвалась Анжелика. — Это его плата за проезд туда. А нам нужно, чтобы он вернулся.

«Тогда зачем они вообще здесь нужны?» — сердито подумал Кокрен. Его вытянутая вперед рука уже начала уставать.

Анжелика наклонилась, подняла веточки мирта и золотую зажигалку, откинула крышку и чиркнула кремнем. Веточки сразу же занялись почти невидимым пламенем; до Кокрена долетел ладанный запах дыма.

Анжелика кивнула Пламтри.

Пламтри повернулась к уже игравшей бликами серой воде, подняла стакан и приостановилась.

— И даже не Валори? — чуть слышно спросила она, явно не обращаясь ни к кому из присутствовавших. — Это моя чаша?

Кокрен, стоявший сбоку от нее с неуклюже поднятой рукой, видел, как по щеке девушки побежали слезы, выбитые ветром из глаз.

Скотт Крейн! — громко выкрикнула она волнам и светящемуся туману. — Я знаю, ты (чтоб тебя!) меня слышишь! Войди в меня, в тело твоей убийцы! — И она поднесла стакан к губам и выпила все до дна тремя судорожными глотками.

С барабанным грохотом, похожим на звук лесного пожара, на полуостров обрушился внезапный, взметнувший фонтанчики брызг, ливень, слившийся в единый ковер на камнях и покрывший рябью поверхность моря. Стремительно надвинувшуюся завесу летящей воды озарили две белые вспышки молний, и в мраморных стенах раскатился настолько мощный удар грома, что Кокрен с трудом удержался на ногах.

Волосы Пламтри сразу промокли и легли извивающимися, как змеи, прядями; она запрокинула голову и выкрикнула три слога яростного хохота.

— Запек в пирог пирожник две дюжины дроздов! — проревел из ее открытого рта голос Омара Салвоя. — Когда пирог поставили и стали резать вдоль, то все дрозды запели: «Да здравствует король!»

Кокрен все же потерял равновесие и, извернувшись, упал на четвереньки, больно ударившись о камни локтями и коленями.

Останки Скотта Крейна оказались в каких-то паре футов от его лица. Теперь из воротника рубашки торчал голый серый череп, промокшая ткань облепила выпирающие ребра, живот исчез вовсе, а вместо кистей рук оказались длинные и тонкие серые косточки.

Пламтри отвернулась от моря, и даже сквозь сгустившийся сумрак и пляшущие перед глазами после молнии блики Кокрен разглядел блеск ее оскаленных зубов и понял, что это Омар Салвой, отец Пламтри. И похоже, он глядел прямо на Кокрена.

Мама! — взвыл Кокрен, и хотя он всего лишь пытался включить эффект «кто за Дамой», крик, к его великому изумлению, пробудил в его душе детский страх оказаться безнадежно потерянным и сделаться жертвой чудовищ, и он порадовался, что дождь замаскировал слезы, брызнувшие из его глаз. И скорее для того, чтобы поддержать самоуважение, нежели с надеждой на результат, он снова крикнул: — Мама Дженис!

Возможно, это сработало — во всяком случае, фигура, которую именовали Пламтри, позволила Мавраносу оттащить себя вверх по лестнице, а Анжелика уже сидела на корточках по другую сторону одетого скелета, торопливо складывая костяные руки и ноги.

Анжелика посмотрела на него поверх выпирающей грудины скелета, прикрытой мокрой рубашкой.

— Заберите бутылку из-под виски! — приказала она.

Кокрен кивнул, прополз, не вставая на ноги, по камням и схватил пинтовую бутылку за миг до того, как Пит Салливан подхватил его под мышки и вздернул на ноги. Кокрен при этом чуть не уронил бутылку, которая оказалась горячей, словно из нее только что вылили кипящий кофе, и тут же сунул ее в карман ветровки.

Сквозь густую завесу дождя руины озарила еще одна молния, за ней немедленно последовал раскат грома, и ветер взъерошил мокрые волосы на затылке Кокрена.

С неба вдруг посыпались какие-то мешки, с чавканьем шлепавшиеся на камни вокруг них; едва он успел присмотреться, как Пит поволок его через замощенный полукруг, но он все же заметил, что это были мертвые чайки. Сквозь грохот ливня, барабанящего по камням, он теперь слышал жуткие завывания и рык, вырывавшиеся из пастей глубоко уходивших под землю труб.

Они с Питом поднялись вслед за Анжеликой по скользким ступеням к успевшей раскиснуть дороге, и — после того как Анжелика бесцеремонно свалила охапку тряпья и костей в открытый багажник пикапа Мавраноса — все забрались в машину через боковые двери и уселись, сбросив с сидений обертки от гамбургеров из «Макдоналдса» и прочий хлам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Книга вторая. Различные напитки
Из серии: Fanzon. Большая фантастика

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Последние дни. Том 2 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Здесь и далее перевод Е. Бируковой.

2

Не испытывал уважения к вину (фр.).

3

Важные даты (фр.).

4

Крю — пятиуровневая классификация французских виноградников по качеству продукции.

5

Не говорю по-французски (смесь исп. и фр.).

6

Марка консервов для собак.

7

Перевод Т. Гнедича.

8

Бюро по вопросам продажи алкоголя, табачных изделий и оружия (Bureau of Alcohol, Tobacco and Firearms — ATF или BATF).

9

Персонаж комиксов, пародия на Зорро.

10

От англ. «flop» — второй круг торговли в покере, после сдачи трех карт в открытую в центр стола.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я