Белокнижье. Собрание сочинений в 4-х томах. Том 1

Терентiй Травнiкъ

Белокнижье – собрание поэтического творчества Терентiя Травнiка в четырех томах. В поэзии, представленной этим изданием, выделяется несколько главных тем – это философско-богословская тема, лирика о природе, размышления о личном, о слове, языке, литературе, а также стихи-рисунки, стихи-портреты, стихи и сказки для детей. Такое богатое разнообразие поэтических работ автора рассчитано на большую читательскую аудиторию любого возраста, где каждый обретает произведение близкое его душе.

Оглавление

Иллюстратор Демьян Михайлович Утенков

© Терентiй Травнiкъ, 2017

© Демьян Михайлович Утенков, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4485-0507-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

…Рвутся к жизни

упрямо растущие крылья!

И неважно уже

на какой из дорог,

В чьём жилище родиться

стихи поспешили,

Ведь стихам всё равно — в нищете ль,

в изобилье —

Где и как подойдёт их неведомый срок…

Лара Чернышева

«Веры тонкая свеча — у меня в руке…»

Творчество Терентiя Травнiка, как всякого настоящего мастера, — это прежде всего создание собственного мира — мира не копирующего, а продолжающего, изучающего и дополняющего наше бытие. Да, этот мир похож на наш, а как же иначе: в нем те же и земля, и небо, поиски и потери, печали, любовь, вера… И в то же время он во многом иной, он — поэтический, он, можно сказать в нашем случае, — «травниковский». Порой более реалистичный, чем сама жизнь, ибо он увиденный, отмытый и донесенный до нас талантом, даром поэтического слова. В нем звучит непреходящее настоящее, в нем каждая строка и рифма выстраданы, пропущены через душу и сердце самого поэта.

Первое знакомство со стихами Терентiя Травнiка напоминает волшебство, чем-то схожее с печатанием фотографии. Читаешь его строки — и воображение само, безо всяких усилий, начинает «проявлять» этот новый, запечатленный душой автора мир. Созданные им образы с каждой секундой становятся все ярче, резче и насыщенней. Еще немного, еще несколько строк — и… вы полностью погружаетесь в иную, но хорошо знакомую реальность, а потом… А потом остаетесь в ней навсегда. Так приходят в нашу жизнь любимые артисты, художники, композиторы, так и в моей жизни появился поэт Терентiй Травнiкъ, о творчестве которого все мое дальнейшее повествование.

Терентiй Травнiкъ (Игорь Аркадьевич Алексеев) родился в Москве в июне 1964 года в родильном доме им. Г. Л. Грауэрмана, здание которого и по сей день находится на Новом Арбате. Все свое детство и юность он прожил вместе с родителями в «старой» Москве, неподалеку от ул. Плющиха, а точнее — на Ростовской набережной, в доме, который еще долго, аж до начала 90-х стоял на высоком левобережье Москва-реки, — доме, известном в истории как дом фабриканта Сушкина П. И., или проще — Сушкин дом, что на Мухиной горе.

Его отец, Аркадий Павлович Алексеев, родился и вырос на Плющихе, в годы ВОВ был определен в Свердловское суворовское военное училище, по окончании учебы служил в армии, а позже, уйдя в отставку, работал инженером-конструктором в КБ Томилинского завода и играл в любительском джазовом оркестре.

Людмила Георгиевна Алексеева (Филимонова), мать Терентiя, родилась в Москве и жила со своими родителями Георгием Григорьевичем и Марией Васильевной в этом же доме. По окончании школы училась на юридическом факультете Московского университета им. М. В. Ломоносова.

Затем работала прокурором отдела в прокуратуре Московской области, а позже была избрана судьей Московского областного суда. Ныне она заслуженный юрист Российской Федерации.

Как вспоминает сам поэт, «первые строчки, похожие на стихи» он сочинил в четыре года. Они сохранились, и свой рассказ о Травнiке я, пожалуй, начну с цитаты «похожих на стихи» строк:

Чайка над морем —

Лихо порхает,

Ой, как смеется

Мальчик Ваня…

Листок с написанным кривыми печатными буквами (с ошибками) четверостишием сохранила мама будущего поэта и вместе с его детскими пинетками подарила ему на… сорокалетие со словами: «Пришло время пойти и дописать стихотворение…» Казалось бы, это всего лишь шутка, но года через три ее слова, действительно, сбылись и он — пошел…

Да так пошел, что из него буквально «полились» стихи — десятки и сотни четверостиший.

В 2007 году были изданы сразу три книги Травнiка: «Cirqulleum», «Graffoslove» и книга стихов-песен «Сушкин дом на Мухиной горе».

В 2008 году в свет выходят еще несколько поэтических сборников. Прежде всего — это прекрасно изданная книга, плод совместного творчества Травнiка со своим близким другом, замечательным московским графиком Александром Моисеевичем Хасминским, и, чуть позже, такие книги, как «Светец» — к пятидесятилетию освящения храма Святителя Николая в Бирюлево, книга, посвященная друзьям поэта — «Апреллиада» и, наконец, книга, проиллюстрированная акварелями самого поэта, а надо сказать, что он еще и хороший художник, «Тихий свет» — поэтическое путешествие по православной Москве.

Вот и вспомнилась мне эта история с первым стихотворением, подаренным ему мамой, вот и появилась у Терентiя тропинка в удивительный мир словотворчества. Вслед за выходом книги была написана песня, где на музыку было положено стихотворение — воспоминание о той самой «чайке». Эта песня вошла в его музыкальный альбом «Три желудя на Плющихе». Поясню: не один десяток лет Травнiкъ пишет песни и исполняет их под гитару. В этом альбоме песня представлена под названием «Бумажная чайка».

И, сделанный неважно,

Летит вперед отважно

Мой голубок бумажный,

Мой белый самолет.

И знаю я, что вскоре

Он станет чайкой в море,

И где-то мальчик Ваня

Ее в песке найдет.

Он принесет ее домой,

И станет чайка вновь живой,

А утром, когда солнце встанет,

вспенив море,

Он к сердцу белую прижмет,

Тайком на берег отнесет

И выпустит опять её на волю…

Конечно, Травнiкъ и раньше писал стихи, хотя никогда не называл свое творчество «поэзией». Стихов было немало, были и поэмы, и пьесы в стихах, но что-то его сдерживало от отождествления себя с поэтами. Теперь, познакомившись с ним, я понимаю, что скорее всего это была некая врожденная скромность, нежели неуверенность в своих произведениях. К тому же тогда стихи были всего лишь частью его столь многообразного, сложного, многослойного мира, где умещались, боролись, вытесняли и дополняли друг друга краски, ноты, звуки, цветные и музыкальные образы. А поэзия… Поэзия в это время зрела в нем, ждала своего часа, накапливалась, искала выхода, грозила вырваться наружу и захлестнуть с головой. Он не говорил друзьям о своих стихах, считал, что просто делает «поэтические этюды, экспериментирует», что настоящая поэзия — это очень серьезно, это «действительно вершина творческой реализации, до которой надо идти дорогой длиной в жизнь».

Со слов самого Терентiя, с русским языком в школе будущий поэт дружил неохотно, но, неожиданно для самого себя, в четвертом классе вдруг стал, как с улыбкой он мне признался, «временным отличником по русскому, как будто что-то услышал в себе и мгновенно понял и правила, и красоту языка». Травнiкъ вспоминает: « Я хорошо помню это замечательное время осознания». Позже он все-таки повернул к более любимым им точным предметам, и русский язык надолго «сдулся» до твердой четверки в четвертях.

«Так и осталась, — говорит он, — за сочинение дробь в пять четвертей, правда иногда сползающая до двух… четвертей. Так, например, в восьмом классе, когда я написал сочинение на всю тетрадь, а это двенадцать листов, и раскрыл тему по-своему, проэкспериментировал — воспел Илью Обломова как положительного героя, то заработал и того меньше, а именно два, деленное на два. Опыт провалился полностью. На мой вопрос к учительнице, почему „два“ за грамотность, где все тянуло на четверку, она спокойно пояснила: „Писать надо, Алексеев, как учат в школе, умничать потом будешь“. Теперь бы я с ней не спорил, а тогда возмущался, но все равно не возражал открыто. А это ведь была четвертная районная работа. Потом, помню, это долго обсуждалось в нашем классе. Я тогда был одним из лучших учеников в классе».

Еще в студенческие годы у Травнiка вышли малыми тиражами такие сборники стихов, как «Неопубликашки» (1983), «Крик в Никуда» (1987), «Четверть века» и другие, но это были скорее сборники песен, написанных им для своей группы «Ноевъ Ковчегъ», созданной в 1979 году. В свое время Терентiй учился в музыкальной школе по классу фортепиано.

Много позже, в 1990 году, крестный отец Терентiя, его близкий друг и учитель, ныне покойный Михаил Леонидович Курганов, философ, поэт и публицист, предрек Травнiку в одном из посвященных и подаренных ему стихотворений время начала поэтического взлета.

Пророчество сбылось год в год.

В своей книге «Апреллиада», вышедшей из печати в 2007 году, в стихотворении, посвященном Курганову М. Л. «Учитель Молоко» (а именно так звал Терентiй своего друга: как он мне объяснил — по первым буквам, написанным через букву «о»), он напишет, вспоминая это:

Меня учил он мыслить сердцем,

А ум мой называл он школяром,

Не позволял топтаться мне на месте

И мысли путал, завязав узлом.

И я вгрызался в тот гордиев узел…

Но вот однажды, протянув мне меч,

Сказал он: «Слаб клинок для сечи…

но скоро будет резать — твоя речь.

Ты будешь голосом лечить

сердце людские.

И ровно через восемнадцать лет —

Зачавшийся сегодня в моей силе —

Взойдет на свет еще один поэт.

Для Травнiка поэзия — это облачение в слово всего, что нас окружает. Как? Откуда берутся подобные стихи — он и сам вряд ли ответит на этот вопрос. Вероятно, эти стихи, как он сам заметил в нашей беседе, «случаются» или «приключаются, второе чаще». Как будто « кто-то во мне говорит, а я слышу и отвечаю, позже записываю их и потом особенно не правлю, так, разве что совсем немногое». Да и он сам удивляется, откуда появляются эти строки, — «мне всегда было интересно, откуда во мне возникает музыка, изображение, строка. Теперь я понимаю, что это прочувствованное и воссозданное переживание Божественной красоты. И чем больше ты подготовлен, тем ярче и выразительнее ты переводишь ее на язык человека с прекрасного и вдохновенного языка Творца».

Когда опыт души накапливается, то, смешиваясь с сердечной природой, он прорастает для поэта словом. Чем сильнее резонанс с сердцем, тем более вероятность правильной строки и рифмы.

Стихотворение для поэта — это не просто, по его же словам, «концентрированная проза», но и огромная ответственность за сказанное, это как «меткий выстрел навскидку». «Иногда, — делится он со мной, — мне кажется, что все стихотворение написано ради одной строчки, одного мгновения, одного вздоха. Это необыкновенное ощущение в душе. Эту строчку надо найти, почувствовать в стихе.

Она есть в каждом хорошем произведении. Это как кнопка, как звоночек — найдете и произносите, произносите, и тогда стихотворение откроется, как занавес, как ворота, как просто дверь, и вы войдете и увидите много больше, чем прочитали. Просто вы войдете в себя, в свое сердце таким образом».

Удивительно, но он почти не работает над стихом, черновик — уже чистовик. Иногда может убрать слово, переставить, но никогда не меняет мысль, тем более изначальный замысел стиха, увиденный и прочувствованный им в первой строке.

Хорошие стихи — это либо дар, либо награда за наработанный жизненный опыт, но все равно поэтом они чаще ощущаются как «незаслуженные, нежданные, нечаянные». Он добавляет, что это «еще и муки, когда уже не можешь не писать, когда стихи застигают врасплох, просто являются из ниоткуда и стучатся, стучатся, стучатся. Ты бегаешь, ищешь ключи, дергаешь за ручку, пытаешься открыть, просишь подождать, наконец открываешь тетрадь, а там… только записка — мол, заходили и не дождались, извини».

Поэтому ему приходилось писать на песке, на глине и даже гвоздем на кирпичах. Иногда он наговаривал их на диктофон… И все потому, что отказать слову было невозможно, нельзя этого делать, тем более в поэтической строке, такой неповторимой и почти неуловимой. Она «не приходит дважды, ибо она отражает миг, именно мгновение жизни, мгновение, которое невозможно «остановить», и здесь важно его удержать, запечатлеть и сохранить в первой строке.

Стихотворение будет потом, будет позже, но сейчас только строка, зачатие и ритм, только состояние, зародыш и только жизнь, жизнь и жизнь».

Природа стихосложения таинственна и непостижима, непостижима именно тогда, когда это настоящие стихи, а не зарифмованные мысли и рассуждения. Как считает Терентiй, «… каждый стих читается и… читается, а вот от настоящего слова, помещенного в нем, тебя всего трясет, и здесь неважно, сочинил ты его, прочитал у кого-то или просто услышал мельком.

Это как свободное падение, а точнее… свободный взлет, и ошибиться в ощущениях здесь просто невозможно».

Быть поэтом — это миссия, это непростая миссия везде, а в России тем более.

Дело в том, что поэзия — это благодарение, благодарение человека Богу за даренное слово, благодарение словом, Слову через слово. Ответственность колоссальная. За каждое «праздное слово» будем отвечать, а уж за «поэтическипраздное» — вдвойне.

Травнiкъ понимает, насколько это серьезно — говорить с людьми на языке поэтическом, на языке «строфы, сошедшей из сердца». Отсюда не только радости, но и искушения, трудности и печали в жизни, как это нередко бывает в судьбе истинного поэта.

Поэтическое слово — это и ноша, которую нельзя просто бросить: она не за плечами, она на сердце, к тому же за «каждое суетное, поверхностное слово тебя рано или поздно настигает печаль — и это творческая данность».

Стихи — это боль,

Стихи — это боль-но,

Но все-таки

хочется их создавать.

Писать стихи — это призвание, а быть поэтом — это не только непростой труд, но и подчас «жизненный крест».

Пишу стихи до слез, до плача,

Иначе не могу писать.

Терентiй убежден, что «в своем поэтическом состоянии нужно соответствовать гармонии мироздания, а иначе вся эта неточность будет заметна даже в знаках препинания». Надо стараться писать только о пережитом и прочувствованном.

Может, поэтому Травнiкъ не считает поэзией зарифмованную сатиру и иронию, пошлость, грубость, равно как и притворство.

Не всем, кто рифмует, по силам стихи,

Грызть камень не каждый возьмется…

Поэтическое сознание — это постоянные перегрузки. «Поток входит сильный, а «биология» тормозит, вот и сгорают словотворцы», — поясняет он. Но это не фатально. Как только ты понимаешь, что каждое твое слово звучит, воспевая Человека, звучит во славу Божию, то ноша заметно облегчается».

Что говорить, любое творчество — дело нелегкое, но поэзия особенно. Компромисс в ней неуместен. Именно поэтому она в своей глубинной природе — тотальна. Соединяясь с ней, надо знать и понимать, на что ты идешь. И первый показатель правильности выбранного пути — это не только усталость, но и слухи, сплетни и зависть. Увы, но это всегда сопутствует живому слову поэта.

Коснутся поэта хула с клеветой,

Его обрекут на изгнанье,

Но вскоре он в небе звездой путевой

Взойдет, вопреки ожиданьям…

Общаюсь с Терентiем, слушаю его рассказы о творчестве, замечаю, что он мастер устного изложения, мастер рассказа, прекрасно владеет искусством риторики, держит паузу, слышит собеседника и дает ему выразиться. Несмотря на это, я постоянно задаю себе один и тот же вопрос: «Почему? Почему одиночество? Там, где внимание людей, читатели, встречи, — и вдруг одиночество, это маркесовское «одиночество среди людей». Неужели оно аксиоматично для творчества, и в частности — для поэзии? Ведь поэт явственно ощущает Божественное присутствие, но это, видимо, совсем иное, а в миру — одиночество, и иногда даже слишком острое.

«Люди не спасают от него, это экзистенциальное состояние, нажитое собственным поиском, и связано оно только с тобой и больше ни с кем, — отзывается вслед моим размышлениям Травнiкъ. — Вероятно, это результат скорости мысли, наработанной на фоне поэтического восприятия жизни, когда ты наблюдаешь за происходящим вокруг тебя. Когда ты творишь, то все случается быстрее и быстрее, даже мгновеннее, я бы сказал…

Видимо, у поэта эта скорость значительно больше, чем у большинства людей. Вот разбежался, побежал и остался впереди всех… в одиночестве. Назад невозможно, просто нет дороги, да если и была бы, то, думаю, не всякий ею бы воспользовался».

Есть горе от ума, а здесь горе от возможностей и чувствования, хотя различительная грань весьма тонка и прозрачна. Отсюда эта вечная историческая «непонятость», о которой так часто говорят творческие люди. Правда, иногда это манерное, но в большинстве своем так оно и есть…

Но лучше, когда все-таки одиночество вытеснится уединением, и тогда это уже счастье, тогда, вероятно, и создается самое лучшее в творчестве.

«Я не одинок, — говорит Терентiй, — но творю в затворе, взаперти. Хотя нередко и случается, что в этом механизме что-то ломается, и вот тогда действительно подвывающим сквозняком вползает в меня одиночество, я остро чувствую его, и прежде всего это одиночество от самого себя. Думаю, это состояние знакомо многим, кто что-то ищет в себе, живя на этой земле, и объяснить его в двух словах нелегко».

А вот писать о природе — это для поэта как жить полной жизнью. Это то, что всегда «и ново, и вечно». Поэт признается, что «отдыхает, когда словом касается этой темы». «Всегда зачитывался стихами Есенина, Бунина, Тютчева — допоздна, до дыр, до корешка зачитывался… Любуюсь, любуюсь их словотворчеством, их видением и чувствованием красоты нашей родной природы. Они все ее мне дарят в своих стихах, так просто и так много сразу», — пишет он в одном из писем к Сергею Хворину, литературному критику из Нижнего Новгорода.

И псевдоним «Травнiкъ», конечно же, не случаен, и буква «i» — тоже, и твердый знак в конце — не только правило грамматики в данном случае, а еще и намеренный символ. Когда-то давно «травником» его звали друзья — художники и музыканты. Видимо, потому, что он увлекался изготовлением несложных гербариев: собирал, сушил, клеил на лист и писал к ним причудливые комментарии. Позже стал ездить за травами по всей России. В детстве немного учился этому занятию у ныне покойной травницы — Александры Ильиничны Орловой. В детстве каждое лето Игорь жил на даче в Софрино с мамой близкого друга своего отца, Владимира Семеновича Орлова. Так вот, баба Шура, так ее все называли, брала его по утрам с собой за травами, которые ей были нужны для лечения. Вставали рано-рано, шли в лес, а там, собирая, она ему и рассказывала о них.

«Мне было интересно все, и запоминал я мгновенно. Баба Шура плохо видела, и мне доставляло особое удовольствие находить для нее всякие травки и быстро приносить, пока она еще собирала в мешок хвою-перегной для своего огорода. Но больше мне все-таки нравилось просто гулять, а ходили мы, надо сказать, далеко и надолго», — пишет он в своем дневнике. Она и стала первой травницей в его жизни и научила различать и находить многие травы. Но, пожалуй, самое главное то, что она заложила «первый кирпич» в фундамент не только его творческого имени, но и всего дальнейшего мировоззрения, вплоть до осознанного вегетарианства и «особого, почтительного» отношения к зеленому цвету в гамме его картин, в домашнем интерьере и в одежде. «Это очень здоровый, миролюбивый цвет. Цвет сердца, я это очень чувствую», — дополняет он.

Уже позже он проведет много лет в путешествиях по России, исходит деревни и села, где соберет знахарский фольклор.

В 1999 году Травнiкъ заканчивает большой труд об этом и пишет на эту тему книгу «Разнотравье». Она готовится к выходу в свет как раз в это время, когда я работаю над статьей. Думаю, что в этом году многим удастся познакомиться с новой работой Травнiка.

Терентiемъ Травнiкомъ Игорь стал после принятия таинства святого крещения. По святцам это происходило как раз в день памяти Св. муч. Терентия. Игорь испросил благословение на свое творческое имя у протоиерея Алексия Бойкова, который и совершил таинство. Так появился в мире поэт, художник и музыкант Терентiй Травнiкъ, или — «травотрущий», как он сам себя иногда именует. «Это что-то вроде кнута и пряника, — уточняет он, — Травнiкъ — мягкий, а Терентiй — жесткий и перетирающий». С 1990 года он начинает писать картины, книги и музыку уже под этим именем, официально зарегистрированным в Палате по авторским правам при ЮНЕСКО.

В творчестве Травнiка выделяется несколько главных тем, которые отражены в его в поэзии, прозе и даже… в музыке. Это философско-богословская тема, лирика о природе, размышления о личном, о слове, языке, литературе, а также стихи-рисунки, стихи-портреты, стихи и сказки для детей. Тема природы, конечно же, занимает немалое место в любом из видов его творчества.

Часто он «рисует» словом, как будто красками, свои стихи, — напомню, что он еще и талантливый живописец, и это особенно заметно в строчках о природе — его слова, как яркие крупные мазки, размашисто и эскизно набрасывают пейзаж, точно и зримо вылепливают деревья, тонко прописывают передний план, играют светом и тенью. Это эксперимент на грани разных искусств, поэт словно пишет словом картину — сочно, пастозно, смешивая краски на палитре страницы, и мы видим его охру, сепию, белила или изумруд в рифме и ритме. «Я — живословец и буквомуз, пишу стихи по нотам и без нот, рисую их также, только реже, а когда пишу картины или музыку, то читаю им стихи, преимущественно классиков…» — пишет он летом 1999 года своей двоюродной сестре Елене в Санкт-Петербург.

К природе у поэта почтительное отношение, а он, улыбаясь мне, добавляет — «еще и почитательное, я всем советую почитать ее книги. Не оторвешься…» Травнiкъ бесконечно влюблен в нее. Влюблен весь до капельки. «Сколько дорог мною исхожено, сколько тропинок я изучил, но все равно будто и не был нигде, так велика Россия, так велика моя Родина», — с волнением отвечает он в одном из своих писем Андрею Ивановичу Корневу, своему учителю рисования.

Россия росами свежа, —

босая, может, оттого,

Что травы, травы и луга

и в росах вся…

Я россиянин от полей,

от рос закатных и рассветных.

Учу я с детства наизусть

Твою Россию, мою… Русь

«Если история и события на Руси уходят и приходят, то ее овраги, долы и поля, леса и реки живут в вечности, и, обращаясь к ним, проваливаешься с ними в это безвременье», — напишет он позже в своей статье «Зримое золото полей», посвященной творчеству своего друга — художника Юрия Чевелихина. Что характерно, Травнiку удалось избежать скучной описательности при создании образа природы, как это часто случалось с поэтами-пейзажистами.

У него особая, анимистическая поэзия. «Я Велимира Хлеб отведал — вкусён до жути Велимир», — пишет он своей сестре в Петербург.

В своих стихах Травнiкъ говорит с природой, ее очеловечивает, одухотворяет, часто явления природы становятся живыми персонажами, действующими лицами, иногда даже пишутся им с заглавной буквы: Осень, Рябина, Метель, Земля. У них свой характер, тонко подмеченные манеры, свои взаимоотношения. Поэт разговаривает с природой, словно хочет услышать от нее какую-то тайну, разгадать ее секрет — и ведь разгадывает.

«Мне интересно ее (природу) так услышать, как было бы для меня самого неожиданно. Нет, я не ищу оригинальности, просто обнимаю ее словом своей души, кладу голову ей на плечо и засыпаю… засыпаю… — стихами», — пишет он Хелене Квочек, польской журналистке, которая неоднократно, будучи в России, брала у него интервью.

Прежде всего Травнiкъ видит природу в слове, а слово одухотворяет через природу. Все, кто мало-мальски знаком с творчеством Травнiка, замечают его особое отношение к слову, он и в этом оригинален и неповторим. Не просто строчки, не просто рифмы, а сами слова часто рождаются на глазах у изумленного зрителя. Поэт смело экспериментирует со словоформами, вплетая их в задуманный узор, и, если нет нужного слова в русском языке, оно должно немедленно родиться, «замешаться на палитре листа и мазнуться в строчке», если оно не хочет склоняться по правилам, значит, ему тесно в этих правилах и оно вырывается на волю. Потому и нескучно, потому и привлекает — неординарностью мысли, точностью, меткостью.

Макаю в тучи, пишу на бумаге

Чернильной грозою, дождливыми буквами

Все в той же обычной, школярской тетради,

Промокшей под лирикой и под науками…

«Еще я заметил вот что: даже если и пишу печально о природе, то все равно не так, как о наших житейских делах. В природе все возвышеннее и все оправдано. В ней скорбь высока и радость не резка. В ней всем и всему для поэта есть место…» — отвечал он своими стихами в письмах к другу, художнику Вадиму Овсянникову.

В ответ получал прекрасные письма-размышления о живописи и о месте художника в истории от знаменитого ныне мастера колористики — художника Вадима Геннадьевича Овсянникова.

Осенняя палитра под ногами.

Размазываю краску по холсту

Я шарканьем по листьям сапогами —

Вот так свои полотна и пишу.

Природа — неисчерпаемая тема для творческого человека, особенно для такого многогранного, откликающегося на события и звуком, и словом, и цветом, как Терентiй. Он рисует природу, у него много и музыки, написанной о ней и для… нее.

Есть музыкальные композиции о травах и цветах, миниатюры для гитары с названиями «Календула», «Ромашка», также знаменитые «травниковские» Арборианские симфонические концерты, каждый из которых посвящен определенному дереву, — всего двадцать два произведения. Еще есть музыка для вегетарианцев, музыка кустов, семян и цветов, но это уже совсем другая история.

Я же пишу о Травнiке — поэте… или о поэте Травнiке — как кому будет угодно.

Когда не пишется, а хочется писать,

То я иду с тетрадию на волю.

А как на воле можно не писать?

Как можно не летать по ветру в поле!?

Сторонушка, я пью тебя захлёбно.

За строчкой строчку с нового листа.

И если суждено прослыть мне звездным,

Твоя в том виновата красота…

Ее — до золота застенчивая осень,

Ее — до хруста снежная зима,

Ее весной разбуженная сочность

И лето красное — для красного словца.

«Обречена страна на смерть,

Где детства нет и старость нища…»

С точки зрения Травника-поэта, есть два основополагающих социальных понятия в обществе — детство и старость. Собственно, это неминуемые реалии бытия. Начало и конец, места, вехи или отметины в нашей жизни, нуждающиеся в особом, человечном понимании.

«Детство требует от среднего возраста воспитания, а старость — уважения», — пишет он в своей работе «Белый уголь, черный снег». Безусловно, и то и другое нуждается в поддержке, в единстве с государственной идеологией и мировоззрением. Как бы ни развивалось общество в интеллектуальном и экономическом плане, если в нем нет того, о чем написано в этих строчках, оно рано или поздно обречено на вырождение, и в итоге — на вымирание.

«Забота об этом и есть духовное проявление в культуре развития государства. Мне кажется, что только тогда можно говорить о правильном развитии общества. Скажу сразу, эта строчка из моего стихотворения — не лозунг и не призыв, а мое многолетнее личное восприятие и понимание этого, выраженное в поэтической форме. Трагично? — Конечно. Фатально? — Не думаю… — говорит Терентiй и далее продолжает: — Это, на мой взгляд, тупик, но все-таки имеющий возможность выхода. Он затяжной в этой трудности, но с этим можно и нужно справиться человекам, чтобы остаться людьми. Но если подобная тенденция сохраняется на протяжении поколений, то это крайне серьезно, и инволюция рано или поздно может начаться. Сначала это выразится в государственной депрессии и личностном цинизме, а позже и в гражданских конфликтах и в финале — в упадничестве. Это может не только привести к смене строя или распаду государственной системы, как уже бывало в истории, но и подойти вплотную к бездне вырождения цивилизации».

Важное место в жизни Травнiка занимает его религиозное миропонимание.

Все, что происходит в его жизни, да и в его творческой жизни, в той или иной степени связано с церковью. В начале 90-х он работал в Православной гимназии, просто помогал ее строить, какое-то время был художником-консультантом в ней. Ездил на реставрацию многих храмов и монастырей по всей России.

Изучил для себя литургику, старославянский язык, церковное предание и святоотеческое наследие. «Это же корни наши. Стебельки мы каждый день видим, а вот корешок увидеть — это в радость. Без него я не живу, а „сеносоломею“, да и только», — поясняет он в письме к сестре. Духовный поиск ставится им во главу угла и настолько глубоко его привлекает, что он многие годы ведет дневники-рассуждения, снимает документальное кино и создает большую коллекцию фотографий на православную тему. Нередко ему доводилось быть трудником, а то и послушание какое исполнять. То на клиросе пел, то в свечном ящике работал, то чтецом, то келарем, но чаще все же реставрировал иконы.

«С 1993 года особой, удивительной веточкой-ветвью в моей жизни проросла история, связанная с подмосковным селом Мелиховом, где находится усадьба великого русского писателя А. П. Чехова. Так уж было Господу угодно, но старый храм Рождества Христова, который стоял на краю села, сгорел, и на пепелище пришел новый батюшка, отец Вадим — Вадим Овсянников, мой добрый и старинный друг (еще с первого ВУЗа) и прекрасный художник. Так вот и началась наша удивительная эта история. А началась она со строительства нового храма на месте сгоревшего. Вместе со мной туда ездили мои друзья и знакомые. Прекрасное время, прекрасное место, прекрасные люди, — пишет он в дневнике. — Я веду летопись этих лет: снимаю кино, фотографирую всю историю возрождения Рождественской церкви, когда-то запечатленной еще в этюдах так любимого мною Исаака Ильича Левитана. Все это сохраняю в своих архивах. Благодатно — на моих глазах эту землю впервые в истории посетил архиепископ Можайский Владыко Григорий. Вот так рядом с нами пишется и происходит русская история. Не представляете даже, как она близко. И не в учебниках и газетах, а в нашей каждодневности и настолько рядом, что даже руку не надо протягивать. Просто заходи и будь в ней».

Будучи в сердечной дружбе со многими отцами, монахами и настоятелями, Травнiкъ вел свою культурно-историческую работу, собирал исторические документы и материалы о современности, писал очерки и заметки для газет и приходских листов.

В 1996 году произошло событие, которое сам Травнiкъ называет чудом. Ему, как художнику, пришло веление от одной матушки, а именно заказ на изготовление Креста-мощевика. Терентiемъ был создан эскиз, разработан в пропорциях чертеж, по которому краснодеревщик брат Кирилл вырезал из красного дерева крест. По благословению протоиерея Вячеслава Бобровского, настоятеля храма иконы Владимирской Божией матери в селе Дубна, сейчас это уже святыня Московской области. На сегодняшний день Крест-мощевик находится в Зачатьевском храме города Чехова и является местом паломничества верующих со всей России.

Позже Терентiемъ была создана газета «Сад духовный», редактором которой он является и по сей день, а в декабре 2007 года Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II наградил Игоря Аркадьевича Алексеева (Терентiя Травнiка) «Патриаршией грамотой» за усердные труды во славу Русской Православной Церкви.

По убеждению Травнiка, «духовное состояние в человеке, а именно вера, дает ему возможность состояться в жизни. Это как невидимый путь, лестница-дорожка, которая протянулась для каждого из нас через бесконечность. Живя с верою, ты видишь и чувствуешь глубже свою действительность и весь мир».

«В живописи, сколько себя помню, я всегда был религиозен, в музыке тоже, теперь и в литературе. Скажу, что для меня нынешнего вера — это фундамент, и я выкладываю его многие годы. Это путь, который я вымащиваю своими произведениями и… просто вера. Это и есть вся моя жизнь. Это то, что мне позволяет быть самим собой в трудах. Многое, что свойственно творческому экспериментаторству, верою отсекается, и остается что-то неоспоримо более важное. Иногда мне кажется, что я, веря своим творчеством, и пришел к простому пониманию веры. Здесь я счастлив, с этим можно и доживать до конца, до встречи с Тем, в кого веришь. Для меня дыхание Божие во всем, поэтому так часто в моих стихах, прозе и песнях звучит Его святое имя, а иначе стихи не оживут, а только напишутся — и все. Когда я начинаю писать, то думаю о Боге, пишу — думаю о Нем, заканчиваю с мыслями о Нем. И всегда благодарю, да, да — просто благодарю. Одну из своих книг я так и назвал «Благодарение».

Я живу и работаю с Богом в душе, Он рядом всегда, но по-настоящему я ощутил это только после сорока лет: видимо, вызрело что-то и проявилось в моей жизни. Что-то такое, что и не описано в моих произведениях, а ведь все они только об этом. Если хотите знать о чем — то… о Любви — и только о ней».

Мы еще долго говорили с Терентiемъ, говорили не спеша, говорили обо всем понемногу, до позднего вечера. Коснулись разных тем, но во всем чувствовалась любовь.

Он как будто все окрашивал в ее цвет, какой — не знаю, но точно — это был ее цвет, прозрачный, терпимый, безусловный и принимающий, — цвет и его творчества.

Не могу теперь сказать, то ли его слова на меня так подействовали, то ли и в нашей встрече действительно тоже что-то «вызрело»…

Многие мои знакомые, спрашивая у меня о Терентiи, удивляются — как этот человек может столько успевать: быть и художником, и музыкантом, и поэтом, и фотографом и делать все это хорошо, а я привел здесь далеко не полный перечень его занятий и возможностей.

Спрашиваю… Отвечает: «…благодаря вере. Она — как нить для солевых кристаллов. Есть соль — то есть способности, и даже талант в каждом из нас, только была бы эта самая ниточка веры, а кристаллы нарастут, обязательно нарастут».

Вот и ответ на этот вопрос — благодаря этой самой ниточке…

журналистВиталий Моисеев

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я