Сметенные ураганом
Татьяна Осипцова, 2014

Ремейк романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» Знаменитый роман Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» возродился в сюжете, действие которого перенесено в Россию, в лихие девяностые годы! На долю Скарлетт O’Хара выпало немало испытаний, но и наша современница с русским именем Светлана способна с не меньшей стойкостью переносить беды и невзгоды и бороться за достойную жизнь своей семьи. Образ женщины, живущей в России на стыке двух эпох, столь же яркий и противоречивый, как образ самой Скарлетт. Герои великого романа не просто переоделись в современное платье и чудесным образом перенеслись через океан – Татьяна Осипцова, лауреат сетевой премии «Народный писатель», отыскала исторические параллели в нашем недавнем прошлом, воскресив атмосферу «смутного времени» конца двадцатого века…

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сметенные ураганом предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Т. Осипцова, 2014

© ОЛМА Медиа Групп, 2014

Глава 1

Нашарив рукой назойливо дребезжащий будильник, Света вдавила кнопку, перевернулась на другой бок, но тут же распахнула глаза, вскочила с постели и отдернула штору. Метеорологи не обманули: за окном весело светило солнце, обещая теплый по-летнему день.

Улыбаясь неизвестно чему, она побежала ставить чайник, сорвав по пути на кухню листок календаря с красной датой: 1 мая 1987 года.

Спустя полчаса, умывшись и позавтракав, Света стояла перед распахнутым шкафом. Переворошив весь свой гардероб, остановила выбор на короткой белой юбке в складку, всегда притягивающей мужские взгляды к ее стройным ногам, и белой футболке тонкого трикотажа с серебристой загогулиной на груди. Футболка, предмет особой гордости, переделанная собственными руками из обычной, с глухим воротом — имела сзади V-образный вырез почти до талии, соскользнуть с плеч ей не позволяла лишь завязанная на бантик тесемка. И когда легкой танцующей походкой, высоко подняв светловолосую головку, Света шла в этой футболке по Невскому — десятки парней и мужчин провожали ее восхищенными взглядами, она чувствовала это даже затылком.

Одевшись, Света достала косметичку, немного подкрасила ресницы и тронула губы блеском, который с трудом урвала в магазине польской косметики. При этом мысленно ворчала: «Все умные стали. В начале месяца прилавки пустые, в торговом зале три человека, зато в конце, когда дефицит выбрасывают, очередь в „Ванду"со Староневского начинается». Покончив с макияжем, прошлась щеткой по волосам, чуть взлохматила их руками, придавая вид легкой небрежности, и закрепила эффект польским же лаком. Тряхнула головой, проверяя — держится. Она покрутилась у зеркала и даже вывернула голову, чтобы полюбоваться вырезом на спине, а затем замерла, придирчиво оценивая свое отражение. Из зеркала смотрела девушка чуть выше среднего роста. Слегка вьющиеся волосы отливали золотом и пышной волной ложились на плечи. Необычные для блондинки, широко распахнутые карие глаза в обрамлении длинных ресниц казались особенно яркими, как и темные изогнутые дугой брови, и притягивали взгляд каждого, кто бы ни посмотрел на нее. Короткий прямой носик, яркие пухлые, четко очерченные губки. Света приблизилась к зеркалу, улыбнулась сама себе — на щеках появились соблазнительные ямочки — чмокнула воздух и негромко сказала вслух: «Красотка!»

Только что проснувшаяся младшая сестра с откровенной завистью наблюдала со своего дивана за ее приготовлениями.

— Как бы я хотела поехать с тобой! Там, наверное, красиво, на этой государственной даче.

— Мала еще по госдачам разъезжать, пигалица, — бросила через плечо Светка. — Там всем парням не меньше двадцати двух, а тебе еще четырнадцати нет, нужна ты им!

— Меня Гена Смирнов в кино пригласил, а ему, между прочим, восемнадцать.

— Генка Смирнов — тоже мне, кавалер! Рохля очкастая.

В комнату заглянула Ольга Петровна.

— Мам, ты в курсе, что у Соньки поклонник завелся?

— Гена? Он хороший мальчик, пусть встречаются. — Ольга Петровна окинула взглядом старшую дочь. — Надень лифчик — все просвечивает.

— Не надену! С таким вырезом на спине? Ни за что!

— Неприлично, когда соски торчат.

Света расправила плечи, продолжая любоваться на себя в зеркале, и ответила самодовольно:

— Пусть бюстгальтеры носят те, кто без них ходить не может, а у меня идеальная грудь.

— И поэтому ты выставляешь ее напоказ?

— Мам, не нуди! Это вполне приличная футболка. Я же не одеваюсь, как Ленка-шалава, у которой вечно все наружу.

— Еще не хватало! Света, отпускаю тебя с ночевкой скрепя сердце, смотри там у меня! Если б не Маня — ни за что бы не отпустила. В твоем возрасте девушка должна быть особенно осторожной.

Светка закатила глаза, вздыхая.

— Брюки прихвати, все-таки за город едешь, — продолжала наставлять мать.

— Еще скажи — треники натянуть и резиновые сапоги напялить. Мам, я не на наше болото в Пупышево собираюсь, а в Солнечное, на госдачу. Там в доме вообще паровое отопление, а на участке бетонные дорожки и газоны, и даже комаров не бывает. Все, мамочка, я побежала, Манька со Славкой ждут.

Она чмокнула мать в щеку, подмигнула сестре и, прихватив белую сумочку, выпорхнула из квартиры.

Маня была единственной Светкиной подругой. Когда к началу седьмого класса, будто по мановению волшебной палочки, из худой длинноногой девчонки Света превратилась в стройную красавицу с тонкой талией, аппетитной попкой и высокой грудью, мальчишки из их класса, да и парни постарше стали увиваться вокруг нее и оказывать разнообразные знаки внимания. С ростом числа поклонников количество испытывающих к Светке симпатию девушек стремительно уменьшалось, и к шестнадцати годам ни одна из них, кроме Маньки Ганелиной по прозвищу Манюня, не желала знаться со Светкой Харитоновой.

Манюне, низкорослой и плоской невзрачной худышке с мелкими чертами лица, никто не давал ее восемнадцати лет. Они со Светкой были на год старше одноклассников, однако по разным причинам. Машу Ганелину родители побоялись отдать в школу вместе со сверстниками — уж слишком слабенькой и болезненной была их дочка, а Светка просидела два года в седьмом классе. Ольга Петровна посчитала, что дочь проворонила учебу, мечтая о мальчишках, и в семье взялись за второгодницу всерьез: глаз не спускали, проверяли уроки, до конца девятого класса разрешали выходить из дома только в сопровождении Манюни или Соньки, младшей сестры. Лишь когда впереди замаячил аттестат зрелости, мать немного ослабила контроль, и Света стала бегать на свидания.

Она с удовольствием флиртовала, ходила с парнями в кино, иногда в театры, кое с кем даже целовалась, но больших вольностей не позволяла, хотя завистницы-одноклассницы наверняка приписывали ей все смертные грехи. С виду легкомысленная, Светка никогда не теряла головы и умела вовремя вывернуться из объятий, причем делала это так, что кавалер не обижался. Мысль о том, что постель можно разделить только с любимым мужчиной после того, как выйдешь за него замуж, твердо засела в мозгу. И вовсе не из-за нравоучений, на которые мать никогда не скупилась. Света видела, что двадцатилетняя Ирина из квартиры напротив одна воспитывает трехлетнего сына, а замужем никогда не была. Или Ленка-шалава из их же подъезда. Она ненамного старше Светы, но уже не первый год о ней сплетничают во дворе. Соседи говорят, Ленка настоящая проститутка. А все потому, что отдалась первому встречному, а потом уж и второй появился, и третий, и так далее.

Многих удивляла дружба столь разных девчонок: яркой кокетки Светки, увлекавшейся танцами и пением, учившейся с пятого на десятое и за всю свою жизнь не прочитавшей до конца ни одной книги — и тихой стеснительной отличницы Манюни, любительницы поэзии и классической музыки.

Маня Светочку обожала, восторгалась ее красотой и находила в ней душевные качества, которых никто больше не замечал. Она была склонна преувеличивать в подруге хорошее и не видеть плохого, например, ее высокого самомнения и неприязненного отношения ко многим одноклассникам. Отличница и преданная подруга Маня помогала учиться, всегда давала списывать, а Светка принимала помощь как нечто само собой разумеющееся и сознавала, что на фоне невзрачной очкастой Манюни выглядит потрясающей красавицей.

Но главной причины дружбы девушек не знал никто. У Маши Ганелиной был брат Вячеслав, курсант высшего артиллерийского училища, а у брата имелся друг детства и сокурсник Миша Улицкий, высокий блондин с мечтательными серыми глазами. Два года назад, впервые заглянув в эти глаза, Света поняла: пропала! Михаил смотрел так внимательно, ласково… Ей казалось, никто никогда на нее так не смотрел.

Не часто Манькин брат-курсант появлялся дома, а в сопровождении друга еще реже, но Светка старалась не пропустить редкие встречи. Она торчала в квартире Ганелиных почти ежедневно, и в ее пестрящем тройками табеле появились твердые четверки. В этом доме к ней относились как к своей. Отец Мани и Славы, офицер-артиллерист, погиб семь лет назад, исполняя интернациональный долг, а полтора года спустя умерла от скоротечного рака и мать. С тех пор они жили с теткой, сестрой отца. В артиллерийское училище племянник поступил вопреки желанию Полины Григорьевны, и теперь до получения звания лейтенанта ему осталось всего ничего.

В последнее время Славка не раз намекал Свете, что давно уже по ней сохнет и не стерпит разлуки, если его направят служить в какую-нибудь дальнюю часть. Но она лишь смеялась в ответ:

— Ты представляешь меня в роли офицерской жены, всю жизнь мотающейся по гарнизонам и не имеющей своего угла? А я не представляю!

— Так что ж ты всем головы морочишь? — не понимал Слава, имея в виду не только себя, но и нескольких товарищей по училищу, тоже павших жертвами Светкиных карих глаз.

— Люблю мужчин в форме, и курсанты танцуют хорошо, — беззаботно пожимала она плечами. — Но это вовсе не значит, что за кого-то из них стоит выходить замуж. Танцы не главное…

— А что для тебя главное?

В ответ она молчала и только улыбалась загадочно.

С Мишей она таких разговоров не вела. Потому что именно его Света видела своим будущим мужем, несмотря на то, что он тоже скоро станет офицером. Во-первых, в Мише не было ничего солдафонского, ни во внешности, ни в манерах. Во-вторых, он необыкновенно умен. В-третьих — он сын второго секретаря Ленинградского обкома КПСС, и это не самое маловажное обстоятельство. Наверняка его не ушлют из родного города, оставят служить здесь, а может и в Академию продвинут. Потом, глядишь, диссертация на какую-нибудь военную тему — и карьера обеспечена… А главное — Света готова была променять на него всех своих кавалеров, так она любила эти светло-серые глаза, этот чуть вздернутый нос, эту ямочку на подбородке.

Свете казалось, что Михаил относится к ней не так, как остальные мальчики. На дискотеках он не бежал наперерез другим в надежде пригласить на танец, но танцевал с ней чаще всех. Не пытался поцеловать украдкой и даже не приглашал на свидания, но когда они несколько раз случайно встречались на улице, всегда провожал до дома. Был неизменно вежлив, но по его глазам Света видела, что очень ему нравится. «Просто Миша не хочет быть навязчивым, он очень хорошо воспитан и выдержан, не то что остальные с их казарменными шуточками, — думала она. — Но когда он танцует со мной, у меня сердце готово выпрыгнуть от восторга, и я верю, он испытывает то же самое».

За два года Света с Маней не пропустили ни одного вечера в училище и часто проводили время в компании Славкиных друзей-курсантов. Славка считался верным Светиным рыцарем, однако это не давало ему никаких преимуществ. Она дарила своим вниманием всех ребят по очереди. Особенно ей нравилось пускать в ход свои чары, если кто-то из парней приводил с собой девушку. Светлана знала, стоит приложить немного усилий, и она отобьет любого у его девчонки. Несколько отрепетированных взглядов «в угол, на нос, на предмет», как учила бабушка Ксеня, разговор полунамеками во время танца — и «предмет» опять у ее ног! Лешка, Кирилл, Антон и Димка были ей безразличны, но она держала кавалеров на длинном поводке, время от времени укорачивая его, приближая к себе, чтобы не забывали. И каждому оставляла маленькую надежду: может быть, когда-нибудь…

Со временем, уверившись в своей власти, Света покончила с этими играми, и в компании появились еще девушки. Дылда Ольга считалась подругой Лешки, Кирилл приводил кругленькую коротышку Любку, Антон с Димкой ухаживали за рыжими сестрами Иркой и Ленкой. Света этих девчонок как серьезных соперниц не воспринимала, смотрела на них несколько свысока и была уверена, что они ей завидуют. Ведь Миша — самый лучший, самый красивый, самый умный в их компании. Он пока не объяснился в любви, но она ведь чувствует и по глазам видит. И танцует Миша чаще всего с ней. Иногда Манюню приглашает — из вежливости, потому что они раньше жили в одной коммуналке и Миша с детства ее опекал. Когда Славкина мама купила детям абонементы в филармонию, чтобы духовно развивались, а Славка сходил один раз и заявил, что больше не пойдет, — Миша согласился сопровождать Маньку вместо друга. С тех пор они вместе и таскаются, то в филармонию, то в Мариинку. Света как-то тоже с ними сходила, на «Бориса Годунова» — еле-еле высидела! Миша с Манькой как уставились на сцену, так и замерли, а она со скуки помирала, не понимая, как такая музыка может нравиться. И даже в антракте не удалось с Мишей поболтать, они с Маней все про этого Мусоргского говорили, про новые интерпретации каких-то там его картинок, а Света молчала с умным видом. А в последний год они еще поэтические сборища стали посещать. Манюня и Свету приглашала — только она отказалась наотрез.

Всей компанией ребята ходили в походы, в кино, гуляли по городу. Несколько раз Миша приглашал друзей на государственную дачу, которую занимала семья Улицких.

Вот и на прошлой неделе, встретившись случайно — а она подозревала, что не случайно, — недалеко от Светкиного дома, Миша спросил, лаская ее взглядом серых глаз:

— Ты приедешь ко мне на день рождения, на дачу? Будут все наши и мои родители. Светик, мне бы очень хотелось, чтобы ты приехала. Возможно, это последний мой праздник в кругу семьи и друзей. Через полтора месяца мы получим звание, и еще неизвестно, куда меня направят.

«Надеюсь, не дальше Ленинградской области, — мелькнуло у Светы в голове. — Павел Петрович Улицкий не допустит, чтобы жена страдала от разлуки с единственным сыном, который для нее свет в окошке».

А вслух ответила:

— Конечно, Мишенька, я приеду. И мы с тобой потанцуем? Ты так здорово танцуешь — лучше всех!

— Ну, до тебя мне далеко. Зря ты забросила бальные танцы.

Она пожала плечами:

— Может, и зря. Но в этом деле главное — хороший партнер, а мне все не попадалось такого. Некоторые девчонки на занятиях друг с другом танцевали, но это уж вообще… Вот если бы ты был моим партнером… С тобой я готова танцевать всю жизнь!

Это было завуалированным признанием, она надеялась — он поймет, и ей показалось, что взгляд серых глаз изменился. Конечно же, он понял.

— Светочка, я тоже был бы рад танцевать с тобой как можно чаще. Только скоро… — Миша умолк.

«Он хочет сказать, что, возможно, уедет, и мы не увидимся больше. А если и вправду уедет? Тогда я поеду с ним. Плевать куда — лишь бы с ним вместе! Ну что ты умолк, Мишенька, — мысленно торопила она его. — Скажи, что любишь меня, боишься разлуки и не хочешь расставаться».

— Света, я должен тебе сказать…

«Ты должен сказать, что любишь меня. Ну, говори же!»

–…Нет, потом, когда приедешь к нам на дачу.

На прощанье он поцеловал ее в щеку.

Опять в щеку, расстроилась Светка. Парень, которого любит, — чуть ли не единственный, с кем она не целовалась по-настоящему. Ничего, еще нацелуется. Миша собирается сказать ей что-то важное на своем дне рождения. Конечно, он скажет именно то, что ей больше всего хочется услышать. Скажет всерьез, в присутствии своих родителей, и предложит выйти за него замуж. Но, кажется, такие предложения надо делать в присутствии родителей невесты?.. Ерунда. Это в книжках так, а в жизни… В жизни его родители намного важнее, чем ее. Ее папа и мама простые инженеры. А Мишины… Конечно, он не может сделать такой важный в жизни шаг, не поставив их в известность. И наверняка Улицкие с радостью примут Свету в свою семью. Яна Витальевна, Мишина мама, женщина болезненная и хрупкая, всегда относилась к ней приветливо, а солидный Павел Петрович частенько отпускал старомодно-галантные комплименты, трепал по плечику, называл нежным цветком, способным украсить любое общество.

Всю дорогу в электричке, пропуская мимо ушей болтовню Славки, Света мечтала о том, что произойдет сегодня или завтра. Лучше бы Миша объяснился ей в любви и объявил родителям о своих намерениях сразу. Тогда с сегодняшнего дня она будет самой счастливой девушкой на свете и почти полноправным членом семьи Улицких.

— Скоро случится что-то очень важное… — шепнула ей на ухо подруга.

— Что? — вынырнула Светка в реальность.

— Скоро ты что-то узнаешь… И очень удивишься, — повторила Манюня, улыбаясь немного смущенно.

«А ты-то как удивишься, когда Мишенька объявит, что мы с ним поженимся, — ухмыльнулась про себя Света. — Ведь ты знаешь его чуть не с песочницы, вы сто лет дружите, и он относится к тебе, как к сестренке. С кем ты будешь обсуждать стихи, прочитанные книги, прослушанные в филармонии концерты, когда я выйду за Мишу? Ладно, подружка, оставлю тебе эту привилегию. Когда я стану носить фамилию Улицкая, то буду хороша одним этим, и мне уже не надо будет разыгрывать интеллектуалку перед парнями».

Эта роль давалась Светлане с трудом. Начитанная подруга то и дело подсовывала ей книги. С прозой Светка еще туда-сюда справлялась — заглянет в начало, в середину и в конец, поймет, как зовут основных героев, захлопнет книжку, а после спросит у Манюни, в чем там вообще было дело. Но с поэзией… Короткие строчки-лесенки не читались вообще, а если страница и одолевалась, то смысла она все равно не понимала. Подтекст, музыка стиха, метафоры и красота слога — это было недоступно ее разуму. Поэтому, завидев в руках у подруги среди принесенных книг очередной сборник стихотворений, Светка кривилась:

— Опять мандельштамы тягомотные? Забирай обратно, даже смотреть не буду.

— Зря ты так, Светочка… Миша очень хвалил эту книжку.

— Вот и читай сама, если он хвалил.

— Я уже прочитала. Мне бы хотелось услышать твое мнение.

— Мое? Нет у меня никакого мнения ни про какие стихи!

— Но ведь тебе понравилась любовная лирика Маяковского, помнишь, я тебе читала?

— Когда ты вслух читала — да, понравилось. А стала сама — не могу, строчки разъезжаются. Дай лучше чего-нибудь про любовь, нормальными словами, и покороче.

Дачу Улицких отделяла от Финского залива лишь стометровая полоска дюн да редкие сосны, убегающие вдаль золотистыми столбами. В теплом весеннем воздухе ощущались нотки хвои и водорослей, пригретых солнцем у кромки воды.

Именинник встретил друзей у ворот. Света вручила ему доставшийся маме по розыгрышу в обществе книголюбов роман Валентина Пикуля, Маня подарила альбом репродукций Русского музея.

В ожидании праздничного обеда гости разбрелись по огромному участку, кто-то играл в бадминтон, Славка с Димкой резались в настольный теннис.

Света стояла рядом с Мишей и Манюней, машинально следила глазами за целлулоидным мячиком и мечтала, чтобы Манька догадалась оставить их с Мишей наедине. Она уже собиралась незаметно подмигнуть подруге и кивнуть головой в сторону — мол, отойди, дай нам поговорить — когда на открытой террасе появился Павел Петрович в сопровождении молодого мужчины лет тридцати.

Высокий и широкоплечий неизвестный гость невольно привлек Светино внимание. Его волнистые темно-русые волосы выглядели так, будто он только что из парикмахерской. Холеные усы над четко очерченным ртом и синие глаза на смуглом, не по-питерски загорелом лице тоже производили впечатление. Серый костюм сидел отлично, голубоватый галстук оттенял белизну рубашки. Заметив, что Светлана смотрит на него, незнакомец одним взглядом охватил всю ее фигурку в короткой белой юбочке и футболке со смелым вырезом, прищурился оценивающе, будто мысленно раздевая ее, улыбнулся и слегка кивнул. Она поежилась под этим откровенным взглядом, отвернулась и шепотом спросила у Миши:

— Кто это?

— Манин протеже. Юрий…

— Шереметьев, — подсказала Маня. — И вовсе он не мой протеже, а тети Поли, сын какой-то дальней родственницы. Она давно умерла, я ее в глаза не видела. Этот Юра объявился у нас совсем недавно. Он будто бы от семьи откололся, ни с кем из близкой родни не общается. Кажется, из-за того, что с отцом поссорился — тот капитан первого ранга в отставке. Его я тоже никогда не знала, тетя Поля рассказывала. Отец хотел, чтобы сын училище Фрунзе окончил, а Юрий то ли бросил после второго курса, то ли его отчислили… После он окончил торговый институт.

— Так он торга-аш? — презрительно протянула Света.

— Директор ресторана, — поправила Маня. — Случайно узнал от тети, что мы знакомы с Улицкими, и попросил представить его Павлу Петровичу. Сказал, есть какое-то интересное предложение.

Раскатистый голос хозяина дачи прогудел совсем рядом:

— Жаль, что Степан Тихонович не приехал. Но завтра он будет обязательно. Может, переночуете у нас, Юрий Алексеевич? Места хватит.

— Благодарю, Павел Петрович. У меня дача недалеко, там переночую, — ответил низкий бархатный баритон.

— Но на обед вы останетесь? А еще лучше — на ужин. Обещаю вкуснейшие шашлыки. У нас сегодня весело, молодежь обязательно танцы затеет. — Мишин отец подвел гостя к ребятам. — Вот она, наша смена… С Михаилом, моим сынком, вы уже знакомы? Манечку вам представлять не надо… А это Светик-семицветик, Манина подружка, друг этого дома и яркое украшение любой компании. Она и попеть, и потанцевать мастерица — молодец девчонка! Светочка, знакомься, это Юрий Алексеевич Шереметьев.

Света подала руку и кивнула, сосредоточив взгляд на холеных усах, в глаза нахалу смотреть не хотелось. Неожиданно Шереметьев склонился и поцеловал протянутую руку. Света вздрогнула, по спине отчего-то пробежали мурашки.

— Очень приятно. — Он выпрямился и все-таки поймал ее взгляд. Затем обернулся к хозяину. — Спасибо за приглашение, Павел Петрович, я с радостью его принимаю. Давно не проводил время среди молодежи.

Улицкий отошел, а гость оглядел примолкшую троицу.

— Ну, что интересненького расскажете?

— В кустах сирени живет настоящий ежик, хотите посмотреть? — брякнула Маня.

Это прозвучало так по-детски, что Светка чуть не покрутила пальцем у виска.

— Хочу, — улыбнулся Шереметьев, показывая ряд крупных белых зубов. — Всю жизнь мечтал увидеть живого ежа.

Он подхватил Маню под руку, и та повлекла его в сторону зарослей сирени.

— Аура, — прошипела тихонько Светка.

Миша мельком взглянул на нее и покачал головой.

— Ну, надо же как-то развлекать гостя. Неудобно бросать человека в незнакомой компании.

Уцепившись за Мишин локоть, Света нарочно шла нога за ногу, стараясь подальше отстать от парочки, разыскивающей гипотетического ежа.

— Миш, ты ничего не хочешь мне сказать? — начала она, глядя на него влюбленными глазами.

— Да, Света, я должен кое-что тебе сказать, но не сейчас…

— А когда? Мы же сейчас одни. Скажи, Мишенька…

— Потом, после обеда. Встретимся в саду, у фонтанчика за беседкой.

— Хорошо, договорились, — обрадовалась Света. — И там ты все мне скажешь?

— Да, — кивнул Михаил, отводя взгляд. — Смотри, они и правда что-то нашли.

— Миша, Света, идите сюда! — звала своим слабеньким голоском Манюня из кустов.

Шереметьев присел на корточки и тыкал прутиком в колючий комок, чтобы заставить ежика раскрыться и показать мордочку. Это ему не удавалось.

Из беседки послышались звуки гитары. Оставив в покое ежа, все двинулись туда.

Будущие офицеры пели песню из «Белорусского вокзала»: «А значит, нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим…»

Миша с Маней присели на скамейку и подхватили. Шереметьев и Света остались у входа.

Хорошая песня. Сколько раз Светка фильм смотрела — всегда мороз по коже. Но сегодня она предпочла бы услышать что-нибудь повеселее. Ведь не девятое мая, в конце-то концов! Вот кончат петь, и она затянет «Арлекино» или «Миллион алых роз»… Говорят, у нее не хуже Пугачевой получается.

Отложив гитару, Слава встал и переглянулся с товарищами.

— Говорить?

— Говори.

— Ребята! Вернее, девушки! Мы должны сообщить вам, что подали заявление, чтобы нас отправили исполнять интернациональный долг. Мы, все шестеро, подписались под этим заявлением. И поэтому, как только закончим училище…

Света еще не переключилась с выбора песни и не сразу сообразила, отчего замерли лица у девушек, а в глазах у Мани стоят слезы гордости и восторга.

–… Это я предложил. Вы знаете, у меня отец погиб там в 80-м. Я давно знал, что буду туда проситься, а ребята решили со мной.

«Так ведь отец Славки и Мани в Афганистане погиб, — дошло, наконец, до Светки. — Это он в Афган попросился? Сам? Идиот! Да еще ребят за собой тащит…»

— Дурацкий поступок, — пробормотал Шереметьев себе под нос, однако его услышали.

— Что?.. — нахмурился Ганелин.

Вслед за ним все уставились на незнакомца.

— Это Юрий Алексеевич Шереметьев, гость моего отца, — поторопился объяснить друзьям Миша. — Юрий Алексеевич, вы хотели что-то сказать?

Шереметьев помедлил, обвел взглядом компанию и остановился на дальнем родственнике.

— Я хотел сказать, Вячеслав, что только юность способна на проявления такого бессмысленного героизма, — начал он. — Насколько мне известно, ваш отец не шел в Афган добровольцем, в соответствии с присягой он отправился туда, куда его послали. Ну а вы-то зачем сами в пекло лезете? Слава штурмовавших дворец Амина покоя не дает?.. Так к вашему сведению, каждый десятый из них погиб, а остальные получили ранения разной степени тяжести. За без малого восемь лет войны мы потеряли погибшими почти четырнадцать тысяч человек, раненые исчисляются десятками тысяч. Как вам такая статистика?.. Вы мечтаете стать инвалидами или попасть на тот свет поскорее?..

— Откуда вам это известно? — сведя черные брови к переносице, подозрительно поинтересовался Кирилл.

— Я слушаю радио, — снисходительно ответил Шереметьев, доставая сигарету из пачки.

Закурив, он небрежно прислонился к столбику у входа беседки и, слегка скривив рот в усмешке, взирал на молодежь.

— По радио такого не говорили, — покачал головой Кирилл. — Вы слушаете вражеские голоса?

— Ну, для кого-то вражеские, а кто-то называет это голосом свободы и демократии. Кажется, в нашей стране тоже началась эра демократии и свободы слова, или я не прав?

— Вы — не патриот своей родины! — возмутился Кирилл.

— Да вы просто трус! — сжал кулаки Слава. — Небось, и в армии не служили!

Шереметьев оставался невозмутимым. Казалось, оскорбления его ничуть не задели.

— Я провел два года в стенах закрытого военного учебного заведения, мне это зачлось вместо службы в Вооруженных силах. А что до патриотизма, — Юрий хмыкнул и процитировал: — «Если завтра война, если завтра в поход…» Я буду воевать, но только за свою страну, а не за мусульманских дикарей, которые не могут поделить плантации мака.

— Афганский народ попросил ввести войска, и мы обязаны исполнить…

–…Свой интернациональный долг? — закончил за Кирилла Шереметьев. — Как же вам головы задурили! Вы слишком молоды и не понимали ничего, когда вся эта заваруха начиналась. Так я вам объясню. Как раз восемь лет назад в Афганистане свершилась Апрельская революция. К власти пришли прогрессивные и, с нашей точки зрения, просоветски настроенные силы, которые тут же принялись проводить радикальные реформы, в том числе секуляризацию — то есть духовные законы в мусульманской стране решили заменить светскими. Долой шариат, дамы могут снять чадру и так далее… Они мечтали своих горных дикарей приобщить к порядкам цивилизованного общества. Вроде бы даже на многоженство покушались, как товарищ Сухов: каждой женщине обещали персонального мужа. — Он саркастически усмехнулся и продолжил после небольшой паузы: — Практически одновременно с Апрельской революцией случилась революция в Иране, подготовленная исламскими фундаменталистами. Она была удачной, оппозиции в Иране не возникло. В Афганистане же, напротив, исламская оппозиция вооружила моджахедов, и началась гражданская война.

Светлана вслушивалась в речь Шереметьева, но понимала лишь отдельные слова и не могла взять в толк, причем тут мак?

— Моджахедов поддержали из Ирана и США, а как вы понимаете, с американской военной машиной соперничать трудно. Правительство Амина попросило помощи, что было на руку нашим для укрепления позиций в регионе. Советские войска ввели в Афганистан, а вскоре, в конце 79-го, наше секретное подразделение провело спецоперацию — Хафизуллу Амина ликвидировали, покрошив попутно целую тучу народа. На смену Амину пришел Бабрак Кармаль, целоваться с которым дорогому Леониду Ильичу понравилось еще больше…

Шереметьев снова хмыкнул, вспомнил о сигарете, затянулся, а когда продолжил, голос его звучал уже абсолютно серьезно:

— Во всем мире правительство Кармаля считают марионеточным. Осудив ввод войск в Афганистан, от нас отвернулась половина цивилизованного человечества, были бойкотированы Олимпийские игры, прерваны с трудом налаженные экономические отношения… А куда мы без импорта? Наша собственная промышленность работает в основном на оборону, и не больно-то продуктивно работает… Горбачеву досталось небогатое наследство, многое проели, многое разбазарили. И как назло катастрофа в Чернобыле — сколько сил и средств на ликвидацию аварии ушло, и еще уйдет… К тому же цены на нефть упали в три раза, а это едва ли не единственный источник нашего дохода на мировом рынке. А тут еще Афганистан, который не только портит наш международный имидж, но и поглощает материальные и людские ресурсы…

— Мы успешно воюем, наши контролируют Кабул и большинство территорий… — попытался перебить его Славка.

— Но никогда не смогут победить моджахедов! Кажется, кто-то из великих сказал: можно завоевать страну, но победить народ нельзя. Англичане, известные колонизаторы, обломали зубы об Афганистан — и это во времена, когда США не снабжали моджахедов оружием.

Молодежь слушала с хмурыми лицами, но внимательно. Свете же, вначале с интересом смотревшей на Шереметьева — красивый мужчина, и так элегантно выглядит — эта лекция быстро наскучила. Долдонит, как на политинформации: американская военная машина, экономическое положение СССР на мировом рынке… Муть! В школе надоело. Она с самого начала поняла его главную мысль и была полностью с ней согласна — рисковать своей жизнью глупо. И кто ее выдумал, эту войну? Мужчины, конечно. Сроду не слышала, чтобы войну женщины затевали. Или затевали? Были же в истории правительницы и императрицы… Не сильна она в истории, надо у Манюни спросить. Впрочем, императрицы и затеваемые ими войны волновали сейчас Свету меньше всего. Славка сказал, они вместе эту глупость надумали. Значит, и Миша тоже?

Она почувствовала, как сердце остановилось от страха за него и за свое будущее. «А если его убьют там? — в ужасе подумала она. — Или искалечат?.. Идиоты, они все рехнулись! К чему корчить из себя героев, рисковать, когда можно не делать этого? Этот пижон Шереметьев прав, война не за нашу страну, а не пойми за что, и ничего глупее нет, чем в пекло соваться. У Славки детство в заднице играет — вот и ехал бы один, придурок. Зачем друзей за собой тащит? Я должна отговорить Мишеньку от этой глупости. Скажу, что люблю его, и он тоже скажет. А я скажу: давай тогда поженимся поскорее. Наверняка молодоженам какую-нибудь отсрочку дают. А ребята пускай уезжают. После свадьбы мы с Яной Витальевной попросим Павла Петровича, и он что-нибудь придумает, чтобы сын не попал на настоящую войну. Пусть любое назначение, хоть на Дальний Восток — только бы там не стреляли. И я поеду с ним. Мы ведь ненадолго из Ленинграда уедем — на год, на два. А потом вернемся».

Одним ухом слушая Шереметьева, Света покосилась на часы: долго еще до обеда? После него Миша будет ждать ее за беседкой.

–…На Двадцать седьмом съезде Горбачев пообещал начать разработку плана поэтапного вывода войск. Надеюсь, молодые люди, такой план уже готов и вам не придется воевать. — Он оглядел ребят. — Не смею больше задерживать ваше внимание, я и так слишком злоупотребил им.

Небрежно кивнув, Шереметьев покинул беседку.

Славка нахохлился, будто молодой петушок, готовый кинуться в драку. Он мечтал стать героем, как отец — пусть для этого придется рисковать жизнью на чужбине.

— Этот человек… Он — предатель!

— Тише… — остановил его Улицкий.

— Мишка, чего ты молчишь? Ну скажи…

Неизвестно, что он ожидал услышать от Михаила, но тот, проводив глазами Шереметьева, тихо проговорил:

— Юрий Алексеевич во многом прав…

Друзья удивленно уставились на него, они не ожидали такого от своего комсорга. Медленно, будто взвешивая каждое слово, именинник продолжил:

–…Он прав в том, что это не наша война, и зря мы в нее ввязались. Формальным поводом послужил вроде бы путь социализма, на который вступила Афганская республика… Однако настоящая причина — наркотики. Афганские крестьяне всегда выращивали мак. На горных склонах плохо растут злаки, а мак — практически сам собой, и опиум дороже хлеба… Каналы переправки наркотиков в Европу были налажены давно, а правительство Амина попыталось их перекрыть. Довольно долго наша страна была изолирована от этого мирового зла — наркомании, но теперь… Боюсь, из Афганистана поток наркотиков хлынет к нам. В закрытых партийных документах приводятся цифры роста наркомании среди ограниченного контингента. Я не имею права разглашать, скажу одно — это страшные цифры!

Он говорил все уверенней, видимо, не раз и не два думал над этим.

— Что касается отношения в мире к Советскому Союзу… Из нас всегда лепили образ врага, и Афганистан дал очередной повод, реальный, а не выдуманный. И товарищ Шереметьев прав относительно состояния нашей промышленности. Она ориентирована на оборону, считай — на войну. А для населения мы почти ничего не производим. Автомобилей, бытовой техники, нормальной одежды — всего не хватает! На Западе военные разработки служат прогрессу, все новое тут же находит применение для мирной продукции. У нас наоборот. Все засекречено, все новое и лучшее — для оборонки. Отсюда постоянный дефицит… Да все вы прекрасно знаете! Михаил Сергеевич неоднократно говорил об этом. Перекосы в экономике. Слишком перевешивает военпром.

Миша сделал небольшую паузу и закончил:

— Когда-то я считал, что армия призвана защищать мир, поэтому и поступил в военное училище. Сейчас мне кажется, что мы марионетки в руках правительства, а оно преследует какие-то свои, недоступные нашему пониманию интересы.

— Так ты не пойдешь с нами? — нахмурился Кирилл.

Миша взглянул на него и коротко вздохнул.

— Пойду. Хотя и не считаю этот поступок разумным. Я дал слово и должен быть рядом со своими товарищами. Но надеюсь, эта война продлится недолго, и мы вернемся с нее живыми.

— Мы вернемся героями, — вновь воодушевился Славка.

Маня переводила восторженный взгляд с брата на Мишу. А Свете хотелось крикнуть: «Идиоты! Придурки! В детстве в войнушку не наигрались? Пострелять охота? Так ведь и с другой стороны стрелять будут… Вернуться героями, — а если в цинковых гробах? У мамы на работе сотрудница поседела за один день — гроб запаян, даже не взглянуть в последний раз на сыночка… Или парень один из нашего двора — тоже, говорят, оттуда вернулся. Весь в шрамах, не узнать! Пьет беспробудно, а напьется — бросается на всех подряд, не сладить с ним, и все кричит: „Духи, духи!"… Мишенька, а ты-то что? Вроде все понимаешь, а туда же? Нет, я уговорю тебя, и ты останешься».

Девчонки повисли на своих парнях, глаза на мокром месте — конечно, каждая клялась, что будет ждать. Манюня, ухватив под руки брата и Мишу, лепетала, что отец мог бы гордиться своим сыном.

Одна Света молча стояла в стороне.

У нее явственно заурчало в животе. Скорей бы обед. Наверняка угостят не постным борщом, на столе будет сплошной дефицит, ведь работников обкома снабжают особо. В этом доме и в обычные дни к чаю подают ветчину, сыры двух-трех сортов и даже красную икру, а сегодня, может, и черной повезет полакомиться.

За столом Манюня, Миша, Слава и Света устроились рядом. Добровольцы не заикались об Афганистане, было понятно, что Мишины родители еще ничего не знают. Яна Витальевна выглядела спокойной и счастливой.

Славка изо всех сил старался угодить Светочке, но выглядело это смешно. Наполняя ее бокал, он умудрялся пролить вино на скатерть, то и дело вскакивал, неуклюже тянулся через стол за закусками, когда можно было попросить об этом соседа.

«Вот придурок! — насмехалась про себя Света. — И чего суетится? Поучился бы ухаживать у своего родственника, вон как красиво и непринужденно у него получается».

Света исподтишка наблюдала за Шереметьевым, который сидел рядом с хозяйкой. Конечно, он уже не молод, но красив. Не так, как Миша, по-другому. У Миши нос слегка вздернутый, а у этого… Медальный профиль, вспомнилось ей из какой-то книжки. Она не любила усатых, но вынуждена была признать, что Юрию Алексеевичу усы идут, придают еще одну интересную черточку и без того яркой внешности. Синие глаза и белоснежные ровные зубы. Голливудская улыбка! Наши мужчины редко так улыбаются. И держится он как-то по-особому, не как все. В его повадке чувствуется скрытая сила и уверенность в себе.

Несколько раз они встретились глазами, и Света поняла, что понравилась Шереметьеву. Еще бы! Ни одна девушка за этим столом не может сравниться с ней.

После обеда молодые гости собрались прогуляться к заливу. Именинник с ними не пошел, Светлана тоже отказалась, заявив, что хочет поваляться в гамаке. Но как только ребята покинули участок, вскочила и устремилась в глубь сада, к заросшей густой сиренью беседке. Огибая ее, она сорвала только что распустившийся клейкий листочек и поднесла к губам, с удовольствием вдыхая острый аромат.

Миша стоял, задумавшись, подставив ладонь под струю маленького фонтана-чаши.

— А вот и я, Мишенька!

Он обернулся. Свете показалось, что он выглядит виноватым.

«Раскаивается, что собрался с этими придурками в Афган, и не знает, что мне сказать», — сделала она вывод и, подойдя вплотную, взяла его за руку.

Он молчал и глядел как-то странно.

— Ерунду вы надумали, — заявила Света.

Миша неопределенно пожал плечами.

— Ты… ты это мне хотел сказать или что-то другое?

Он продолжал молчать.

«Стесняется. Тогда я сама скажу».

— Миша, я люблю тебя, — быстро, настойчиво заговорила Света, стискивая его руку. — И я не хочу, чтобы ты уезжал, тем более так далеко, туда, где стреляют.

Он будто вздрогнул от ее слов и тихо промолвил:

— Я обещал…

— Ну и что? Ты ведь тоже любишь меня? Если мы поженимся, тебе дадут отсрочку, ребята уедут, а потом… Можно же не ехать вслед за ними? Твой отец наверняка устроит тебе другое назначение. Миш, ну что ты молчишь? Если ты любишь меня, ты должен…

— Светочка, все не так, ты многое выдумала…

Что она выдумала? Идея с отсрочкой казалась ей очень хорошей. Она взглянула ему в глаза, ожидая увидеть в них радость, любовь, а увидела что-то, похожее на испуг и обреченность. Почему он смотрит так странно и молчит?.. В сердце ее закрался холодок. А вдруг?.. Нет, не может быть…

Миша молчал, и она решилась повторить:

— Мишенька, давай поскорее поженимся, ведь мы же любим друг друга!

Он едва заметно покачал головой:

— Светочка, я не признавался тебе в любви.

Да, вслух не признавался — но неужели…

— Ты хочешь сказать, что ни капельки не любишь меня?.. — выкрикнула она. — Пусть ты не говорил, но я ведь чувствовала, видела. Когда ты пел про «солнышко лесное» — этим солнышком была я! Когда катал нас с Манькой на лодке в парке. А помнишь, в прошлом году, мы пошли на Мраморное озеро, и я подвернула ногу — ты нес меня обратно на руках? И месяц назад, на танцах у вас в училище…

Света смотрела умоляющим взглядом, ожидая признания, что она для него особенная, не такая, как другие девушки, — любимая.

— Ты обещал сказать что-то важное, я думала, ты, наконец, признаешься мне в любви! Скажи, ведь ты любишь меня? Любишь? — настаивала она, теребя его за руку.

Прошло несколько секунд, он будто решался, говорить или нет.

— Светочка, ты самая красивая, самая яркая из всех девушек, которых я знаю. Ты такая энергичная, живая… Не девушка, а фейерверк. Ты мне очень нравишься…

— Ты любишь меня! — Она не спрашивала, а утверждала.

— Да, люблю, — признал Миша, опуская глаза. — Но это не та любовь, которой ты ждешь от меня.

Она услышала только, что он все-таки любит. Наконец-то!

— И когда мы поженимся?

Света потянулась обнять его, но Михаил отстранился.

— Я позвал тебя сказать, что женюсь на Мане. Я боялся, что для тебя это будет ударом, и решил — ты должна услышать это от меня.

Когда до Светы дошел смысл его слов, то показалось, будто солнечный майский день потемнел. Только что было светло, радостно, впереди была счастливая жизнь, и вдруг… Он сказал — Манюня? Да как же так?!

— Ты… — пролепетала она непослушными губами, — ты ведь только что сказал, что любишь меня?

— Тебя нельзя не любить. Ты такая… Ни один парень устоять не сможет.

— Тогда при чем тут Манюня, если ты меня любишь?

Она никак не могла понять, как можно любить ее и собираться жениться на Манюне. На Маньке Ганелиной, серой мышке, у которой ни лица, ни фигуры, да еще очки! Она представила подругу в подвенечном платье — курам на смех! Манька — замуж! Какая из нее жена?

— Светочка, мы с тобой слишком разные и никогда не станем похожими. А жизнь, она ведь длинная, и когда-то эта разница характеров превратится в пропасть, и ты возненавидишь меня за то, что я не такой как ты…

— Я не могу тебя ненавидеть, я всегда буду любить тебя! — воскликнула Света.

Если он в это поверит…

— А Маня — она такая же, как я, мы понимаем друг друга с полуслова. У нас одинаковые вкусы, общие увлечения…

— Но это дружба, а не любовь! — перебила она.

— Это любовь, но любовь другая. Более спокойная, но и более прочная, такая и нужна, чтобы прожить счастливо всю жизнь. А ты, Светочка, обязательно встретишь человека, который полюбит тебя по-настоящему. Ты заслуживаешь счастья и получишь его.

Как он не понимает — она никогда не будет счастлива с другим! И ведь только что он сказал, что любит ее… А может, он просто струсил? Уцепившись за эту мысль, Света выпалила:

— Ты женишься на Маньке, потому что сдрейфил! Потому что я во сто раз красивее ее, и вокруг меня всегда полно парней!

— Можешь думать так, если тебе от этого легче…

Он проговорил это спокойно и твердо, прямо глядя ей в глаза, и Света поняла — это все.

Обида, злость, уязвленная гордость мешали ей дышать, вскипавшее бешенство требовало выхода, и она, размахнувшись, залепила ему пощечину. Затем, будто опомнившись и сообразив, что натворила, зажала рот рукой, чтобы не завизжать или не разрыдаться, и с ужасом смотрела, как краснеет его скула.

Он стоял, не отворачиваясь и не отводя глаз, и молчал. Затем тихо вымолвил: «Прости», — и, развернувшись, зашагал прочь.

Ей хотелось кинуться за ним, но она сдержалась. Хватит унижений! Внезапно Света поняла, что теперь каждый раз, глядя на нее, Миша будет вспоминать, как она навязывалась ему со своей любовью. Сгорая от стыда, злая сама на себя, она упала на колени и в яростном бессилии била кулаками по мягкой молодой траве. Под руку ей попался камень размером с куриное яйцо. Она машинально взяла его, бессмысленно разглядывала некоторое время и вдруг, ощутив неодолимое желание выпустить пар, дать выход бушевавшим в душе чувствам, размахнулась и что было сил запустила в сторону беседки. Камень глухо стукнул о деревянный настил, раздался свист, и низкий голос протянул:

— Ох, и ничего себе…

Света вскочила на ноги. Раздвинув ветви сирени, через перила беседки свесился Шереметьев и пялился на нее, скривив губы в гадкой ухмылке.

— Ваш снаряд просвистел буквально в нескольких сантиметрах от моей головы. Вот уж не думал, что рискую жизнью, располагаясь отдохнуть здесь после обеда.

Он все слышал! Новая волна стыда вогнала Светлану в краску. Мало того, что навеки опозорила себя в глазах Миши, так еще и этот мерзкий тип…

Не в силах сдержать раздражение, она неприязненно спросила:

— А вас не учили, что подслушивать нехорошо?

— Меня много чему учили, в том числе и этому… Но жизненный опыт показывает, что подслушивать бывает полезно и очень даже интересно. Вот как сейчас.

— Порядочный человек встал бы и ушел!

— Но тогда бы я не узнал трогательную и полную трагизма историю вашей любви. Юноша пел песни, глядя на вас, нес на руках, когда вы подвернули ногу, на лодке катал! После всего этого честный человек обязан жениться на девушке…

Он явно насмехался, а Света будто со стороны увидела, насколько глупы были ее детские фантазии о Мише и его любви. «Дура! Какая же я дурочка! На пустом месте навоображала себе…»

— Как он смел? — продолжал между тем Шереметьев. — Но я, честно говоря, не понимаю, чем скучноватый, на мой взгляд, молодой Улицкий мог разжечь огонь в вашем сердце. Песней про солнышко? — Он язвительно хмыкнул. — Вы такая яркая, живая, девушка-фейерверк — а он скучно-правильный, уравновешенный… Да за одно то, что вы обратили на него свой взор, Михаил должен был целовать след ваших ног, а он! Неблагодарный…

Эти книжные слова и издевательский тон, которым Шереметьев их произносил, были невыносимы. Так бы и убила его на месте!

— Да вы мизинца Мишиного не стоите! — выкрикнула Света, вложив в свой взгляд все презрение, на какое была способна. Затем развернулась и, сдерживаясь, чтобы не побежать, выпрямив спину и высоко подняв голову, пошла из сада.

— На вашем месте я бы его возненавидел, — донеслось ей вслед.

Чувствуя, как слезы жгут глаза, Светлана почти бежала к дому, но, опомнившись, свернула под тень молодых сосенок на краю участка.

Не может она никому сейчас показаться. Уехать, пока никто не видит? Но это будет слишком явным признанием своего поражения. Манюня с Мишей объявят о своей свадьбе, а она сбежит…

«И когда успели сговориться? Неужели на поэтических посиделках или в филармонии?.. — всхлипывая, кусала губы Света. — Зря я их одних отпускала, надо было вместе ходить. Гадина Манька, темнила, ни слова ведь не сказала… А я? Почему не призналась ей, что люблю Мишу? Про других парней рассказывала, хвасталась, как целовалась — а про того, в кого по-настоящему влюблена, молчала. И получается, что Манюня, сама того не зная, отбила у меня парня и выходит замуж, выходит очень удачно, за сына секретаря обкома, за человека, которого я уже два года люблю!»

Мысль, что Маньке, которую она и соперницей-то никогда не считала, так повезло, а она осталась у разбитого корыта, была нестерпима.

«Я не буду думать об этом сейчас», — вдруг всплыла в памяти фраза из любимой книги, чуть ли ни единственной, которую она прочитала практически целиком, пропуская лишь куски про войну и политику.

«Я не буду думать об этом», — повторила Света Харитонова вслед за Скарлетт О'Хара и решительно отмела в сторону воображаемую картину чужой свадьбы. Перед ее мысленным взором встала другая картина: она в подвенечном платье — о, она чудесно будет в нем смотреться! — рядом жених в новеньком строгом костюме… Только вот образ жениха получился размытым.

Света тряхнула головой, отгоняя видения. Достав из кармана крошечное зеркальце, проверила, не потекла ли тушь, и, наконец, вышла из зарослей.

С веранды доносилась музыка, и она направилась туда, где собрались все ребята. Три парочки танцевали, Манюня с Мишей сидели в углу, о чем-то тихо разговаривая. Раньше Света и внимания бы не обратила: сидят себе и сидят, о музыке или поэзии беседуют. А сейчас заметила, как восторженно, с обожанием глядит Манька на Мишу, каким теплым взглядом смотрит он на нее. Неужели всегда так смотрел? А она, дура слепая, не замечала… Чтобы не видеть этой идиллии, Света отвернулась.

Возле магнитофона Славка и Кирилл с Любой спорили, что поставить — быстрое или медленное. Победила веселая музыка, и вскоре из динамиков загремело: «Бахама, бахама-мама…»

Света сама не заметила, как оказалась в центре и уже ритмично двигалась под музыку. Белая юбка развевалась, оголяя почти до трусиков крепкие длинные ноги, серебристая змея на груди посверкивала. Ни одна из девчонок не умела так танцевать, и хотя все они, кроме Манюни, вышли в круг, никто не мог сравниться со Светкой — пластичной, яркой, зажигательной. Она танцевала и улыбалась: Димке, Славке, Кириллу, но никто не подозревал, что творится у нее в душе, никто не слышал мысленно повторяемых ею слов: «Я не буду думать о Мишке, я не буду думать о Манюне. Я с ума сойду, если постоянно буду думать об их скорой свадьбе». Когда песня кончилась, ей показалось, что быстрыми движениями она выгнала, вытряхнула из головы горестные мысли. И она уже могла улыбаться Славке, который потянул ее в дальний угол веранды.

— Светка, ты сегодня такая… — заговорил он, стискивая ее руку.

— Какая? — кокетливо покосилась она.

— Красивая… Просто потрясающая!

— То-то, я смотрю, тебя потряхивает… — рассмеялась Света.

— Это от избытка чувств. — Слава глубоко вздохнул и выдал: — Тебе не кажется, что фамилия Ганелина звучит лучше, чем Харитонова?

— Чего?.. — протянула она.

— Того. Выходи за меня замуж. Я ведь давно тебя люблю. А ты — ни да, ни нет…

— Ну до чего ты навязчивый, Славка! Хуже всех парней, ей-богу. Вот прямо так сразу и замуж. Надо проверить свои чувства…

— Так давай, проверим, — подмигнул Славка.

— Ты на что намекаешь? — возмутилась она, вырывая руку. — Совсем обнаглел! Иди, видеть тебя не хочу!

Она отвернулась от него и уставилась в окно. Славка потоптался рядом и, наконец, удалился. Буквально через несколько секунд она услышала шаги за спиной, и бархатный голос спросил:

— Мне позволено будет пригласить вас на танец?

Света вздрогнула. Шереметьев. Только его и не хватало! Отказать? Получится слишком демонстративно, к тому же всех удивит, ведь она может танцевать с утра до вечера и никогда не отказывает кавалерам. Изобразив вежливую улыбку, она обернулась и протянула руку:

— Пожалуйста.

Звучала одна из мелодий группы «АВВА». Скрепя сердце Светлана положила руку на плечо Шереметьева. С гораздо большим удовольствием она расцарапала бы его холеную физиономию. Он же совершенно непринужденно наклонился к самому ее уху и прошептал:

— Не бойтесь, Светочка, вашу ужасную тайну я унесу с собой в могилу… Никто никогда не узнает о пикантной сцене у фонтана, невольным свидетелем которой я стал.

Его манера говорить напыщенно-театральными фразами ужасно раздражала.

— Ничего я не боюсь, — с независимым видом парировала она.

— И правильно. Настоящая советская девушка должна быть бесстрашной, как Зоя Космодемьянская. И вы, такая молодая, такая прелестная, скоро забудете, как страдали по Михаилу Улицкому. Поверьте, очень скоро. А вот мне, такому старому и повидавшему в жизни немало, никогда не забыть вашего пылкого признания. Жаль, предназначалось оно не мне…

— Никогда вы от меня ничего подобного не услышите, — выпалила она, кинув на нахала испепеляющий взгляд.

— Ого! Как вы сверкнули глазами! Вам кто-нибудь говорил, что они у вас цвета пьяной вишни? И чуть раскосые, как у газели. Редкой красоты глазки… А как они блестели, когда, рассвирепев, вы швырялись камнями!

— Вы можете говорить о чем-нибудь другом?

— Могу. Дайте телефончик.

— Зачем?

— Я приглашу вас на свидание. Вам ведь надо развеяться после…

— Я не дам вам номер своего телефона, — с мстительным злорадством выговорила она и добавила раздельно: — Потому что вы мне совершенно не нравитесь.

Вот так! Даже на душе полегчало! Этот мерзкий тип собрался поухаживать, а она его отбрила.

Музыка кончилась, партнер манерно поклонился.

— Благодарю за танец.

Света лживо-приветливо улыбнулась в ответ и вернулась к Славке.

Ужинали на свежем воздухе, за длинным столом возле мангала. После первого тоста Михаил сообщил родителям, что вместе с товарищами написал заявление о зачислении в состав ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Яна Витальевна охнула и схватилась за сердце. Павел Петрович гневно выкрикнул:

— С ума сошел? Мать в могилу вогнать хочешь? — и принялся успокаивать жену.

— У меня еще одно известие, думаю, узнать об этом вам будет приятнее, — поторопился добавить Миша. — Мы с Манечкой решили пожениться.

Похоже, это было неожиданным для всех, кроме Шереметьева и Светы. Мишины родители, не скрывая радости, первыми поднялись обнять жениха и невесту, затем вскочили с мест друзья. Объятия, поцелуи, поздравления. Во всеобщей суматохе никто не заметил, что Света стоит, будто окаменев.

Все. Вот теперь точно — все. Миша при всех сказал, что женится на Маньке, значит, так оно и будет.

Ее горестные мысли прервал шепот в самое ухо:

— Пойдемте, а то неудобно. Надо поздравить молодых.

Юрий Алексеевич повлек ее за локоть, и минуту спустя она с мертвым лицом сказала Мише и Мане нейтральное «поздравляю». Сияющая Манюня кинулась было подруге на шею, но ее отвлек Павел Петрович:

— Эх, Манечка, вот бы отец ваш порадовался. Помню, ты только родилась, я ему сказал: невеста нашему Мишке будет. Мы смеялись тогда, шутили вроде, а вы… Ну, молодцы!

Света незаметно покинула шумную толпу поздравляющих. С тоскливым лицом она сидела у стола, когда к ней подскочил возбужденный Славка.

— Светик, ты поняла? Они поженятся через месяц, и когда мы с Мишкой уедем, у него здесь останется жена, крепкий тыл… Ты не представляешь, как это важно для военного — знать, что тебя ждут. Если бы ты меня ждала, Светик…

— Да, — ответила она, думая о другом.

— Правда? Ты согласна?

Света смотрела на него невидящими глазами, а в голове метались не слишком связные мысли: «Миша потерян. Славка придурок, но не самый худший вариант. Он вечно будет мотаться по гарнизонам. Конечно, я с ним никогда никуда не поеду… Тетя Поля меня любит. Если соглашусь стать Славкиной женой, я тем самым докажу Мише, что не больно-то он мне был нужен. Что я просто дурачилась… И Маньке докажу, что не одна она такая счастливая — я тоже выхожу замуж. И мы с ней станем — какая же это степень родства?.. Золовки или как?.. Неважно. Но и Миша станет мне родственником, значит… Ну вот и прекрасно. Я выхожу за Славку Ганелина».

— Да, — твердо повторила она.

Славка в восторге подхватил ее под мышки со скамейки и закружил. Света вяло отбивалась. Опустив ее на землю, он крикнул, отвлекая внимание от Мани с Мишей.

— Ребята! Мы со Светиком тоже женимся!

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сметенные ураганом предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я