Рассказы и повести

С. Кочнев, 2019

Рассказы С. Кочнева обладают притягательной силой. Изложены они живым, образным языком, наполнены добрым юмором, неожиданными поворотами сюжета и яркими, непредсказуемыми финалами.Его повести – плотная, напряжённая, проза, заставляющая звенеть нерв и эмоции, словно тетиву лука. Подкупает профессиональная разработка сюжета и авторская интонация, что очень ценно.Из отзыва Олега Афанасьева, члена редколлегии журнала «Северный Кавказ» о повести «Осколок»: «С. Кочнев ни на кого не похожий автор. Сколько написано про Первую мировую и дальше: Солженицын, Шаламов и другие. А этот совершенно со своим, изнутри, и ничуть не хуже первейших».

Оглавление

  • Рассказы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Рассказы и повести предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Рассказы

Ленин и футбол

Быль

Вождь мировой социалистической революции, создатель и первый руководитель пролетарского государства безусловно поддерживал спорт, как средство оздоровления нации, но сейчас я хочу поведать немного о другом.

На дворе стоял душный июль начала восьмидесятых, когда в расписании гастрольной поездки театра из города Ч по малым населённым пунктам, сиречь деревням и сёлам, возник спектакль по революционной пьесе одного из классиков советской драматургии, имя которого уже успело поспешно кануть в Лету.

Ну и поехали, разгрузились в бывшем здании церквушки, а нынче клубе, разместились, подготовились, загримировались, переоделись, дождались конца дойки и запаздывающих механизаторов и по отмашке главного агронома начали спектакль.

Раз пьеса была революционной, то, соответственно, и персонажи были исторические. Главным героем, конечно, был Владимир Ильич в исполнении замечательного актёра Алексея Кайсотина.

Первый акт подходил к концу. Замерший в предчувствии кульминации зал, переполненный колхозниками, поглощёнными театральным чудом, ловил каждое слово великого вождя, каждый жест.

А в это же время в маленькой тесной гримёрке за кулисами кипели футбольные страсти; артисты незанятые в сцене и все остальные любители, ловили каждый пас, каждый финт — на тускловатом экране чёрно-белого ветхого телевизора шла трансляция финального матча чемпионата мира между великими командами. Комментировал матч гениальный Николай Озеров, комментировал азартно, виртуозно, эмоционально.

— Штанга! — облегчённо восклицал Озеров.

— Пгоститутка! — в тон ему изрёкал на сцене пролетарский вождь, адресуясь Троцкому. — Политическая пгоститутка! Так и запишем для истогии.

Зрители, привыкшие ещё и не к таким ласковым эпитетам, внимательнейшим образом следили за извивами мысли Ильича, живо улавливая тончайшие нюансы.

— Какой виртуозный финт! Мастер! Поистине, мастер нижних конечностей! — гвоздил Озеров в узкой коробке телевизора. Телезрители вместе с ним облегчённо вздыхали и вытирали мелкий пот со лбов.

А на сцене происходила пауза. Ленин ждал чего-то. Ждал волнуясь и даже немного нервничая.

— Интегесно! Почему Феликс Эдмундович молчит? — изрёк наконец вождь. — Давно уже должен позвонить. — и стал прохаживаться туда-сюда.

Раз прошёлся, другой, третий. Звонка всё не было и не было.

— Ну, что ж! — объявил лидер мировой революции. — Погаботаем. Подождём.

Подлетел он к письменному столу, выхватил из ящика лист бумаги и стал стремительно что-то записывать, помогая себе губами, глазами и всем живым лицом.

— Декгет. — сам себе сказал он. — Пегвый декгет новой пголетагской власти.

Писал Ильич довольно долго, комкал исписанное, рвал листы, выхватывал новые. Наконец, видимо устав писать декрет, встал из-за стола, шагнул в глубину сцены и… поворотил Ильич очи в кулисы, в то самое место, где должен был находиться помощник режиссёра, дающий звонки, и, к своему удивлению обнаружил, что место пусто.

— Ах, какой приём демонстрирует наш форвард! — восторгался в далёком закулисном телевизоре комментатор.

— Почему же всё-таки не звонит Феликс Эдмундович? — взволнованно и даже слишком громко, и даже как бы призывно обращаясь к кому-то невидимому вопрошал притихших зрителей Ленин. — Что-то, вегоятно, пгоизошло.

Тут Ильич повернулся на каблуках, посмотрел в другие кулисы, но, к ещё большему удивлению своему, и там также обнаружил отсутствие присутствия кого бы то ни было.

Задумался он, хмуро, с прищуром, посмотрел в зал, потряс в воздухе пальчиком, как бы грозя кому-то, вероятно политической проститутке Троцкому, заложил палец за жилет и стремительно удалился в кулисы.

Зрители от напряжения даже привстали со своих мест, ожидая непоправимого. Но непоправимого не произошло — грянул телефонный звонок, затем ещё и ещё — Ильич за кулисами нервно давил на кнопку электрического звонка вместо помощника режиссёра.

— Владимир Ильич! — раздался дрожащий голос зрителя из заднего ряда. — Вам звонят!

— Слышу! Слышу! Иду! — отозвался Ленин, козликом выскакивая из кулисы и с разочарованием глядя на замолкнувший аппарат. — Не успел! Вот. Пожалуйста. Стоит на минутку выйти по сгочному делу, и он звонит. Вегоятно это Феликс Эдмундович!

Подлетел вождь к столу, поднял телефонную трубку, накрутил диск и откашлявшись проговорил: «Станция? Станция? Соедините меня с Дзегжинским! — выдержал паузу и облегчённо произнёс. — Феликс Эдмундович? Вы мне звонили? Да. Да. Это очень хогошо!»

Продолжая удерживать трубку возле уха повернулся влево, потом повернулся вправо, поглядывая в кулисы и продолжая бубнить: «Да. Да. Хогошо. Да. Понял.»

— Проход! Подача! — соловьём залился телевизионный Озеров, предвкушая хороший удар.

— Еду! Немедленно еду! — воскликнул Владимир Ильич, грохнул телефонной трубкой и пошёл в кулисы… закрывать занавес. Поплевал на ладони, взялся за ручку, сделал два-три поворота… Мягко пошёл тяжёлый занавес, скрывая потрясённых зрителей.

— Гол! — завопил комментатор!

— Го-о-о-ол! — донеслось из закулисного далека до слуха Ильича.

— Пгоститутки! — подумал вождь мировой революции и, закрыв занавес до конца, побежал за кулисы досматривать матч.

Не хотите ли чаю?

Чистая правда

Режиссёр Курилко́в, приехавший на постановку спектакля в очень известный, крупный театр, не курил. С собой он привёз жену и готовый макет декораций.

Впрочем, жена ездила с Курилковым всегда, на все постановки, во-первых, потому, что была театральным художником, и макет был её кровным детищем, а во-вторых, потому что блюла супружескую верность. Не свою. Верность своего супруга-режиссёра, чрезвычайно любящего режиссёрские показы. Что в этих показах было по мнению супруги, звали её старинным именем Евдокия, криминального? А то, что особенно охотно показывал Курилков молодым актрисам, как правильно на сцене целоваться долгими поцелуями, страстно обниматься, завлекать в амурные сети.

И вроде бы ничего такого особенного в этих показах не было, но ревнивая до умопомрачения Евдокия, предпочитала быть свидетелем всех этих невинных флуктуаций супруга, дабы упредить и не допустить.

Курилков же относился к строгостям жены с юмором, ибо земную жизнь давным-давно прошёл до середины и много дальше, так что угроза приближающейся стремительным темпом эректильной дисфункции уже приучила его к сугубо платоническим отношениям с юными дарованиями.

Вот так они и существовали в полной гармонии, режиссёр Курилков и его жена, художник Евдокия. Она рисовала эскизы, клеила макеты, а он ставил спектакли. Она ревновала, сидя в уголке на всех репетициях, а он выскакивал на площадку, чтобы показать очередной Джульетте или Дездемоне правильный страстный поцелуй и непременно чуть-чуть задерживал на горячем теле свою режиссёрскую руку. Задерживал лишь на мгновение, подспудно и тщетно пытаясь воскресить увядающий трепет желания.

Однако, дело вовсе не в этом, ибо рассказ сей не про похотливого стареющего Дона Жуана, а про то, что страдал этот самый Дон Жуан экземой на нервной почве.

Проявлялась эта гадостная гадость в том, что, раздражаясь от бестолковости артистов или технических работников, начинал Курилков сперва чуть заметно почёсываться, но затем расходился и буквально раздирал себя ногтями до кровавых ручейков. Озабоченная сохранением режиссёрского статус кво Евдокия никак не могла допустить эдаких казусов, а потому давно, ещё во времена первых совместных постановок, выработала систему условных сигналов. Как только зоркая матрона замечала первые признаки приближающейся угрозы, она спешно направлялась к помощнику режиссёра и требовала немедленно принести Анатолию (мужа она звала на «вы» и Анатолий) чаю и объявить перерыв. Измученные требовательным режиссёром работники всех цехов с радостью выполняли требования жены оного, и устремлялись на перекур.

В театре трудно что-либо сохранить в тайне от коллектива, а потому очень скоро об экземе и о системе тайных сигналов узнавали все без исключения, вплоть до служителей гардероба и очень сочувствовали «бедненькому Толику», а иначе промеж собой нашего Дона Жуна никто не называл.

Репетиции «Волков и овец» выкатились на финальную прямую столь стремительно, что многочисленные технические проблемы за этой стремительностью никак не поспевали. Занавес был не расписан, костюмы не пошиты, реквизит лишь из подбора и т. д. и т. п., не говоря уже о том, что многие исполнители даже главных ролей по сцене циркулировали, пряча листочки с текстом от глаз режиссёра. Ну, не успели. Ну, не укладывался текст пока ещё в головах.

Курилков крепился. Всеми силами крепился и не выказывал до поры до времени волнения, хотя как ему это давалось, знала лишь Евдокия и администрация гостиницы, где они размещались, слышимость в гостинице была отменная.

Исцарапанный притихший режиссёр с утра появлялся в театре, сопровождаемый верной благоверной, и всё повторялось, и, казалось, конца этому не будет. Однако, конец, как и положено, всё-таки случился. Свершился, так сказать, произошёл, состоялся, осуществился, обрёл плоть и кровь и т. д.

За два дня до премьеры возник на сцене у правого портала завпост Александров и заикаясь от волнения признался, что ковра к премьере не будет, не успевают, слишком сжатые сроки, понимаешь ли.

И тут Курилкова прорвало. Ниагара эпитетов и затейливых словесных оборотов, более известных, как обсцентная лексика, хлынула из него всесокрушающим потоком. Пальцы его впились в тело его и раздирая оное заёрзали, заходили, заелозили.

Забегал режиссёр по залу, обрушивая страшные проклятия на голову завпоста, а за ним забегала побелевшая в мгновение ока благоверная его с трясущимися руками, причитая: «Анатолий… Анатолий! Не хотите ли чаю? Чаю, говорю, не хотите ли? Анатолий!»

Зверски сверкнул Анатолий очами, перекошенное лицо своё режиссёрское повернул к супруге и львиным рыком своим огласил пространство, сразив наповал всё и всех: «Не хо-чу чаю! Хо-чу чеса-а-а-аться!!»

О несомненной полезности изучения иностранных языков, или Ду ю спик инглиш?

Галина Павловна Короткова блистала. Блистала всегда и везде. Невеликого, правда, росточка, но грациозная и неимоверно обаятельная, она умела любую роль выстроить так, что зрители приходили в неистовство от столь очевидного мастерства и глубины актёрской игры Галюни, как любовно называли Галину Павловну поклонники и обожатели. Впрочем, и друзья-товарищи-артисты тоже любили и уважали Галочку-Галчонка-Галюсю.

Короче, была Галина Павловна поистине душой творческого коллектива.

Так вот.

Первые гастроли театра в Лондоне были организованы очень хорошо. Артистов поселили в роскошных номерах гостиницы прямо напротив театра, в котором, собственно, и должны были состояться спектакли.

Зайдя в номер, Галина Павловна чуть не взвизгнула от неожиданной радости: из окна номера открывался удивительный вид — со здания прямо напротив через дорогу на Галину Павловну смотрела с огромного плаката Галина Павловна в одной из своих знаменитых ролей, что-то под портретом было ещё написано, но что, рассмотреть было сложновато, да и с английским языком тоже сложновато.

— Ух ты! — пронеслось в немножко даже закружившейся от всемирной славы голове. — Вот это да! И в Англии меня знают! Это не просто здорово, это супер как здорово.

И Галина Павловна решила, что не будет закрывать окна шторами, чтобы иметь возможность любоваться своим триумфом в любой момент и демонстрировать его дорогим гостям, буде такие объявятся. Ведь не могут же не объявиться, раз такая популярность вырисовывается. А интересно, много ли у меня здесь поклонников? Хорошо бы, чтобы много было. Веселые получатся гастроли.

— Саша! — выглянув в коридор, негромко позвала она. — Саша!

— Да? — донеслось из-за соседней приоткрытой двери.

— Сашенька! Напомните мне, пожалуйста, во сколько нас собирают?

— Через час, в четырнадцать тридцать, в театре, Галюнечка, потом, в шестнадцать, обед там же…

— Как в театре? А где театр? Нас повезут или как?

— Галюнечка, мы живём прямо напротив театра. Видите в окно вашу афишу? Это он и есть — театр. Из гостиницы выходите направо, потом переходите улицу и справой стороны здания театра служебный вход. Там внизу, в фойе общий сбор.

— А-а! — немного разочарованно отозвалась Галина Павловна. — А я думала…

Не договорим, о чём же она думала, Галина Павловна скрылась в своём номере, немного о чём-то только ей ведомом поразмышляла, хмыкнула, пожала плечами и принялась раскладывать вещи. Разложив их, она немного полюбовалась видом из окна и своим портретом. Собиралась было ещё немного полюбоваться, но вспомнила, что забыла заняться лицом, извлекла из чемодана косметичку и устремилась в ванную комнату, где немедленно занялась губами, бровями, кожей и всем остальным, чем считала нужным заняться.

В тот момент, когда уже всё почти было готово, Галина Павловна взглянула на часы и…

О, боже! Хорошие женские золотые часы показывали четырнадцать часов и целых двадцать минут.

— Сашенька! — выглянув в коридор, провозгласила Галина Павловна.

Дверь соседнего номера была закрыта и на повторный призыв никто не откликнулся.

— Ну, я тебе задам! — произнесла с раздражением Галина Павловна, вернулась в номер, прихватила сумочку, но, прежде чем покинуть номер, всё-таки бросила взгляд на вид из окна, и показалось Галине Павловне, что портрет на противоположном здании театра, как-то ехидно ей улыбается.

Впрочем, виноват, вероятно, был сквозняк так некстати колыхнувший занавески.

Ни о чём больше не думая, кроме как о том, чтобы успеть вовремя, Галина Павловна заперла номер, ключ сунула в сумочку и устремилась к выходу, надеясь успеть добежать до театра минуты за три.

Итак, Галина Павловна оказалась на шумной английской улице и немедленно повернула вправо, как велел Саша. Проще пареной репы, театр же напротив.

Заблудиться при таких условиях было очень сложно, почти невозможно, но при известном усилии всё-таки можно, что она немедленно и сделала. Заволновалась, пометалась туда-сюда, дорогу перешла, потом зачем-то обратно перешла и ещё раз перешла. Вот тогда уже окончательно поняла, что заблудилась и аж похолодела от ужаса.

А как тут не заблудиться, если кругом английские люди, море машин, реклама в глазах мельтешит, думать мешает, надписи кругом, которые в школьном английском не изучались, а если даже изучались, то давно канули в закрома памяти. Подняла Галина Павловна глаза к небу, пытаясь разглядеть свой портрет на здании театра, но ровным счётом ничего не разглядела, потому что стояла как раз под ним у главного входа театра. Ей бы повернуться, да оглядеться как следует, но столь простая мысль никак не хотела залетать в затуманенную ужасом головку. А что мелькало в этот самый момент внутри этой самой головки, не сможет описать никто, да никто точно и не знает.

Уже совершенно отчаявшаяся и готовая буквально разреветься от ужаса, Галина Павловна вдруг увидела среди толпы чужих английских людей того, кто без сомнения поможет, того, кто спасёт и доставит по нужному адресу — высокого, подтянутого, вежливого английского полицейского.

Немедленно ринувшись к нему, Галина Павловна лихорадочно покопалась в своей памяти, извлекла из неё всё то немногое, что ещё осталось от школьного английского, сделала соответствующую паузу, чтобы перевести дух, и, почему-то тоном учительницы младших классов, это всё немногое и сказала строго: «Ду ю спик инглиш?»

Вежливый, высокий, подтянутый английский полицейский немного удивившись посмотрел на странную строгую невысокую даму, улыбнулся и очень вежливо ответил: «Ес ай ду!»

Реквизитор

Всем служителям Театра, невидимым для зрителей.

Проснулась сегодня тётя Валя в недоумении — впервые за много-много лет приснился ей сынок, Петечка. А, главное, как приснился?!

И пожить-то как следует не успел. Пришёл из армии, женился, внучека, Андрюшеньку, родил, работу нашёл хорошую, в милиции. Всё шло замечательно, да вот только с нижними соседями не заладилось житьё. Виктор, сосед, шибко любил жену свою, Галочку, по пьяной лавке гонять, иногда даже за топор хватался, а то и за ружьё охотничье.

На беду свою не выдержал как-то Петечка криков да воплей, что снизу доносились, поднялся, Андрюшеньку поцеловал.

— Спи, сыночек, я скоро!

И пошёл в который раз успокаивать Виктора.

Пойти-то пошёл, да больше не пришёл. Весь заряд из двух стволов всадил в него Виктор. Но Галочку успел Петечка собой закрыть…

Вот и приснилось, что моет она его маленького в корыте, а он весь будто в крови… Нехороший какой-то сон, дурацкий, даже кольнуло у Валентины что-то легонько под сердцем, но не стала обращать она внимания, мало ли где и что колет, прогнала сон и пошла в любимый театр. Сколько лет отработала! Считай, пятьдесят без малого. Пришла Валюшкой, потом величали Валентиной Николавной, а теперь уж для всех тётя Валя. Ни разу не опоздала, ни разу ничего не забыла, не перепутала. Больничный, и то считанные два-три раза брала, уж когда совсем невмоготу было. Из-за глупого сна опаздывать? А кто реквизит к репетиции готовить будет?

Провела репетицию, пообедала вчерашними рыбными котлетами, из дому принесёнными, и даже успела в перерыве немного подремать на диванчике в своей реквизиторской комнатушке. К вечернему спектаклю всё разложила, как нужно, всё проверила десять раз, всё удобно расположила, к завтрашнему утреннему выездному спектаклю стала готовить реквизит, пока минутка была свободная. Взяла длиннющий список, начала укладывать реквизит по коробкам, и чуть не проворонила самый главный момент.

Спектакль уже подходил к концу, оставалось расставить за кулисами бутафорские свечи и зажечь для финальной сцены. Красивые свечи в пятисвечниках, по две пары пятисвечников за каждой кулисой. В финале спектакля свет гас, и все актёры с этими пятисвечниками медленно кружились в последнем танце. Дух перехватывало у зрителей от эдакой красоты.

Засуетилась тётя Валя, отложила список, очки куда-то сунула и пошла за кулисы на сцену. Тихонько-тихонько прошла за каждой кулисой и все пятисвечники приготовила и зажгла. Потом направилась в реквизиторскую, чтобы к списку вернуться.

Уже на выходе со сцены показалось ей на короткий миг, что кто-то шепотом зовёт её. А как иначе? Конечно шепотом, в театре иначе нельзя… Только шёпот этот показался очень знакомым. Внучек, Андрюшенька, будто позвал.

Оглянулась тётя Валя, а Андрюшеньки и нет. Да и как же он может быть, если два года назад проводила она сама его на погост. Андрюшенька, как и папа его, тоже после армии в милицию пошёл. Но не пуля, не нож бандитский сгубили его. Сосунок на мамином джипе с управлением не справился, то ли пьян был, то ли под наркотой — никто не знает, маменька его откупила, говорят. А Андрюшенька и ещё трое пешеходов ни в чём не повинных на дороге остались…

Стряхнула тётя Валя с глаз виденье, снова список взяла, а очков-то найти и не может. Искала-искала, искала-искала… Нет. Как будто провалились. Взглянула на листок.

И вдруг показалось тёте Вале без очков, что не список реквизита у неё в руке, а треугольник фронтовой, что прислал отец. Единственный его треугольник. Химическим карандашом писал в нём отец, что у него сегодня выпуск из школы лейтенантов, а завтра они идут в бой за родину нашу и будут бить проклятых фашистов до самого логова, до самой победы. Больше треугольников, сколько ни ждали, не было, вместо них пришла официальная бумага, в которой было коротко и страшно сказано, что отец и весь его взвод пали смертью храбрых на самых подступах к столице нашей… А был тогда отец в три раза с лишним моложе тёти Вали…

Кольнуло опять как-то нехорошо в груди, и ноги будто ослабели… Подошла к диванчику, присела, руку прижала к груди, глядь, а очки-то в руке. «Вот дура! — подумала, — Так с очками в руке и хожу, и ищу их!»

Прибежал тут Толик, молодой актёр.

— Тёть Валя, дай, пожалуйста, тряпку, воду я на стол пролил, вытереть надо…

— Что-то, Толечка, мне нехорошо, ты, миленький, возьми сам. На верхней полке салфетки в пакете. Вот на стремянку становись…

Вспорхнул Толик на стремянку.

— Здесь, тёть Валь?

— Да, золотце, справа от тебя в коробке пакеты.

— Ага! Вижу, спасибо, тёть Валь!

Спрыгнул с лестницы Толик.

— Беги, золотой, а то опоздаешь на вы…

Обернулся Толик на бегу, а тёть Валь словно обмякла как-то странно, только руку всё к груди прижимает, и очки зажаты в ней.

* * *

И скакнула тут маленькая Валюшка, а не тётя Валя, на колени к отцу, а очки совсем ей не нужны стали, и она отбросила их, а отец прижал её к себе крепко-крепко. А рядом стояли и муж, и сыночка, и внучек, и улыбались, и ждали, чтоб обнять…

Поняла тут Валюшка, что сталось с ней, и стало ей от того радостно и хорошо…

* * *

С первыми аккордами прощальной мелодии выплыли артисты из-за кулис со свечами, зажжёнными тётей Валей, и восторг от красоты засверкал в многочисленных глазах зрителей. И плыли в медленном хороводе свечи в руках артистов, яркие, праздничные, искрящиеся.

А за кулисами, в маленькой комнатке стояли бессильные врачи скорой помощи и театральные люди со скорбными лицами.

На сцене кружились артисты, и лица их так же скорбны были, ибо они знали уже, и несли в руках праздничные искрящиеся свечи, но поминальными были свечи те.

И аплодировали зрители артистам, и красоте, и свечам, и не ведали, кому аплодируют, потому что не надо зрителям знать всего.

Богатыри земли русской

Случилось это так давно, что уже мало кто помнит, что когда-то спектакли перед премьерой обязательно принимал художественный совет театра. Кто сидел в этом совете и на чём эти, которые сидели, основывали свои решения, про то мы скромно умолчим, ибо речь пойдёт о другом.

А было так.

За день до премьеры в Н-ском театре случился казус, какого никто предусмотреть не мог. Володя Красовкин, играющий главную роль Добра Молодца, поскользнулся на ступеньках у служебного входа и немедленно был препровождён в центральную республиканскую больницу с неприятным диагнозом «перелом лодыжки». Дворнику за плохую уборку был тотчас же объявлен наистрожайший выговор с занесением в личное дело, от чего дворник нахмурился, засопел носом, поскрёб в затылке и решил, что отныне имеет полное право на работе не появляться вовсе, в соседнем гастрономе приобрёл три бутылки водки «Русская» и понуро направился запивать свою беду.

Дирекция же совместно с режиссерским управлением стала ломать и без того сломанные головы, решая, кого же можно срочно ввести на главную роль Добра Молодца. И доломала их до того, что нашла всё-таки выход.

Артист Юра Горошкин, не занятый ни в одном из ближайших спектаклей, совершенно справедливо и законно проводил свои выходные в компании приехавшего ночью из Кудымкара двоюродного брата, поглощая разного рода горячительные напитки и закусывая их кудымкарскими разносолами, а также кое-чем ещё из своих личных запасов.

Поднеся к губам гранёный стакан, Юра очень удивился, услышав телефонный звонок.

— Твою мать! — сказал Юра от души, — Какому (нехорошее слово) товарищу понадобилось отвлекать меня от важного дела?

Испив неспешно содержимое стакана, смачно крякнув и закусив вкуснейшим маринованным помидорчиком, что так любовно приготовляла кудымкарская жена двоюродного брата, которую тот благоразумно оставил дома смотреть за малыми детками, Юра направился в переднюю к телефонному аппарату, исходящему трезвоном, снял трубку, сказал: «Ну! Я у телефона. Какого хрена нужно?», и услышал в ответ такое, от чего даже присел на корточки и почему-то слегка загрустил.

Ошарашенный кудымкарский кузен, забывши про аппетитную буженинку, наколотую на вилку, открыв от изумления рот, наблюдал, как Юра вдруг засуетился, засобирался, заскочил в ванную и зачем-то стал лить холодную воду на свою выходную голову. При этом говорил какие-то непонятные кудымкаркому брату-сантехнику слова. Звучало, впрочем, и большое количество вполне понятных кузену слов, кои, к сожалению, невозможно здесь употребить. Отфильтровав их, он, в конце концов, понял, что ожидает Юру какой-то срочный ввод, что Юра сию минуту убегает на работу, что ждать его только к вечеру, а ещё вернее, к ночи, а ключи в двери, можешь гулять, если хочется, или, хрен с тобой, сиди дома.

Лишь когда за Юрой захлопнулась входная дверь, обалдевший сантехник из Кудымкара с облегчением вздохнул, выпил водки и, вспомнив, наконец, про буженину, без аппетита съел её.

Репетиция по вводу шла почти без остановок до самого позднего вечера. Юре помогали все. Художественный совет перенесли на завтра и решили, в кои веки такое случалось, совместить его с премьерой.

Алкоголь, бродивший в Юриных венах и артериях, как ни странно, нисколько не мешал процессу и к счастью (о, чудо!) не был замечен зорким глазом помощника режиссёра Люси Хлебодаровой, схватившей где-то насморк.

Юра справлялся отлично, а потому успели пройти даже последний монолог Добра Молодца, заканчивавшийся словами: «Да! Не перевелись ещё богатыри на земле русской. Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович!», после чего звучала музыка финала, и закрывался красивый занавес. Повторили финал два раза, больше сил ни у кого не было, и на этом разошлись.

Ночью Юра почти не спал, повторял текст роли, по памяти восстанавливая мизансцены. Кузен был отправлен в дальнюю комнату, где обиженно пил водку в полном одиночестве практически без закуски и смотрел по телевизору очень художественный фильм производства одесской киностудии.

Утром случилась премьера.

Всё народонаселение театра за малым исключением было занято в спектакле. Малое исключение состояло из главного режиссёра Марка Иосифовича, председателя профсоюзного комитета Николая Матвеевича и приглашённого художника-постановщика Бориса Моисеевича. Следовательно, художественный совет они, собственно, и составляли. Специально для них в зрительном зале поставили стол. Забавно было наблюдать среди многочисленной детворы, заполнившей зал задолго до начала, трёх солидных лысоватых мужчин, чинно восседающих за стоящим в проходе нелепым столом, покрытым обязательным красным сукном.

Начался спектакль и двигался к своему финалу без сучка, без задоринки. Добрый Молодец Юра Горошкин выходил, когда надо, говорил всё, как надо, вострым мечом махал, где нужно, в общем, был молодцом. Ближе к финалу последние опасения покинули солидных мужчин, им стало совершенно очевидно, что Юра справился с труднейшей задачей с блеском.

Но переменчивая Фортуна не была согласна с этим очевидным утверждением и подготовила на финал такой фортель, память о котором навсегда вошла в анналы Н-ского театра.

А и победил Добрый Молодец Юра Горошкин в жестокой схватке тёмную силу.

И отрубил Змею Горынычу все три его головы.

И вонзил свой вострый меч в обезглавленное тело поганого Змея, и вышел вперёд к залу.

А и вытер рукавом капли пота со лба своего Добрый Молодец.

И посмотрел светлыми очами своими вдаль, и приготовился сказать свои слова главные, последние «Да! Не перевелись ещё богатыри…»

Только коварная Фортуна-проказница в самый этот момент показала ему язык и отвела на секунду взор свой.

И замолчал тут Добрый Молодец Юра, и задумался тяжкою думою, вспоминая лихорадочно текст.

Но сверкнул тут фонарь театральный, пробежал по зрителям, осветил сукно красное, покрывающее стол.

И увидел Добрый Молодец Юра Горошкин и стол среди детей стоящий, и три лысины мужчин солидных.

И радостью наполнилось сердце его.

И сказал он главную речь свою: «Да! Не перевелись ещё богатыри на земле русской! Марк Иосифович, Николай Матвеевич, Борис Моисеевич!»

Звёздный час трубача

Жил да был в приморском южном городе Туапсе трубач Ваня…

Нет, не так! По-другому начинать надо! Не родился же он сразу трубачом? Правильно, не трубачом, но родился Ваня всё-таки в Туапсе.

Вот! С этого и начнём!

В Туапсе Ваня родился и в детский сад начал ходить, а может не начал, а сразу стал учиться на трубе играть…

Снова не то!

Не учился же младенец-Ваня в Туапсе на трубе играть, а просто лежал себе в коляске, и сопел в две дырочки, а мама, маленькая, худенькая, стройная мама с красными от вечного недосыпа глазами, пыталась вязать крючком синенькую кружевную шапочку для малютки-сына. Мама сидела на пеньке в призрачной тени акации, прячась от назойливых лучей беспощадного солнца, левой ногой слегка покачивала коляску с сопящим карапузом, при этом в руках умудрялась держать вязание. Вязание двигалось медленно: то ли от хронического недосыпа, а может от нестерпимого зноя или от мерного покачивания коляски, голова мамы всё время норовила упасть на грудь, мама вздрагивала, недоумённо моргала и сбивалась со счёта петель…

Славная мама была у малютки-Ванечки.

А ещё мама всё время напевала — то детские колыбельные, что напевала ей когда-то её мама, то популярные в те годы мелодии…

Вот! Вот отчего в маленькие ушки мирно сопящего мальчугана проникла и навеки поселилась в сердце любовь к музыке! Вот отчего из тёплого приморского Туапсе потянуло выросшего Ваню поступать в музыкальное училище, да не в близкие к родному городу Краснодар или Ростов, что на Дону. Поехал он учиться в далёкий от моря уральский город Курган, где проживал родной брат маленькой мамы, такой же маленький дядя Константин.

Впрочем, не будем отвлекаться на всякие там подробности учёбы, взросления Вани, первой влюблённости, походов с тяжеленными рюкзаками, орания песен у догорающего костра, подглядывания за купающимися девчонками, написания корявых стихов, стройотрядовских мозолей и поездок к тёплому морю на летних каникулах. Много про что можно написать, но, давайте, к главному вернёмся.

Как и все, окончившие училища или даже институты, кто не имел плоскостопия, близкого родственника в среде военкомовских сотрудников или врачей медкомиссии, а также серьёзных финансовых возможностей для покупки соответствующего документа, называвшегося в те годы «белый билет», подлежал трубач Ваня призыву в ряды доблестной Советской армии. Однако Ивану всё же несказанно повезло — в армейских ансамблях случился неожиданный дефицит трубачей. Ну, звёзды так сошлись! Ну, вот так получилось! А потому, прослужив всего лишь два месяца до присяги в учебной части под Челябинском, был он, Иван, откомандирован в столицу Уральского Военного округа, город Свердловск.

Вот отсюда и начинается по-настоящему наш рассказ про Ваню-трубача.

Подходил уже к концу первый год армейской службы, и Ваня пообвыкся в ансамбле, со всеми давно перезнакомился и прочно занял место второй трубы. Хотелось, конечно, иногда и первую партию сыграть, но Пашка — первая труба ансамбля — только дружески похлопывал по плечу, да приговаривал: «Не лезь поперед батьки в пекло, сынку!» Служить оставалось Пашке совсем чуть-чуть, так что Ваня не особо беспокоился: придёт день, и его соло будет звучать ярко, убедительно, пронзительно и задорно.

Перед самыми октябрьскими праздниками Пашка уехал домой, навсегда распрощавшись с армейскими друзьями, и оставив Ивану толстенную папку нот.

Добросовестный Ваня, пожелав другу счастливой гражданской жизни, просмотрел все нотные листки и с удовлетворением обнаружил, что почти всё он уже знает наизусть, а то, что не знает, особой сложности для разучивания не представляет.

Надвигался с несокрушимой силой великий всенародный праздник, и к празднику этому ансамбль начал готовить новую программу. Наконец-то сбылись мечты Ивана — обнаружил он в одном из музыкальных номеров замечательное по красоте соло для трубы. Дух захватывало от такого великолепия!

Представлял уже себе в воображении своём Иван, как встаёт он, прижимает мундштук к губам, и взлетает над слушателями и над всем миром звонкая песня трубы его!

Так было сладко Ивану грезить об этом, что стал он усиленно репетировать, урывая минуты даже от еды и сна. Уходил в укромный уголок, поднимал трубу, закрывал глаза и отделялся, словно, от земли — репетировал, репетировал, репетировал, пока не отрывали его какими-то армейскими надобностями друзья его.

Последние три дня перед концертом никто Ивана и не видел почти, где он прятался, где готовился, где мечты лелеял — про то нам не известно, а сам Ваня не рассказывал.

И начался долгожданный концерт.

Первое отделение закончилось под нескончаемые громовые овации. Два раза раздвигали занавес, чтобы артисты могли покланяться перед восторженной публикой. А публика была непростая: всё больше генералы с жёнами, ветераны в блеске орденов, руководители предприятий, да партийные величины. Лишь балкон заполняли зрители попроще. Оно и понятно — праздник был не простой, а юбилейный, тут без приглашения высоких чинов и первых лиц не обойтись.

Оставив в антракте инструмент на лежать на стуле, вышел Иван вместе со всеми, но был необыкновенно сосредоточен, анекдотами трещать да шутками шутить и сигаретками дымить не стал, а удалился в ближайшую репетиционную комнату, заперся изнутри, воображаемую трубу приложил к губам, закрыл глаза и стал беззвучно повторять своё соло, готовить свой звёздный час. Что-то показалось ему не так, повторил ещё разок, потом ещё и так увлёкся процессом, что когда вышел в коридор, то обомлел — там никого не было.

Противная холодная змейка нехорошего предчувствия пробежала по телу Ивана и проникла в душу. «Неужели звонка я не услышал?!» — пронеслось в голове. Бросился он за кулисы к сцене, влетел и точно: весь ансамбль уже на местах. Хор стоит, вытянувшись, перед хором сидят музыканты, занавес раскрыт и дирижёр застыл в почтительном поклоне.

Ужас опрокинул на Ивана ушат холодного пота, и пожар скачущих галопом мыслей вспыхнул в мозгу: «Опоздал! Что делать?!»

Дирижёр повернулся к оркестру и, не заметив отсутствие трубача, взмахнул палочкой. Полилась мелодия, которую ждал Иван все последние дни, которую любил, как невесту, в которой были все его чаяния и надежды.

Заметался он за кулисами, пытаясь найти выход.

«Выйти строевым шагом… Нет, это же не марш! Акробатическим прыжком выскочить… Бред! Что делать?! Играть отсюда, из кулис? Чушь! Как же отсюда, труба-то на стуле… Сразу все поймут… Господи, что делать?! — металось в пылающей голове, — Один есть только выход! Да, один! Между оркестром и хором имеется промежуток с полметра шириной. Проползти… по-пластунски, как в школе учили на НВП. Успею!»

Приободрённый внезапным озарением Ваня сверкнул глазами, опустился аккуратно на четвереньки, затем притиснул живот к доскам сцены и пополз, извиваясь, как огромная зелёная змея.

Сначала ползти было легко — путь казался прям и свободен, но ближе к центру сцены возникло непредвиденное препятствие: кто-то из музыкантов сдвинул вдруг свой стул ближе к хору, и продвигаться пришлось, почти повернувшись на бок. Ползти на боку Ивана никто не учил, но он упорно, как рекламный заяц с батарейкой «энерджайзер», стремился к своему звёздному часу, машинально считая оставшиеся до него такты и стирая в хлам локти рукавов концертной формы.

Увлечённый дирижёр, старший лейтенант Процянко, сперва не понял, почему хор начал как-то странно заикаться, глаза старшего лейтенанта стали строги, он пробежался взглядом по артистам и совершенно неожиданно обнаружил искривлённые едва сдерживаемым смехом физиономии. Не понимая, что происходит, и продолжая дирижировать, Процянко придал своему лицу грозное выражение и состроил гримасу, которая должна была означать: «Вот я вам всем устрою после концерта!» Однако, это не помогло. Более того, в зрительном зале услыхал он, сначала лёгкий, а затем уже и не скрываемый смех, переходящий в хохот.

Бедный дирижёр не мог остановить исполнение номера, не мог повернуться к залу, не мог видеть то, что видели артисты хора и все зрители партера.

А видели они, как между стульями, прижимаясь всем телом к доскам сцены и стараясь быть невидимым, по-пластунски, как учили в школе, настырно полз к своему месту, к своему инструменту, несчастный Ваня, чтобы в нужный миг поразить всех ярким исполнением сольной партии на трубе.

Прямой отрезок пути Иван наконец-то преодолел, на 40 процентов быстрее улитки, но дальше должен был просочиться между третьим и вторым рядами стульев с восседающими на них музыкантами.

Когда он свернул в нужном направлении, то, с целью убрать препятствие, слегка постучал кулаком по мешавшему двигаться дальше ботинку, что помещался на ноге домриста Миши. Миша непроизвольно дёрнул ногой и попал каблуком в подбородок Ивана, тот охнул, но не отступил, а отодвинул ботинок довольно грубо. Домрист Миша скосил глаза долу, обнаружил Ивана на полу, удивился и сбился с такта.

Старший лейтенант с дирижёрской палочкой выкатил глаза на Мишу, изумился ещё больше прежнего и на какую-то секундочку забыл этой самой палочкой махать, отчего возникло общее смятение, разрешившееся самым необыкновенным образом: как чёртик из коробки вырос в полный рост у своего места рядовой Ваня, схватил инструмент и приложил к губам.

Совершенно обалдевший дирижёр по инерции махнул палочкой, и взлетело соло трубы над миром, и взлетел над миром Иван вместе со своей трубой…

Самое интересное в этой истории, что многочисленные важные зрители, приняли всё происходящее, как продуманный ход, и очень благодарили потрясённого дирижёра Процянко, уже было собиравшегося писать рапорт об увольнении из рядов армии. Хвалили Процянко, хвалили смелого воина, героически ползшего между стульями. «Хорошо! Смешно, красиво. Вот только на две бы октавы потише, это было бы в самый раз! — говорил заместитель командующего, окая на волжский манер, — Но хорошо придумали, черти! Хорошо! Смешно! Воину твоему отпуск от меня сверхсрочный, десять суток, без дороги. Ха! Смешно! Молодцы!»

Если вы думаете, что я всё это сочинил, что ничего подобно не было, то лучше всего спросите у самого Вани. Где он живёт сейчас, я, правда, не знаю, но это ведь легко выяснить, Интернет будет вам в помощь. А фамилия его… Чёрт! Вылетают у меня фамилии из памяти… Вспомнил — Долговязов. А, нет, это другой, это пианист был у нас. А Ванина фамилия… фамилия… Перебежкин? Хотя при чём тут Перебежкин? Перебежкин не ползал никуда.

Ладно, не буду мытарить, вспомню — напишу. Договорились?

Казус Малиновского

В лето 1978-е Ансамбль песни и пляски Уральского военного округа колбасило и трясло. Нет, не землетрясение тому было причиной, а некое невероятное событие, сиречь казус, что случился с виолончелистом Малиновским.

К моменту призыва в армию он был уже женат и имел сына двух лет с небольшим. Как известно всем, а кому не известно, сообщаю, что при наличии двух киндеров папен, он же фатер, он же отец, он же фазер от срочной службы освобождается. На это Малиновский с женой и рассчитывали, решив скоренько заиметь ещё одного карапуза, да вот незадача — беременность протекала с затруднениями, а потому мутер, она же мамахен, она же мазер, то есть жена виолончелиста Малиновского частенько лёживала в больницах, и самому виолончелисту приходилось чуть не каждый день слёзно выпрашивать увольнительную, чтобы забрать малыша из садика, понянчиться с ним, одеть-накормить, утром в садик спровадить и — бегом через полгорода на службу в армию.

То утро, о котором пойдёт речь, началось, как обычно с общего построения.

Всё протекало буднично и обыкновенно, за исключением одной детали: в строю рядовой Малиновский стоял не один, он держал за руку малютку лет около трёх в синих штанишках на перекрещенных лямках, в клетчатой рубашке и летних сандаликах. Малый ковырял в носу, а рядовой Малиновский, дёргал его руку и что-то шипел, стараясь быть неслышным.

Неслышным быть Малиновскому не удалось, несмотря на все усилия.

Командующий построением младший лейтенант Нелюдов при виде малыша даже несколько смутился, хотел было рядового Малиновского вывести из строя и объявить очередное взыскание, но почему-то просто по-человечески вдруг спросил: «Девать некуда, что ли, пацана?»

— Некуда, — подтвердил Малиновский, — Карантин в садике, — дёрнул малютку за руку, чтобы тот не ковырял в носу, а сам потупился.

— А как же тренировка? — так и не выучив слово «репетиция» спросил младший лейтенант.

— Не знаю.

— Ладно, давай его в кабинет к заму по АХЧ. У него уже трое внуков, он понимает, как с детьми нужно. А мы после обеда разберёмся.

Пробудившаяся не к месту в Нелюдове жалость сыграла со всеми шутку, но никто ещё не подозревал об этом.

Виолончелист Малиновский завёл сына в кабинет заместителя по хозяйственной части пожилого добродушного Виталия Матвеевича, и все отправились по своим, так сказать, рабочим местам, на репетицию.

Малыш Малиновский, получив от папы строжайшей строгости наказ вести себя тихо, как только папа скрылся за дверью, тут же начал наказ исполнять по мере возможности, то есть залез пальцем в письменный прибор на столе и вытащил оттуда гигантскую кляксу. Клякса с пальца сорвалась и угодила именно туда, куда было надо — на финансовую ведомость. Спокойный обычно Виталий Матвеевич пережил эту неприятность, лишь слегка вздрогнув. Он промокнул кляксу пресс-папье и протянул юному Малиновскому платок: «Немедленно вытри руки! В чернильницу лезть руками нельзя! Разве тебе папа не говорил?»

— Нет, не галявиль! — объявил отпрыск и потянулся посмотреть на запачканную ведомость. Чтобы удобнее было тянуться, он схватился руками за счётный аппарат «Феликс», от чего тот поехал, и оба успешно рухнули на пол. Падая, малыш поддел ногой корзину для бумаг, и всё её содержимое разлетелось по кабинету.

— О, боже! — воскликнул зам по АХЧ, и ринулся поднимать юного альпиниста. У того на глазах стояли слёзы, но он мужественно терпел, пока его поднимали, отряхивали, оттирали пальцы послюнявленным платком и даже не проронил ни звука, когда водили умываться.

Однако, лишь только Виталий Матвеевич вернул его в кабинет, малютка во мгновение ока умудрился: а) разбить цветочный горшок с подоконника, б) опрокинуть вешалку с одеждой, в) оседлать Виталия Матвеевича с радостным возгласом «лосядка!» в тот момент, когда тот ползал по полу, собирая разбросанное содержимое корзины, г) оказаться на столе, несмотря на яростное сопротивление…

Виталий Матвеевич, опытный папа и дедушка, воспитавший двух детей и троих внуков, действительно был опытен и мудр, а потому дрогнул лишь часа через полтора от начала событий. Проявив несвойственную ему обычно поспешность, он заскочил в кабинет Нелюдова, но того на месте не оказалось. Тогда он ринулся в кабинет к старшему лейтенанту Процянко и слёзно начал умолять прекратить пытку.

Процянко, который только что появился, так как с утра находился на совещании в штабе округа, был не в курсе происходящего и смело поспешил на помощь. Оба устремились в кабинет зама по АХЧ. Зрелище, открывшееся их взору, могло потрясти до глубины души любого.

На роскошном письменном столе стоял на четвереньках перемазанный чернилами малютка без своих синих штанишек и повторяя: «Я хасю пи-пи!» радостно брызгал на помятые важные армейские бумаги. Штанишки висели на рамке грамоты с благодарностью Военного совета.

После того, как два взрослых человека, два кадровых офицера попытались спасти раскисшие бумаги, накрыли промокшее зелёное сукно какими-то тряпками, надели на малыша штанишки и препроводили непоседу в другой раз умываться, общим собранием было решено поместить удальца в кабинете Процянко, но при одном условии: он не будет ни к чему прикасаться, а будет играть на диване, иначе папу посадят на гауптвахту, и он не купит мороженное.

Нимало не подумав, малыш утвердительно кивнул головой и действительно минут десять сидел на диване тихо, перебирая в картонной коробке какую-то ерунду. Коробку принёс Виталий Матвеевич, пересыпав в неё из закромов всякую мелочь для развлечения дитяти.

Процянко уже было внутренне возрадовался, да рано.

— Дядь, а сто это? — малыш протянул пустую баночку из-под сапожного крема.

— Крем, сапоги чистить, — вздрогнув ответил старший лейтенант.

— Дядь, а сто такое клем?

— Это… это такая штука… чтобы сапоги блестели.

— Дядь, а у тебя есть сапаги?

— Есть.

— А где ани есть?

— В шкафу стоят?

— В каком скафу?

— Вот в этом.

— А засем ани там стаят?

— Потому что я их туда поставил?

— А засем ты их туда паставиль?

— Извини, дружок! Ты мне мешаешь работать.

— А засем тибе лаботать?

— Я занимаюсь важным делом, а ты мне мешаешь. Помолчи, пожалуйста, хорошо?

— Халасо.

Пять секунд тишины.

— Дядь, а это сто? — малый крутил в руках поломанную кокарду.

— Это от военной фуражки. Кокарда.

— А засем какалда?

— Чтобы знали, что ты военный.

— А засем ваеный?

— Господи! Я просил тебя помолчать, мне надо работать.

Ещё пять секунд тишины.

— Дядь, а это для сиво?

— Это… — несчастный старший лейтенант обомлел: в руках у малыша он увидел кобуру, — Не трогай! Положи немедленно! Это нельзя!

Процянко выскочил из-за стола и мигом выхватил кобуру. Кобура была пуста-я!

— Где ты это взял! — почти заорал он, — Где взял?! Отвечай!

Лицо младенца сморщилось, предвещая рёв!

— Скажи мне, где ты взял эту штуку, а то… а то… — Процянко понятия не имел, что будет, «а то»… Наконец счастливая мысль посетила растерянного старшего лейтенанта: «А то я твоего папу уволю!»

Незнакомое малышу слово неожиданно произвело нужный эффект.

— Я это взяль там, — он указал пальчиком на тумбочку.

Молния воспоминания вспыхнула в мозгу Процянко. Он метнулся к тумбочке и мгновенно выдвинул ящик. Слава всевышнему! Пистолет лежал внутри.

— Никогда! Слышишь, никогда нельзя брать это! Чужие вещи брать нельзя! Понятно?

— Я иглал!

— Чужие вещи — не игрушка!

Шкодник молчал, насупившись.

Немного успокоившись, Процянко спрятал пистолет в кобуру, кобуру положил в сейф, закрыл его, проверил, убедился, что закрыто надёжно и лишь тогда вернулся к делам. Однако на этом ничего не закончилось.

— Дядь, поиглай со мной! — попросил младший Малиновский и попытался влезть и на стол Процянко.

— Нет! Мы договаривались, что ты будешь сидеть тихо на диване. Договаривались?

— Дагараливались!

— Вот и сиди тихо.

— Эта сто у тебя? — маленький пальчик указывал на погоны.

— Это погоны, моё звание.

— А как тибя звать?

— Меня дядя Миша звать.

— А засем тибе пагоны?

— Чтобы знали, что я офицер?

— А засем ты афисель?

— Офицер, это начальник над солдатами. Твой папа солдат, а я его начальник.

— А засем насяльник?

— Слушай, ты снова мне начал мешать. Пожалуйста, помолчи!

— А засем палямалси?

— Ты что мне обещал?

— А я иглать хасю.

— Играй на диване и не мешай мне.

— А засем на дивани?

— Господи! Ты можешь немного помолчать?

— А зясем госяпади?

* * *

Мужественный старший лейтенант Процянко держался стойко, как и полагается офицеру, и продержался долго, очень долго, почти сорок минут, но противник был силён не по годам. Малютка Малиновский оказался закалённым в сражениях бойцом, не знающим пощады, и в конце концов мужество покинуло несчастного лейтенанта.

В самый разгар репетиции ансамбля он возник в зрительном зале с пачкой каких-то бумажек в руке и начал делать отчаянные жесты дирижёру. Тот постучал палочкой, строго посмотрел на старшего лейтенанта и объявил: «Пять минут перерыв!»

Пока все курили, трещали последними анекдотами и разминали затёкшие ноги, можно было видеть, как Процянко в ужасе что-то говорит дирижёру, начальнику ансамбля майору Харченкову, а тот делает изумлённое лицо и что-то строго бурчит. Странный разговор продолжался значительно дольше объявленного времени, а закончился совершенно неожиданно.

— Рядового Малиновского ко мне! Быстро! — приказал майор, и когда тот появился, счастливый Процянко вручил ему пачку увольнительных записок со словами: «Чтоб я твоего… (непечатное слово) больше до дембеля в армии не видел!!!»

Однако, казус.

Вот так рядовой Малиновский, а по совместительству первая и единственная виолончель ансамбля песни и пляски, получил возможность ходить в увольнение в любое время дня и ночи.

Нотный стан Нелюдова

В каком, не знаю месяце,

в каком году — не ведаю,

а где-то в самом-самом

конце семидесятых

в ансамбль песни-пляски был

назначен замполит.

По имени Геннадий,

фамилия Нелюдов.

По званию же был он

Ох, младший лейтенант.

Ни музыкального слуха, ни вокального голоса Нелюдов не имел и к музыкальным инструментам испытывал со школьных лет стойкую неприязнь, потому что как однажды прогулял он в школе урок пения, так на него и не являлся вовсе, родителям объявил, что неспособен и потребовал освобождения.

— Будущему офицеру пение не нужно! — заявил он огорошенному папе, а заодно и огорошенной маме, чуть не уронившей от этого заявления тарелку с блинчиками.

Училище военное, о котором грезил будущий младший лейтенант, располагалось на окраине Свердловска за высоченным забором, а въездные ворота украшали два картонных макета грозных зенитных ракет, устремлённых в небо. Над воротами же, аккурат за ракетами, помещался гигантский фанерный щит-транспарант с надписью: «Наша цель — коммунизм!», и направленные в светлое будущее ракеты с готовностью это подтверждали. Хихикал над этой надписью весь город, кроме будущего младшего лейтенанта.

Как уж там получилось, я не знаю, но освобождение от уроков пения он добился, а в выпускном аттестате Нелюдова в строке «пение» стоял жирный прочерк, чему будущий офицер был несказанно рад.

Ошибался Нелюдов. Ох, ошибался!

Впрочем, в Высшем военно-политическом танково-артиллерийском училище, куда он каким-то чудом поступил, пение ему всё-таки удалось хлебнуть сполна во время строевой подготовки и парадных маршей. Но в сплочённом, сбитом строю его фальшивый крик тонул в общем слаженном хоре и никого особо не беспокоил. Главное — командный голос, а не до-ре-ми-фа-соль какая-то.

А и как же с такими талантами сподобился младший лейтенант очутиться в Ансамбле песни и пляски? А любовь виновата. Тот самый лямур-тужур-бонжур-носки. Влюбился-женился-ребенка состругал. И к самым выпускным экзаменам так измаялся от плача младенца не спавши бог знает сколько ночей подряд, что позорно провалился. Переэкзаменовки с великим трудом сдал Нелюдов лишь с третьего раза и в итоге вместо двух звёздочек, как у всех выпускников, должен был довольствоваться лишь одной.

«Ну куда такого сокола девать? В какую-такую боевую часть? Пусть где-нибудь немного поболтается, о! хотя бы в Ансамбле песни и пляски послужит, опыта наберётся» — решили в высокой комиссии. И младший лейтенант Геннадий Нелюдов сам не заметил как въехал в кабинет замполита ансамбля, где и стал набираться армейского опыта.

Да! Одно обстоятельство нуждается в особом пояснении, ибо служба в ансамбле песни и пляски всё-таки была несколько особенной и требовала некоторых специальных знаний, не преподававшихся в военно-политическом училище, а школьные уроки пения и нотной грамоты, как мы помним, Геннадий вычеркнул из жизни и аттестата раз и навсегда.

Младшему лейтенанту никто никогда не растолковывал значения музыкальных терминов, таких, как диезы, бекары, мелизмы, форшлаги, флажолеты, бемоли и прочее, прочее, прочее, а уж про то, что такое «баллон» в устах балетных людей, он даже догадаться не мог бы.

Кстати, поясню, что на балетном языке баллоном называется способность во время исполнения прыжков как бы зависать на мгновение в воздухе, что говорит об очень высоком уровне танцевального мастерства.

Между певцами же особой популярностью пользовались шутки про си-бемольное масло, которого вечно не хватало, чтобы спеть высокие ноты.

Этот недостаток специфических знаний у Нелюдова срочники ансамбля скоро обнаружили и стали пользоваться им со страшной силой.

Одним из первых открыл и проверил эту возможность солист балета Санька Блинов.

Началось всё с шутки. С перекошенным от ужаса лицом проник он в кабинет грозного замначальника и, почти заикаясь от волнения, стал говорить, что послезавтра нужно ехать в командировку, а у него баллон сломался.

— Как сломался? — совершенно серьёзно воскликнул Нелюдов.

Сашка поначалу даже оторопел, но тут же продолжил.

— Ну, как? Во время репетиции…

— Что же ты завхозу не сказал, он бы в ремонт сдал?

Тут Блинов сообразил, что его шутливое враньё принимается за чистую монету, и подхватил опасную игру.

— Так ремонт, это дней пять или даже неделя, а ехать послезавтра.

— Ладно, не паникуй, я что-нибудь придумаю… Сейчас начальнику позвоню.

— Зачем звонить? Завтра суббота, всё равно всё закрыто. У меня есть дома запасной, я могу съездить…

— О, молодец, с этого бы и начинал. Вот тебе увольнительная до…

Совсем обнаглев, солист перебил: «Послезавтра к отъезду только успею. Он у отца на даче, в Первоуральск надо будет мотаться».

— А точно успеешь? А то смотри!

— Успею. Не первый же раз.

И поехал Сашка за баллоном на дачу в Первоуральск, только почему-то на трамвае… На улице, кажется, Бебеля у него подруга жизни жила… И даже, помнится, не одна и не только на Бебеля.

После Сашкиного триумфа очередь за увольнительными стала возникать у кабинета Нелюдова с регулярностью поезда метро.

Скрипач Миша Коломийцев раза четыре умудрился сходить в увольнительную за очень редкими бемолями.

Игорь Зырянов, освоивший самоучкой контрабас, ходил покупать форшлаги и мелизмы, которые всё время крошились, и непонятно было, кто же их выпускает столь низкого качества.

Миша Токарев, потрясающий флейтист, вместе с Володей Хмелёвым, экстра-класса, кстати, баянистом, то и дело меняли изношенные флажолеты, а один раз умудрились потерять где-то или разбить ужасно хрупкий бекар, причём, Миша от флейты, а Володя его же, но от баяна. Такие вот Маши-растеряши. Пришлось отправить их аж на три дня, иначе концерт срывался.

Как-то пришли к Нелюдову два певца-солиста, два Александра, два тенора, оба рядовые, только фамилии разные: один Швед, другой Выгрузов. Пришли и стоят. Стоят и молчат. Вообще-то они вместе никогда к нему не ходили, солисты, это значит соперники, конкуренты. А тут вдруг оба пришли.

Нелюдов сразу заподозрил недоброе, и точно: у обоих закончились запасы си-бемольного масла. Ни капли не осталось! Мало того, что тренировки накрываются медной посудой (Нелюдов репетиции ансамбля на армейский лад тренировками величал), так ещё и надвигающийся правительственный концерт под угрозой.

— А вы что, только сегодня об этом подумали?

— Нет, вчера, — Выгрузов виновато потупился.

— Пошути мне тут, пошути…

— Я, товарищ лейтенант, конечно виноват, — встрял тут Швед, — он у меня брал, когда нужно. А вчера я, когда из казармы на спортплощадку пошёл в волейбол играть, забыл масло из кармана выложить. Толик Коновалов мяч подавал, и я плохо принял, баночка разбилась… Вот… — и показал карман с жирным пятном.

Пришлось в итоге солистам-Александрам Шведу и Выгрузову, как они не пытались возражать, идти в увольнение, чтобы искать по всему городу дефицитнейшее си-бемольное масло. Правда, поиски эти происходили довольно странным образом, а именно: в небольшой двухкомнатной квартирке почти на самой окраине Свердловска, накрыт был хозяйственной и заботливой мамой Саши Выгрузова стол. За столом этим, поглощая вкусный борщ, котлеты, домашние соленья и прочие вкусности, искали си-бемольное масло оба Александра, чтобы затем продолжить поиски, переодевшись в гражданскую одежду, каждый в своём направлении.

Продолжалась эта лафа довольно долго, однако всему на свете приходит конец. Пришёл он и этой лафе. Пришёл закономерно и ожидаемо в лице вернувшегося из очередного отпуска заместителя начальника ансамбля по художественной части старшего лейтенанта Михаила Процянко. Работал Процянко в ансамбле, вернее, служил, не первый год, окончив в своё время отделение военных дирижёров Московской аж консерватории.

Заглянул, выйдя из отпуска, Процянко к Нелюдову с вопросом: «А где у нас рядовой Шевченко болтается? Он мне нужен».

Между нами говоря, болтался рядовой Шевченко в это время в женском общежитии Уральского политехнического института, в комнате № 123 в объятиях полуодетой Светочки, а может быть Танечки или даже Риточки, держа в правой руке на отлёте стакан портвейна № 72, но в трактовке младшего лейтенанта Нелюдова это прозвучало чуть-чуть иначе.

— Здравия желаю, Миша. Хорошо, что ты вернулся. Прости, я тут обедаю… Ты чай будешь? Я только что заварил…

— Да нет, спасибо. Шевченко мне нужен.

Нелюдов глотнул чайку и весомо произнёс: «Шевченко я отправил в увольнительную, у него нотный стан кончился. Пока не найдёт, я ему сказал, чтоб не появлялся мне на глаза».

От такого заявления у Миши Процянко самопроизвольно открылся рот и в глазах утвердилось некое подобие жалости к говорившему.

— Что у него кончилось? — не веря услышанному переспросил он.

— Нотный стан кончился, — со знанием дела повторил Нелюдов, — причём закончился ещё вчера утром, а он мне об этом только вечером сообщить изволил.

Поражённый Процянко молчал.

— Вот Карпов Коля молодец. Сразу пришёл, как батман стал ему ногу натирать. Лучше вовремя новый заказать, тем более, что по знакомству, бесплатно, чем потом в госпитале…

— Что ему ногу натирает?

— Батман…

— Какой батман?

— Откуда я знаю, какой? Гранд, кажется. Мал он ему… Коля ни тренироваться, ни танцевать не может… Да, вот, посмотри список увольнительных на сегодня…

И лейтенант Процянко посмотрел…

Разговор в кабинете продолжался долго, очень долго. Сколько? Никто не знает. Но все знают, что итогом этого разговора был… как бы помягче сказать! Нет, лучше промолчу, все и так всё поняли.

Впрочем, был ещё один итог этого разговора: Нелюдова буквально перекашивало, стоило кому-нибудь произнести слово форшлаг, тошнило от мелизма, бемоль вызывал бурный прилив гнева, а батман — судорогу.

Ватруша и Котофей Цап-царапович

Половина первая

— Посреди бескрайней зимы притулился ветхий домишко к неохватной ели и почти спрятался меж её лап, покрытых снеговыми варежками.

Когда-то неохватной ели не было совсем, а домишко был новенький, свежесрубленный. Тогда жила в нём пара молодых — муж да жена. Миша да Матрёна. И не было у них тогда почти ничего, кроме мечты о светлом времени, когда будет всё — и детишки, и разный скарб домашний, и коровка, и сад с наливными яблоками, и достаток, и счастье. А чтобы мечта сбылась, работали муж да жена не разгибаясь с рассвета и до глубокой ночи.

Поработают, поработают, ввечеру повалятся на полати и ну мечтать, да сны сладкие смотреть. А как выглянет солнышко, снова работать начинают.

Незаметно утекли годы. Ель, что в первый год посадили семечком малым, великаном вызнялась и стала красавицей. Детишки, что родились у Миши и Матрёны, кто в младенчестве помер, кто в лихие годы сгинул без следа. Один любимый сынок остался, Васенька.

Достаток то прибывал, то таял, коровки и прочая живность домашняя то нарождались, то погибали… И как-то всё казалось, что вот оно, счастье, смотри, почти что наступает, а потом поворачивалась судьба боком, и уже, вроде, и нет счастья, а есть только работа и мечта, и снова работа.

Не заметили Миша да Матрёна, как немощными стали. Потом осталась Матрёна одна, потому как Миша, ухнув как-то тяжело горлом, споткнулся на пороге, да и остался лежать, ноги в домишке, голова под осенним дождём.

Порыдала Матрёна над покойным, обмыла, как положено, сама могилку вырыла, гроб да крест сколотила, схоронила мужа, сыну, Васеньке, весточку отправила. Так, мол, и так, не волнуйся и не расстраивайся, дорогой мой сыночка, а только Мишенька мой единственный, а твой родитель, господу душу изволил отдать третьего дня. Так что пиджак, что просила я привезти ему из городу, ты уж, светик мой, носи сам, а мне ничего не надо, только бы ты приехал повидаться. А как одна я теперь совсем стала, то тяжело мне с хозяйством управляться.

Отправила весточку и стала ждать. А чтобы не скучно ждать было, завела себе кота. Ой! Хороший, ласковый, мурлычет громко, о ноги трётся, игривый… Но иногда норов свой кошачий любит показать: то рушник в клочья когтями издерёт, то прыгнет из засады, играючись, да укусит носок Матрёнин. И придумала Матрёна назвать его Котофей Цап-царапович Кусакин-Рыболюбский. А может не придумала, а прочитала где-то? Только это полное, так сказать, наименование было, а коротко она его всегда Цапкой звала.

Вот и жили теперь в домишке под елью Матрёна и Котофей Цап-царапович. Жили себе, да Васятку ждали. И год ждали, и два, а он всё не едет к матушке, да не едет.

Какой-то грустный рассказ у меня получается. Ну, ничего, дальше веселее будет, потерпите немножко.

Наконец, сколько уж годков прошло и не знаю, приехал Васятка. Радость! Да не один приехал, меня с собой привёз. Я же никогда ещё у бабы Моти не бывал, не знал её, не видел, только иногда Василий мне её письма читал. Хорошие письма, добрые.

Ой! А я что, забыл про себя вначале сказать?

Я Ватруша. Только знаете, меня часто путают и ватрушкой зовут. Нет, я не обижаюсь, просто я же разве на ватрушку похож? Вот, посмотрите вот так, и вот так. Нисколько же не похож, правда?

Не будете путать? Ну и славненько.

Вот.

А я ведь раньше у Васеньки в камине проживал, а когда ремонт капитальный делали всему дому, камин зачем-то замуровали. Тогда я в электрический обогреватель переселился. Там хорошо, только тесновато было. А Василию перед обогревателем удобно было письма маменькины читать.

Вот, он разложит письма, обогреватель включит, залезет в кресло с ногами и вслух читает. Почитает, почитает, повздыхает, погорюет…

И так вот я про Матрёну всё-всё узнал.

Да.

Собрался он когда к ней ехать, то я тоже с ним решил податься. Там же печка русская, просторная… И, потом, на природе, опять же… Молоко своё — парное, топлёное — хлеб пахучий, там грибы, там ягоды… А вода в колодце — не то что городская!

Ну и поехали мы.

Матрёна выбежала нас встречать, а сама почему-то плачет. Радоваться бы да смеяться надо, а она — в слёзы.

Вася обнял её, стал утешать… Потом они на могилку Мишину пошли, а я в дом и сразу в печку поселился.

Ой, братцы мои! Красота! Тепло, просторно, не то, что в нашем камине, уж про обогреватель я вообще молчу. Благодать, одним словом!

Я всё-всё обсмотрел, удобно расположился, обустроился… Тут Матрёна с Васильком вернулись, и мы вечерять начали. Хорошо посидели, душевно. Матрёна свои фотокарточки показывала, Василий свои, что привёз, долго-долго говорили, про всё поговорили. Потом Василёк гитару взял. Тут я немножко побеспокоился — гитара старинная, потрескавшаяся, струны дребезжат. «Не получится, — думаю, — ничего». А Василёк ловко всё поправил, настроил инструмент и как запоёт: «Дивлюсь я на небо, та й думку гадаю! Чому я не сокил, чому не литаю?»

Ребята! Я и не подозревал, что он так здорово поёт. Наверное, как этот… Ну, как его? Ну, вот вертится на языке… Забыл… Ладно…

Долго пели песни, чай пили со смородиновым листом и с мёдом, Матрёна шанежки напекла, я такого объедения не помню…

Во! Вспомнил! Шаляпин!

Вот зря вот вы так смотрите, я же не смотрю на вас так. Потом, что тут смешного? Пока смешного ничего нет, можно не улыбаться. А!!! Вы не верите мне? А тогда знаете что? Вот послушайте. Ватрушей стать не так-то просто. Я в нашем городе всего двух Ватрушей знаю. Можно, конечно, Ватрушей сразу родиться, но таких случаев ещё не бывало. Ватруша — это призвание, к нему идти надо. Например, сначала домовым поработать, показать себя на поприще, так сказать, потом можно… Ой! Чуть не разболтал! У нас с этим строго, если что — фюить! — и вакансия свободна. Желающих полно.

Я же про другое совсем начал!

Так… Про что я начал говорить? Не помните? Про Шаляпина? Нет, про него я уже сказал… А! Про шанежки!

Моя бабушка тоже шанежки пекла, но у Матрёны шанежки, это просто какой-то… бланманже и даже вкуснее в сто раз.

И вот падает у меня… Нет, у Василька… Не помню.

Падает кусочек шанежки на самый край стола. Ну, бывает, со всяким бывает, ничего страшного. Ничего страшного? Может для всех и ничего страшного, а когда из-под стола когтистая лапа! У меня аж мороз по коже…

Половина вторая

(Со слов Цап-Царапыча писал я, Ватруша. Цап-Царапычу должно быть стыдно, что он писать не научился, но ему нисколько не стыдно, а даже напротив, он этим гордится и говорит, что не кошкино это дело, бумагу марать «чурнилами», а кошкино дело — бумагу рвать. Главное, не убедить его никак! Маруська тоже уговаривала, и даже воздействовала по-ихнему, по-женски, и никак. Вот, поэтому он говорил, а я писал, только немножко по-своему, а то он так говорит, что мне иногда даже совестно повторять).

— А я даже не помню, сколько зим прошло, с тех пор, как я здесь поселился, кажется семь… а может восемь. Я сбился со счета. А в начале я зимы считал, потому что зимой к Маруське бегать трудновато, лапы мерзнут. Маруська рыжая, огненная прямо, как артистка из кино, и пахнет просто обалденно. А до деревни долго идти, ведь. Я время мышками привык мерить. Так вот, пока туда-сюда сбегаю, штук десять мог бы успеть поймать.

А бабушку я меряю рыбкой. Три рыбки в день — хорошая бабушка. Она еще раньше меня здесь, оказывается, поселилась, только она мне не мешает, я ее быстро к себе приучил, даже немножко подружился. Она добрая. Потрусь о ее ноги, похожу кругами, помяукаю, и она спешит мне рыбку достать, иногда кашу с мясцом положит, а бывает, что и просто мяска кусищу отвалит. А я за это ей мышек дарю. Наловлю и разложу рядочком у порога, чтобы она сразу увидела мой подарок. А ей нравится, она визжит и тапочками в меня кидает — играет со мной. Я тоже с ней играть люблю — она шаркает по полу, а я ее ловлю, поймаю и давай трепать и когтями, и зубами. Ей нравится, она визжит и веник к ней в руку прыгает, подлиза, и она меня им пытается догнать. Но я на веник не обижаюсь. Она же не понимает, что веник мне первый вражина. Что с нее возьмешь, старенькая уже… Веник на Федьку рыжего похож, такой же мохнатый и пахнет… невкусно. Федька, это Маруськин братик, но задира страшный. Первый раз когда меня встретил, как зашипит, как бросится! Я сначала даже думал, что это собака, по носу ему дал, а он не унимается… Нет, смотрю, вроде свой, нашенской породы. Не знаю, как бы мы поладили, но тут Маруська, ну и вобщем, не помню уже подробности, стали мы дружить все вместе, а чужих гонять.

Так я, когда мимо веника прохожу, всегда для порядка пошиплю на него, надуюсь, хвост распушу, чтобы толстым-толстым был, так же страшнее. И веник пугается, и стоит молча.

Впрочем, я не об этом начал рассказывать…

О чем я начал, уже не помню… Вы тоже помнить не можете, потому что я же ничего не успел…

Нет, помню, очень даже помню. Про вот про что.

Засиделся я как-то у Маруськи… хорошо нам было… Да! Федька потом еще подвалил. Попировали мы, чем бог послал, потерлись друг о друга. Натерлись так, что у меня даже в голове кружение получилось. Федька по каким-то важнявым делам отчалил, мы снова с Маруськой одни остались. А когда у меня в голове получается кружение, то становлюсь я больно охочим до ласки Маруськиной, ну и так далее. Вы, наверное, и так все поняли, могу подробности упустить? Вот и славно, подробности опустим…

Иду, значит, домой, к бабушке, лапы мёрзнут, а мне весело, хорошо, хвост сам трубой поднимается… Маруська перед глазами, и запах её… Ой! Иду, душа поёт!!! Запах Маруськин летает и вдруг… чужими запахло! «Что такое? — думаю, — Откуда? Кто? Зачем? Выселять будут?»

Захожу тихоненько, смотрю — сидят, песни поют. Меня не замечают, что мне, собственно, и надо. Я, значит, под стол и сижу, слушаю, когда про выселение говорить будут. Долго сидел, слушал. Не. Про выселение не говорят, а только поют и всякие истории вспоминают.

Но меня не тот мужчина смущал, что на нашей гитаре играл и песни знатно пел, он вроде как с бабушкой в родстве оказался, так что даже если и поселится к нам, то уж конечно не на печку. А вот другой субъект, которого я поначалу не очень разглядел, мне сразу не понравился.

Глаза у него такие… такие… не знаю, как сказать, их как будто и нет совсем. Смотрю и не понимаю, то ли в глаза его смотрю, то ли сквозь них… на стенку. Да и сам он какой-то… непонятный. Не пахнет. То есть у стола он пахнет столом, у печки — печкой, на табуретке — табуреткой, только чуть-чуть по-другому, а как — и не поймёшь. Уж на что у меня нос чуткий, а и то не уловил.

Короче, субъект этот не понравился мне мгновенно. Но только показывать этого я сразу не стал, а сижу спокойненько, жду, песни слушаю… Заслушался даже немножко. Мужчина так здорово пел! Бабушка подпевала… Потом она шанежки на стол поставила.

Если честно, то я эти шанежки ещё с утра унюхал. Она миску с ними зачем-то в одеяло закутала и на постель под подушку положила. Я бы нипочём в одеяло бы не кутал. Как можно такой запах… аромат божественный, можно сказать, в тряпку закутывать? Они же… Ну… это вам, скорее всего, не понять.

Поставила она, значит, шанежки на стол, и тут меня разобрало. Так бы все бы сразу съел бы! Облизываюсь, но сижу. Терплю. Присутствия не выдаю. «А вдруг, — думаю, — всё-таки про выселение обмолвятся?»

Долго терпел, очень долго, но когда у мужчины кусочек шанежки на стол упал, я не выдержал, потянулся, чтобы его ухватить. И ухватил уже, и почти что ко рту поднес, только этот, с прозрачными глазами, вдруг говорит на моем языке: «А ты, — говорит, — разрешения спросил? Ты, — говорит, — лапы вообще мыл сегодня или когда-нибудь, чтобы вот так запросто на стол ими лазать?»

Я чуть не поперхнулся.

«Вот, — думаю, — наглость какая! Я тебе покажу, как тут командовать!» И как въеду ему с правой всеми когтями!

Только лапа моя почему-то мимо пролетела, даже не задела ничего. Первый раз в жизни я промазал! «Ах, ты, так?! — думаю, — Уворачиваться от меня вздумал?!» И снова как въеду, теперь с левой! И, верите? Опять промазал! Тут уж я как выскочу, как прыгну на него! «Сейчас я тебя, паразита, поймаю! — думаю — Не уйдёшь от меня, вертлявый!» И всеми лапами хвать его! И по-разному хвать, и сверху, и снизу, и сбоку! И не могу поймать! И всё!!! Ускользает, негодяй, как я ни стараюсь!!!

Тут я, конечно, немного того… Задней лапой в сметану попал, блюдо с шаньгами на пол свернул… и цветы из вазы…

Бабушка как завизжит! Ей, наверное, очень понравилось?! А мужчина как вскочит! Сметаной ему прямо в лицо брызнуло. А веник, вражина, сам в бабушкину руку прыгнул, и они всей толпой за мной кинулись.

А вертлявый ну никак не даётся, ну никак!!!

Я за ним по кругу, он от меня, толпа за нами.

Короче…

Два дня мне бабушка рыбки не давала, а веник, как привязанный к её руке, ходил везде за ней, и, чуть меня увидит, так и трясётся, так и вертится в руке!

Но я ему потом это припомнил. Он у меня потом неделю по струнке в углу за печкой стоял.

Половина третьего

— Чтобы вот так вот прыгать? Я и не знал, что это возможно. Впрочем, с котами я раньше общался мало и только по необходимости, а тут пришлось поневоле.

Нет, парнишка хороший оказался. Хвост у него — просто суперский, как у павлина, наверное. Я, правда, павлинов не видал, только слышал, как Василёк по телефону однажды кому-то там говорил про то, что кто-то другой, какой-то Алексей Твердобулков, распустил хвост, как павлин. А мурлычет… нет, не Твердобулков, а котейка мой! Трактор даже будет, пожалуй, потише.

Когда он на меня бросился, я даже сначала опешил. Это так смело было, так неожиданно, на меня ещё никто так не бросался.

Можно было, конечно, использовать, как там это у вас сейчас называется… не знаю… экслизив мой, или исплизив, или… не могу сказать.

Короче. Он бросился, я отвёл. Он снова бросился. Но такие броски для меня, что детские шалости. Знаете, вот когда Банник бросился на меня когда-то вот так, это было серьёзно. А когда кот — это так, баловство.

Только он не унимается — нападает и нападает, потом погнался за мной. «Ладно, пусть попробует догнать! — думаю, — Уморю его по-серьёзному!» И давай мы с ним круги нарезать по стенкам. Я, понятное дело, спереди, он за мной.

И уже даже догнал почти, ну, то есть, я ему немножко позволил догнать. Только тут как грохнет что-то! Как брякнет, как бумкнет! Как шмякнется!

«Ой! — думаю, — Пора остановиться!» Сам останавливаюсь, но для кота продолжаю бежать. И он, соответственно, продолжает гнаться.

Прислушиваюсь.

«Вж-ж-ж-ж-ж!!!! Мя-а-а-а-а-у-у-у-у!!!» — это он. «А-а!! А-а-а!!!! Стой, паразит!!!!» — это бабушка. Васёк молчит, только круги нарезает за бабушкой, в смысле, за мамой евойной, своёйной, ну, не важно, бегает по домику, за котом гоняется.

«Устал, — думаю, — я чё-та. Пусть они порезвятся, физкультуру поделают, а я пока поем манёха».

Ну и запустил этого, ну, по-вашему, двойника. И он так лихо, знаешь, рванул, они за ним, а я к шанежкам пристроился… Они-то шанежек все уже поели, а я… вот только сейчас и успел.

Да, правда! Вкуснющие шанежки были! Я две штуки съел. Съел бы ещё, наверное, только наелся… почти. Я, извиняюсь, фигуру берегу. Ну, то есть, стараюсь не полнеть, по возможности. Когда-то я, знаете, очень э… полный был. Только это давно-давно было. А потом начал замечать, что тесновато мне в камине стало, и шнурки как-то трудно завязывать. И так пристроюсь, и так, а всё никак завязать не получается, и другие разные неприятности начали происходить. Мелочь, вроде, ерунда, но как-то неприятно. Мучился-мучился не помню сколько, а потом мне знакомая одна, только вы ничего такого не подумайте, просто знакомая… Мы на конференции одной рядом сидели, ну, и познакомились. Там всё больше про телекинез, про эту, как её… ну… передачу на расстояние этих… мыслей… не помню, как называется… А нам-то это не так чтобы интересно. То есть, интересно, конечно, но не по нашему профилю. Ладно. Познакомились, разговорились, в перерыве я её пирожками угостил… У меня с собой были… Шесть штук. Два с брусникой, один со щавелем и остальные без начинки. Так она без начинки все и съела…

Нет, мне жалко… Ну, разве только чуть-чуть, потому что потом она и остальные тоже съела, я даже моргнуть не успел… А зато она мне про шнурки и про всякое такое глаза, можно сказать, открыла. Наставила, как говорится, на путь. И вот.

Да! Сбился я, что-то.

Короче, бегают они за двойником, круги нарезают, а я шанежки лопаю… Вкуснющие! Сил нет! Ой, я уже об этом говорил… Вот же пропасть какая, забыл я, про что дальше нужно.

Ладно, не беда. Вы давайте, пока передохните, чайку там, кофейку попейте или, там чего другого, а я, знаете чего? Я посплю чуток, а то устал чё-та, мысли путаются. Вот. А как передохнёте, я уже высплюсь, и дальше буду рассказывать. Если вам, конечно, интересно. А если не интересно, то тогда не буду. Всё? Договорились? Ну, пока!

Стоп! Или даже вот как сделаем… Не буду я спать! Я продолжение вспомнил. В смысле, когда мы со знакомой пирожков поели, и про шнурки она меня просветила, то кончился перерыв, и вторая часть началась. Только тут мне стало совсем непонятно. То ли у докладчика с дикцией чего-то там случилось, то ли у меня в голове какие-то детали не сомкнулись, но что такое фен, я давно сам по себе знаю, а вот зачем докладчик всё время с восторгом убеждал меня: «Фен шуй!», я совсем не понял. Куда его «шовать»? Зачем его туда «шовать»? По-моему феном хорошо волосы сушить, травяные сборы разные и грибы. Ведь так?

А знаете что? Это всё-таки с дикцией у него запендюлина случилась, я вспомнил. Точно! Он потом ещё про что-то долго рассказывал и всё говорил: «Цугун!» Я, конечно, слушал уже совсем почти никак, мне интереснее было со знакомой. Вот. Но даже я знаю, хотя от всяких там заводов стараюсь подальше держаться, что выплавляют чугун, а никакой не цугун.

Хотя, может, у них там всё наоборот…

* * *

На этом обрываются записи в блокноте, найденном мной однажды у двери подъезда.

Не знаю, кому принадлежал этот блокнот, хозяин так и не объявился, хотя я написал от руки десятка три объявлений и развесил их на всех подъездах в нашем районе.

Не знаю также, кто такой Ватруша. Вероятно, персонаж это вымышленный. Хотя должен вам сказать, что когда я заканчивал аккуратно перепечатывать последнюю страницу, кто-то над самым ухом сказал негромко: «Цугун напиши через букву «у», так будет лучше». Мгновенно вспотев от неожиданности, я резко обернулся — в комнате никого не было, кроме моей кошки. Она посмотрела на меня с каким-то особым, как мне показалось, прищуром и продолжала заниматься любимым делом — вылизывать живот.

Я встал, прошёлся по квартире… Квартира у меня однокомнатная, так что прошёлся — это громко сказано, я просто сделал три шага от стола и выглянул в коридор. Там было, как обычно, пусто. Осмелев, я вышел на кухню и от неожиданности чуть не вздрогнул — посуда была вымыта и аккуратно покоилась на нужных полках. Кто это сделал, я не знаю. Я в тот вечер посуду помыть ещё не успел. Клянусь!

Колымские легенды Беспалого Деда

Дед Беспалый получил своё прозвище за отсутствие на левой руке фаланги указательного и среднего пальцев. Рубанул как-то сам случайно топором, вот и не стало их. Впрочем, это совершенно не мешало ему, привык за много лет.

Рыбаком был Беспалый Дед не просто везучим, если есть он, особый рыбацкий бог, то, без сомнения, Деда он поцеловал в самую маковку и смачно, от души. Дед мог поймать рыбку в любой, что называется, луже. Ну, в луже — не в луже, не видели, врать не будем, а в небольшом пруду городского парка, перемученном радостной мелюзгой так, что вода казалась толокняной болтушкой, ловил он, случалось, таких сазанов, каких и не бывает вовсе.

Сколько раз к нему приставали желающие разузнать секрет удачной рыбалки! Какие только блага не предлагали! Дед отвечал всегда: «Да нет, ребятки, никакого секрета. Вот, белую булку беру, с водичкой разминаю и всё!»

— Врёшь, Беспалый! У меня тоже белая булка, и я тоже её просто с водичкой разминаю… Сижу я от тебя в пяти метрах, забрасываю туда же почти, куда и ты, но ты-то ловишь! У тебя уже штук пятнадцать!»

— Двадцать девять, — Дед как раз вытащил ещё одну.

— Тем более! А у меня — хоть бы раз клюнуло!

— Ну нет тут никакого секрета…

— Дед! Не нервируй меня… — электрик Ромка вскочил и нервно забегал между жидкими кустами колючих акаций, — Хочешь, я у тебя куплю удочку?! Червонец дам, хочешь?

— Рома, ты не суетись, присядь, давай. Я тебе кое-что скажу.

Ромка, который за пять минут до этого матюкаясь ломал свои снасти, с готовностью присел возле Деда на камешек.

— Прежде чем покупать, — Дед пристально посмотрел на него, — Надо снасть испробовать, правда?

— Правда, — отозвался Роман.

— Вот давай и садись на этот ящик, я тебе удочку дам, и будешь пробовать.

Рыбаки, располагавшиеся неподалёку по обе стороны от Деда, с интересом наблюдали. Некоторые даже забыли про свои удочки, так было любопытно.

Через час, примерно, когда у Беспалого в садке уже места для рыбы не оставалось, Роман снова не выдержал: «Дед! Но это же просто… Ты колдун, что ли?! У меня ведь ни одной!» Взвился и, позабыв, что держит чужую удочку, чуть не сломал её об колено.

— Врёшь, Беспалый! Нельзя тут без секрета!

— Рома! Ты не кричи! Положи удочку, а потом будешь руками махать.

Роман, опомнившись, послушно положил снасть, но продолжал трындеть: «Почему ты такой жадный?! Скажи, Дед, жалко тебе, что ли? В чём секрет?»

— В том секрет, Рома, что ты на мою удочку, с моей наживкой, сидя рядом со мной, не поймал ничего. А почему это? Не знаю.

— Опять сказки мне рассказываешь? Секрета нет у него! И я ведь про то же: на твою удочку, с твоей наживкой, рядом с тобой — и ни фига у меня нет, а у тебя — полный садок! Как это понимать?! Нет секрета?! Сказочник ты, Дед! Тебе на радио надо выступать — будешь сказки детишкам рассказывать.

— Ну, сказок я не знаю… И секретов никаких я не знаю… А знаешь, помню я легенду, даже не одну. Вот, будет время — расскажу.

Погасла утренняя зорька, небо из бирюзового незаметно стало белесоватым и на всё видимое пространство обрушился беспощадный летний зной.

Рыбаки давно уже свернули свои снасти, но никто не спешил домой, никто не выглядывал подходящий к недалёкой остановке маленький пыльный автобус, который обыкновенно поджидали с нетерпением.

Все собрались под огромной акацией, дающей призрачную спасительность от палящего белого солнца, и слушали Деда.

— Вот читал ты описание «спидолы»? — обращался Дед к кому-то из них, — Не читал. А что там сказано? «В данном приёмнике триммеры КВ диапазонов заменены на конденсаторы постоянной ёмкости». Вон, Лёха, — Беспалый указал на расположившегося поодаль рыбака, — У нас специалист в радиотехнике. Ему это понятно, как яичница: приёмник может принимать радиоволны только определённых частот и не ловит другие диапазоны. Так, Лёша?

— Так, — отозвался тот.

— Таким, вот, образом, — продолжал Дед свою повесть, — Лично я на Колыме переделал сотни, если не тысячи «спидол», которых прислали в качестве поощрений чукотским оленеводам, рыболовам, охотникам это в середине шестидесятых было.

То есть изначально прислали их нормальными, в настоящем, так сказать, виде, с триммерами, ты меня извини за научное слово.

И стало это началом великой смуты.

А почему стало? А потому, что чукотские оленеводы и старатели, крутили ручки настройки коротких волн и очень даже запросто ловили бередящие разум передачи запредельных радиостанций, расположенных в непосредственной близости от границ нашего великого государства, в растреклятой ихней Америкляндии.

— А причём тут Колыма, при чём Чукотка? Ты, Дед, что, был там? — подал голос кто-то из слушателей.

— Я там не был, — Дед вздохнул, — я там сидел… Сначала в лагере, потом не поселении… Но ты меня не отвлекай, я ведь о другом. Ты, вот, про чукчей только анекдоты слышал, а чукчи — это… — он помолчал немного, подыскивая нужные слова, — очень гордый народ, народ прекрасных мастеров-художников, косторезов, народ великих воинов, народ поэтов и сказителей.

Знаете, как они себя называют? Луораветлан, это значит «настоящие люди».

В анекдотах твоих, — повернулся Дед к Роману, — чукчи наивные, бесхитростные, недалёкие. А вот тебе. Слушай.

Жил да был в незапамятные времена Нуртутэгийн. Кочевал по тундре, выпасал оленей. Стойбище Нуртутэгийна, однако, большое было. Очень большое. Много оленей было у Нуртутэгийна.

Большие праздники устраивались в стойбище, собирались луораветлане не только из окрестных стойбищ, даже из-за моря приезжали гости на быстрых своих упряжках. Зверя привозили, угощения привозили, девушек привозили, чтобы жениха достойного сыскать, юношей привозили, чтобы найти невесту.

Хорошо, однако, было на этих праздниках.

Шаманы камлали, призывая удачу, лечили недуги. Много жертв богам приносилось. Очень боги были сыты. Шибко хорошо им было, и потому, однако, хорошо помогали боги Нуртутэгийну.

Лихие каюры состязались на праздниках, борцы, лучники.

Пелись долгие песни. Старики рассказывали о подвигах отцов и дедов, учили молодых, советы давали.

Все вместе много и вкусно кушали, ой, как вкусно, однако, кушали, как много! Так шибко много кушали, что потом долго лежали в ярангах, потому что танцевать не могли.

Танцевали, однако, потом шибко хорошо. Громко звучали бубны.

Так громко они звучали, что слышали их все сопки, все звери и птицы. И радовались все, кто слышал бубны потому, что хорошо, однако, становилось на душе у каждого.

Хорошие, однако, праздники у Нуртутэгийна.

Только шаман соседнего племени, что кочевало в двух днях пути к северной звезде, не радовался, слыша, как пели бубны. Зависть и злоба поселились в его сердце оттого, что не было у него столько оленей, что не устраивал он таких хороших праздников, и не к нему приезжали на быстрых нартах гости из-за моря.

Стал камлать шаман, созывать злых духов и сеять в сердцах соплеменников своих такую же зависть и злобу. Камлал долго, однако. Жертвы кровавые приносил.

И посеял шаман зависть и злобу.

И выросла зависть,

И закипела злоба.

И пошёл народ войной на народ.

Нуртутэгийн, однако, не только оленей выпасал, но и воин был искусный.

Когда подошли враги к стойбищу, то собрал он большой отряд, много луораветлан пришло и примчалось на быстрых упряжках, много искусных воинов собралось.

И стали темны окрестные сопки от сонма врагов.

И позвал Нуртутэгийн в круг воинов своих,

и круг сделался широк.

И охватил воинов круг и оленей,

и детей малых, и стариков,

и яранги, и весь скарб…

Всё стойбище охватил круг воинов

и сокрыл собою.

Ближе всех к врагу поставил Нуртутэгийн

лучников,

и лучники стояли.

И зазвенели, и запели бубны в стойбище,

прося у богов победы.

И застучали, и загремели бубны врагов,

призывая к битве.

И началась битва.

И потекли враги, как будто сами сопки двинулись,

и засыпали луораветлан стрелами.

И отвечали стрелами лучники,

и сокрыли стрелы солнце,

и сделалась на небе, как ночь от стрел,

и поразили стрелы многих врагов.

Но не убывало врагов,

и они поразили многих воинов Нуртутэгийна.

И отступили лучники

и сокрылись за частоколом из копий,

и копьеносцы разили врагов,

но не убывало врагов, будто рождали их сопки.

И пели бубны в стойбище Нуртутэгийна

то радостно, празднуя малый успех,

то горестно, отмечая большие потери.

Редели ряды луораветлан,

но и ряды врагов редели.

Многие нашли свой славный конец в этой битве

и с честью ушли по дороге предков.

И увидели враги, что стало мало луораветлан,

И стало радостно врагам,

победный стук своих бубнов слышали они уже.

И потекли враги на луораветлан,

и окружили,

и отбросили копья враги,

и достали ножи

и хотели резать ножами…

Но взметнулась к небу песня бубнов

стойбища Нуртутэгийна,

и взлетели над врагами луораветлане,

и парили над врагами, как на крыльях птицы,

и разили врагов, паря над ними.

Пролетев же над врагами,

встали на ноги за сонмищем их

и разили врагов со спины.

И устрашились враги смертным страхом,

и возопили зверьим смертным криком,

видя, что летают луораветлане,

как на крыльях птицы,

и разят, летая.

И пали ниц враги и разбежались в страхе,

и побросали они бубны свои,

и оружие своё побросали враги.

И луораветлане победу свою

над врагами

помнят вовеки

и помнят луораветлане

летающих воинов своих.

— Красивая легенда, — после паузы сказал Роман.

— Я тоже думал, что всё это «преданья старины глубокой», помолчав отозвался Дед, — Мне один эвенк знакомый, Николай, вроде его звали, оленный эвенк, по секрету, тайну раскрыл за поллитровку. Они действительно взлетали. Вот, честное слово! А взлетали, раскачавшись, как на батутах, на длинных копьях, которые держали другие воины.

Они эти копья выращивали… из берёзы.

Найдут в укромном месте молодой побег берёзы, слегка закрутят его и фиксируют кожаными ремешками. И каждый день, несколько лет подряд, закручивают ещё чуть-чуть и фиксируют ремешками. Деревце вырастало идеально прямое, равномерно скрученное по всей длине, прочное и гибкое. Из этого деревца и стругали упругое копьё, которым подбрасывали человека, как, вот, современные батуты подбрасывают.

Впрочем, всё это, как я уже вместе с поэтом говорил, «преданья старины глубокой».

Дед, вынул часы, взглянул мельком и, прищурившись, вгляделся в даль — не показался ли автобус, убедился, что не показался, и продолжал.

— А в 60-х что случило? Слушай. Посиживал чукча в яранге, посасывая трубку, потягивая водку да покручивая приёмника ручку, и слушая голоса вражеские, заморские, и вдруг понял, что не чукча он, а луораветлан. И дух Нуртутэгийна проснулся в нём и вывел из яранги, и в руки дал винтовку…

И вышли луораветлане из яранг своих

и хотели знать правду,

и винтовками своими

готовы были за правду биться…

Восстание случило, братцы. Такое, восстание, что пришлось, братцы мои, с материка помощь вызывать. Когда особая дивизия Дальневосточной военного округа на нескольких кораблях прибыла на Колыму, то очень быстро всё стало понятно.

Где хорошо живут коренные народы, а где не хорошо — это вопрос, решаемый однозначно: у них, в Америкляндии, — нехорошо, у нас — совсем другое дело.

И снова гордые луораветлане стали чукчами, и пили много воды огненной, и, вероятно, от влияния воды этой, отдали кому надо приёмники свои. И эти приёмники, чтобы не ловили больше голоса вражеские, я и переделывал, вынимая главное, так сказать, содержание и вставляя, так сказать, нужное.

Дед снова немного помолчал, пристально глядя в даль на просёлок, но смотрели глаза его сквозь годы и видели посёлок Ягодное, что на трассе, километрах в пятистах от Магадана. Красота… Ближе к осени все склоны сопок усыпаны несминаемым ковром брусники и от того издалека кажутся бордово-красными, как будто великан пришёл и укрыл гигантским своим бархатным пологом всё вокруг. И над этим великолепием глубокой летней ночью парит солнечный диск, такой близкий, что сомнения нет — можно запросто взять и потрогать.

— Я однажды сочинил стихотворение… — продолжил он.

— Я помню чудно мгновенье? — сострил кто-то не к месту, но Дед не услышал шутки, мысли его бродили среди полупрозрачных лиственниц, рассыпанных по слонам бесконечных сопок.

— Про ход лосося на нерест по тонюсеньким протокам, ручейкам! Это простыми словами не передать… это просто симфония света, звука, воды, отливающих антрацитом бесчисленных тел и неудержимого стремления к продолжению себя и таинству упокоения.

Хотя, нет, спутал я…"Ода кижучу". Это рыбка такая, по-научному"серебристый лосось".

Ах, кижуч!

Вы едали вкусноту?

Деликатес, каких в природе мало!

Спросите про горбушу, про кету,

И я отвечу:

— Рядом не стояло!

Что хариус?! Что стерлядь?! Что форель?!

Что белорыбица?! — Всё детские игрушки!

Но если кижуча не ели Вы досель,

Что ж локти грызть осталось иль подушки.

Хорош с дымком, и вяленый, и в соли.

Хорош балык и с косточкою бок.

Под пиво много не советую позволить,

Под водочку его ведро я съесть бы мог.

В желанье весь! Уже невмоготу!

Иду вкушать!

А ведь и Вы могли бы

За стол со мною сесть

И с восхищеньем съесть

Хоть ломтик тающей во рту

Непревзойдённой рыбы!

О как!

Рассказано было так вкусно, что многие невольно сглотнули. Ещё раз убедившись, что автобуса на горизонте не видно, Дед продолжал свой рассказ.

— Эх! Жаль, что вы на Нюкле не бывали! «Что за Нюкля?» — спросите вы.

Нюкля, это, братцы вы мои, говоря скупыми словами справочника, мыс у впадения реки Ола в воды бухты Гертнера, по-другому — бухты Весёлая — Охотского моря, недалеко от районного центра Ола Магаданской области.

А вот легенда другое говорит.

Жил да был на берегу моря со своими домочадцами морской нивх по имени Нюкля. Давно это было, когда ещё деревья были большими, а звёзды прямо с небес слетали на землю, чтобы отдохнуть у костра, послушать песню, да поесть юколы.

Промышлял Нюкля нерпу, кормился рыбой, икру приготовлял, да русским продавал за водку — ведро икры за бутылку воды огненной. Шибко большое хозяйство было у Нюкли, детей было много, каяков было столько, сколько пальцев на руках и ногах, железные наконечники у гарпунов были, сети были у Нюкли большие. Хорошо жил Нюкля, богато жил, много работал, много промышлял, много икры приготовлял.

И вот пришло время Нюкле идти к предкам своим. Всё, что имел и умел, он передал детям, крепкие яранги оставил, помолился и пошёл.

Пошёл, да и остановился у моря.

Куда идти, думает: направо, налево? Присел на корточки, трубку закурил, стал думать. Долго думал, три трубки думал, но так и не придумал. Стал четвертую трубку набивать.

Тут скала, что возвышается на самом берегу, стала вроде потрескивать. Интересно стало Нюкле — что это за звуки такие, спрятал он трубку за пазуху, подошёл к скале поближе. А потрескивание стало вырастать, поднялось, как вал водяной до небес и превратилось в зов неведомый: «Иди ко мне, Нюкля… Иди ко мне…»

Вот чудеса! — думает Нюкля, — Словно зовёт меня кто-то. Посмотреть, что ли?

И пошёл Нюкля к скале, зовущей его,

И тут узрел он, как раздвигается скала,

и открывается широкий проход.

И там узнал он путь,

по которому надлежит ему идти.

И шагнул Нюкля на путь надлежащий,

и пошёл по пути этому.

И как пошёл он по пути этому,

то содвинулись стены скалы

и сокрыли Нюклю,

и путь, ему одному надлежащий, сокрыли.

Много прошло с той поры дождей и метелей, смыло навсегда безжалостное прибойное море дорожку следов, что оставил Нюкля, уйдя в скалу. Да и сама скала поседела, осыпалась, стала похожа на полусъеденную сахарную голову и от того так и называется — Сахарная головка. Только осталась узкая расщелина, что была когда-то Нюкле проходом.

Пытался сынулька мой когда-то протиснуться в неё, но дальше двух-трёх метров это ему не удавалось, а и страшно было — а вдруг проход откроется, и поманит Нюкля: «Иди ко мне…» И выскакивал он из расщелины, учащённо дыша и оглядываясь — не видел ли я испуга его, а я делал вид, что не видел…

Письмо он мне недавно прислал, как побывал на Нюкле.

Слёзы бессильной злости наворачивались на глазах его, когда видел он, во что теперь превратилась Нюкля, изгаженная нынешними людишками. Проход в скалу завален пивными бутылками, мусорными пакетами, рваными презервативами…

Ой-ой-ой!

Люди-люди! Ни за какие деньги не купить вам той икры, что делал Нюкля, никогда не ощутить её тающий, исчезающий в вечности вкус — нет её, вы её уничтожили жадностью своей необузданной… Что скажете вы пред престолом за алчность свою? Нечего будет вам сказать, и кара вечная настигнет вас!

…А нивхи вернуться, и снова оживут легенды, и Нюкля пойдёт добывать нерпу, икру приготовлять, юколу есть, петь песни звёздам…

Вдруг он оживился. По дальнему склону горы дымился, приближаясь клубок пыли, несущий внутри себя железное тело долгожданного автобуса.

— Ага! Всё, братцы… Автобус… — Дед Беспалый засуетился, бросая остатки снастей в рыбацкий свой ящик. Слушатели, как заворожённые, не шевелясь следили за его телодвижениями, — Чего вы сидите? Автобус идёт, говорю.

Очнувшиеся слушатели внезапно обнаружили себя на речном берегу, повскакивали с мест, засобирались и всем гуртом поспешили на остановку.

— Мы подержим, подержим! Ты не спеши, Дед! Не спеши, а то споткнёшься ещё… Автобус ещё далеко… Успеешь… Не спеши…

Страшная месть

(Не по Гоголю)

Из служебной характеристики.

«Ермолов Павел Павлович, 1963 года рождения, работает на нашем предприятии более 10-ти лет.

За время работы проявил себя грамотным, инициативным специалистом. С коллегами по работе всегда корректен, умеет оперативно решать производственные вопросы. Автор 3-х рационализаторских предложений, которые помогли увеличить производительность труда и существенно облегчили рабочий процесс.

Имеет поощрения. За высокие производственные показатели награждался туристической поездкой в Тайланд (на двоих с женой).

Хорошо умеет фотографировать, сайт предприятия наполняется выполненными Ермоловым фотографиями, за что поощрялся денежными премиями и ценными подарками.

В быту очень спокоен, выдержан, всегда вежлив, даже при обсуждении самых сложных технологических моментов, умеет держать себя в руках…»

Из протокола дознания. (Орфография сохранена полностью).

«Ермолов П. П., 1963 г/р нанёс гр-ну Тряхоблудову И. С. удар бутылкой «Путинка» водки по шапке теменной части головы, отчего она разбилась и залила водкой дублёнку гр-на Тряхоблудова И. С. А гр-нин Тряхоблудов И. С. водку не пьёт и от запаха севухи потерял сознание отчиво упал лицом в нис на асфальт и разбил его…»

Утро началось с предвкушения скорой встречи. Пока Пашка досыпал положенные часы, Лариса сходила в магазин и вернулась с полными сумками деликатесов.

А как же?! Лёха приезжает!

Армейский Пашкин друг, с которым они не виделись семнадцать лет, сегодня должен был прилететь из Норильска проездом в Адлер. От самолёта до поезда было почти шесть часов, так что Лёха обещался приехать около полудня, и у них был целый час, даже с запасом, чтобы посидеть, поговорить.

Пашка, конечно, встретил бы друга в аэропорту, но никак не удалось отпроситься с ночной смены — сменщик заболел ещё три дня назад, и заменить было некому. А Лариса тоже работала допоздна и домой пришла уже за полночь.

Разлепив веки, Пашка сквозь узенькие щелочки посмотрел на зелёненькие цифры часов на панели телевизора и вскочил, как ошпаренный — цифры показывали 11.20! Через сорок минут должен приехать Лёха.

Спешно одевшись и умывшись, Пашка кинулся помогать Ларисе на кухне.

— Сыр порезать… Угу… А ещё что?

— Ты пока постругай колбасу, сыр я сама потом порежу… Его ещё потереть надо, в салат… Я хотела тёртого купить, а у него срок годности… Понимаешь… Да не суетись, картошка уже варится, утку, как ты просил, я натёрла… Только ты уж извини, я куркумы много бухнула, жёлтая будет…

— Да ты ж моя золотая! Ты ж знаешь, я люблю… И тебя люблю и утку, но тебя больше, а утку есть люблю.

И чмокнул жену ласково в маковку.

— Колбаса на нижней полке, в углу за молоком… справа… Справа — это «солома».

Достал Пашка колбасу, острейший ножик приготовил, досочку разделочную и вдруг задумался.

— Подожди, а водку ты купила?

— Зачем, у нас ром есть и мартини.

— Тьфу ты!

— Что? Что не так?

— Да всё так… Я забыл тебе сказать… Лёха же только водку пьёт… Вот, дурак, забыл!

Схватился, выскочил в прихожую, куртку накинул, в кроссовки сунул ноги и — за дверь!

— Я быстро! Ой, деньги забыл! Дай мне кошелёк — в правом кармане сумки.

Лариса ему: «У меня руки в фарше! Возьми сам!»

На пятках, чтобы кроссовки не снимать, прошествовал Пашка в комнату, достал кошелёк и мобильник прихватил.

— Всё! Я побежал! Дверь закрой за мной!

Супермаркет известной всем фирмы находился за углом дома, через дорогу. Минуты всего четыре быстрого ходу. В него Пашка и направился. По дороге деньги в кошельке проверил — хватает, даже не на одну поллитру.

Подойдя к дверям магазина, был он неожиданно остановлен какими-то парнями в ярких спецовках.

— Извините, магазин закрыт — авария.

— А надолго закрыт?

— А кто его знает. Сейчас аварийка разберётся, в чём дело. Воду откачает… Часа на два, наверное.

О, как! И что прикажете делать?

Только Пашка сразу сообразил — во дворе, через два дома, недавно новый магазин открылся, надо туда. Можно, конечно, в павильончике купить, только Пашка павильончику не очень доверял. Как-то вечером он там хлеб и банку горбуши купил. Хлеб оказался недельной, если не больше, выпечки, твёрдый, как кирпич, а в банке вместо горбуши какая-то мутноватая жижа была и куски непонятно чего белесого присутствовали.

Так что лучше — в новый магазин.

Ух! Хороший оказался магазин. Всё есть, все толково расставлено, разложено. Кр-р-асота!

Выбрал Пашка известную водочку (сам-то он давно водку не пил — врачи запретили) и направился к кассе.

Всего касс в зале было штук, наверное, восемь, но работали только три, а потому у каждой из них толпилось человек по десять. День был выходной и поэтому, а ещё потому, вероятно, что супермаркет был закрыт из-за аварии, в магазин постоянно прибывал страждущий люд.

Навскидку определив, в какой кассе народу поменьше, пристроился Пашка за пожилым гражданином с девочкой лет двенадцати.

Ох, лучше бы он этого не делал!

Однако, обо всём по-порядку.

Стоял себе Пашка в очереди и в мыслях уже встречался с другом. Так замечтался, что не заметил, как оказался уже у самой кассы. Вот гражданин с девочкой сейчас расплатится, и его очередь.

— Пап! — пискнуло гражданину юное создание, — Очень жарко! Я пойду на улицу, к Барсику.

— Иди! Только далеко не уходите, чтоб я не искал.

— Угу! — и создание растворилось среди спешащих на выход, а гражданин стал выкладывать из тележки продукты.

Продуктов было мно-о-ого!

Кассирша бойко подносила одну упаковку за другой к сканеру, и что-то внутри кассы весело пищало.

Не ожидая подвоха, Пашка спокойно ожидал своей очереди.

Вот и место освободилось, можно на резиновую ленту поставить бутылочку.

Вдруг гражданин заволновался.

— Подождите, это не надо было пробивать, — указал он на какую-то красочную коробку.

— Оля! — звонким голоском провозгласила кассирша, — Оля!

Оля молчала в недрах магазина, и потому кассирша, подождав немного, повторила призывный вопль: «Оля! коррекция!».

— Остальное пробивать? — обратилась она к гражданину.

— Угу! — буркнул тот.

— И ещё пакет большой, — добавил он через паузу.

— Оля! Коррекция! — снова разнёсся крик кассирши. — Оля!

Пашка машинально полез в карман, вынул мобильник и нажал клавишу, чтобы посмотреть время.

Экран телефона вспыхнул на секунду и тут же, проиграв бравурную мелодию, погас.

— Чёрт! — подумал Пашка. — Зарядить забыл.

— Извините, — повернулся он к стоящей за ним девушке, — Сколько сейчас времени?

— Без десяти!

— Спасибо.

В голове пронеслось: «Как бы не опоздать!», и спокойный обычно Пашка немного занервничал.

— Оля! Где ты ходишь?! У меня коррекция! — уже вопила кассирша во все лёгкие.

— Иду, не ори! — раздался голос почти за спиной Пашки. — Подвиньтесь, девушка! Разрешите, гражданин… или господин…

Оля оказалась огненно-рыжей и очень большой, лет пятидесяти с гаком, в форменном халате с бурыми пятнами. Огромного размера тело Оли притиснуло Пашку к транспортёру кассы и он едва на потерял равновесие. Чтобы не упасть он опёрся о стеллаж со жвачками, сигаретами и прочей мелочью, от чего стеллаж поехал в сторону и закачался.

— Что вы делаете, мужчина! — завизжало у него над ухом так пронзительно, что даже зазвенело в ушах. — Охрана! Охрана! Здесь хулиганят!

— Кто хулиганит? — удивился Пашка. — Вы меня чуть не уронили своим животом!

— Хам! Бандит! Охрана! Вот этот вот товар уронил и хамит!

За кассой мелькнули два грозного вида упитанных мужичка в форменных куртках.

— Да никто ничего не уронил, — вмешалась девушка, у которой Пашка спрашивал время. — Вы сами его толкнули.

— А ты стой и молчи! — мгновенно отреагировала опытная в словесных баталиях Оля. — Я лучше видела. Охрана, карманы у него проверьте. Он жвачку в карман сунул.

Кровь бросилась в голову Пашке. Он в жизни своей никогда на брал чужого.

Еле сдерживаясь, чтобы не закипеть, он медленно и внушительно повернул голову к обидчице и как можно спокойнее произнёс: «Я ничего лишнего не брал. Вы меня толкнули и, чтобы не упасть, я взялся за этот ваш чёртов стеллаж, а он поехал. Всё!»

— Сунул! Сунул! — вдруг совершенно неожиданно вмешался гражданин у кассы. — Я видал, точно.

Лица охранников стали суровы и неприступны, как бастионы Петропавловки. И неизвестно, чем бы всё кончилось, но обстановку разрядила кассирша.

— Оля, мне коррекцию надо делать. Давай! А мальчика не тронь. Хороший мальчик. Ничего он не брал. Вам, господин хороший, стыдно так говорить. Где у вас очки? Вон, деньги сосчитать не можете. Как вы могли жвачку увидеть?

Гражданин запыхтел, но не нашёлся, что сказать и полез искать по карманам очки.

Рыжая большая Оля, произведя коррекцию кассы, что-то буркнула охранникам и гордо, как броненосец на дозоре, покинула место боя.

Гражданин искал очки долго… Очень долго… Очень-преочень долго… Так долго, что, казалось, не найдёт никогда…

Пашка, питая слабую надежду, что в других кассах народу может быть меньше попытался развернуться, чтобы дать задний ход, но из этого ничего не вышло. Покупатели сзади него стояли плотной стеной.

Девушка сзади, заметив Пашкино телодвижение, глухо сказала, как бы сама себе: «Ага, я смотрела. Касс больше не стало, а народу явно набежало — ого-го!»

Наблюдая, как гражданин копался в карманах, пытаясь обрести вожделенные очки, Пашка вдруг поймал себя на том, что в голове пронеслось: «Вот бы сейчас подойти к этому кретину, да по голове его…» Но он тут же спохватился, взял себя в руки и стал придумывать выход из ситуации.

Тут в голову Пашке пришла спасительная мысль: «А что если бросить эту бутылку и просто пойти домой? Бог с ней, с этой водкой!»

Он уже решил, что именно так и надо поступить, но тут гражданин нашёл очки и начал расплачиваться.

— Слава тебе, господи! — сказал кто-то из стоящих сзади, но кто, Пашка не понял. Мечты его уже унеслись в далёкую даль…

Сидели Пашка с Лёхой на мягком диване, поднимали рюмки, и Лёха говорил что-то про старшего лейтенанта Проценко и про рядового Палубного…

Машинально протянул Пашка руку с рюмкой, в которой был пахучий сладкий ром… и вдруг увидел, что в руке у него не рюмка, а бутылка, и сам он не на диване, а в очереди…

— Будем расплачиваться? — спрашивала кассирша гражданина.

— Да-да, минутку, — гражданин по карманам выискивал мелочь. — Щас я, минутку, у дочки деньги.

И неожиданно пошёл к выходу.

— Вы куда?! — растерянно пискнула кассирша.

— Щас, она здесь, рядом!

Что-то нехорошо щёлкнуло в черепной коробке у Пашки и он стал часто дышать. Снова в голове родилась картинка, и было на картинке той, как подходит он к гражданину, говорит ему слова нехорошие, а потом достаёт поллитру, размахивается и…

— Девушка! — обратился он к кассирше, прогнав нехорошую картинку. — Может вы пробьёте… у меня одна бутылка, больше ничего.

— Меня Света зовут, вот на бейджике написано, — кассирша показала на кусочек картона, прикреплённый булавкой на пышной груди, — Не могу я пробить, пока касса занята.

— Я опаздываю, я очень сильно опаздываю! — взмолился Пашка…

— Погодите, вот уже пришли…

В самом деле, гражданин и девочка уже стояли возле кассы, и девочка выгребала из кармана мелочь.

Выскребя всё, что было на дне одного кармана, девочка взялась за другой, потом вынула скомканный носовой платок, развернула его и высыпала гору копеек.

Лично я не против мелочи, и копеек в том числе, Пашка тоже был не против, но кассирша этому явно не обрадовалась.

Тут же возникла перепалка.

Кассирша отказывалась брать мелкие деньги, гражданин с девочкой убеждали её, что эти деньги ничуть не хуже, чем крупные, тем более, что других всё равно нет.

Тяжесть в сердце у Пашки росла столь стремительно, что он стал бояться упасть в обморок.

— Господи! — думал Пашка, — Зачем мне нужна эта водка?! А… Лёха приезжает… Лёха… Лёха… Сколько время? — он снова повернулся к девушке, и та ответила не глядя на часы: «Двадцать минут».

— Двадцать минут! — Вспыхнуло в голове, — Всё, к чёрту эту водку! А-а-а!! Нет, нельзя! Лёха ничего другого не употребляет…

Снова сложилось где-то в мозгу сладкое видение возмездия над тупым гражданином. И в видении этом представилось, что будто бы есть у Пашки скорострельный автомат, а вместо пуль в этом автомате страшно вонючая жидкость, как у скунсов. И вот вынимает Пашка этот новейшей конструкции автомат, ловит на мушку того гражданина, нажимает на курок и…

— Девушка, ещё вот этот тортик уберите… У нас не хватает… — проскрипел гражданин.

— Оля! — снова закричала кассирша, — Ещё коррекция!

— Папа! — вдруг чуть не заплакала девочка. — Ты обещал! Давай сосиски оставим!

И стали они решать, что же вместо тортика оставить — сосиски или…

— Лучше пельмени оставим. У нас ещё в морозилке есть.

— Нет, сосиски. Я их не люблю!

Пока шла перепалка на тему, что оставить, опять в голове у Пашки нарисовался проект страшной мести. Нужно такую плиточку нагревательную изобрести на батарейках, чтобы свинец можно быстро расплавить. А как расплавится, то гражданину этому прямо в глаза его белесые этот свинец…

Потом, конечно, милиция, разбирательство, может даже суд… Но Пашка встаёт для последнего слова и, когда заканчивает своё повествование, все аплодируют ему… А судья произносит: «Невиновен!»

Нет, суд, это не то…

А! Вот что, лучше маленькую такую бомбочку звуковую, чтоб, когда взрывалась, звук был страшной силы, от которого лопаются перепонки и кровь летит из ушей… Нет, бомбочка, это тоже не то… От неё у тебя самого перепонки лопнут.

Тогда… Вот! Самое лучшее — группу мгновенного реагирования, чтобы скрутили такого урода, и в сумасшедший дом до конца жизни! Точно!

Пашка уже собрался телефон вынуть и номер придумал набрать: 987654321!

И тут же бегут, на землю валят, коленом в спину, руки назад, наручники сверкнули и защёлкнулись. Всё, уже ведут, сейчас повезут. Прощай, тупица!

* * *

— Мы будем расчитываться? Или не будем? — раздался вдруг голос прямо над ухом.

Пашка вздрогнул, вернулся из мыслей своих и оказался перед кассой. На него вопросительно смотрела молоденькая кассирша.

— Здравстуйте! Пакет нужен?

— Нет.

— Нельзя ли поскорее. Вы же не один стоите здесь. — Снова произнёс голос над ухом.

Пашка машинально повернулся. За его спиной стоял бугай в кожаной куртке, держа в руках бутылку водки.

— А где девушка? — почему-то удивлённо спросил Пашка.

— Давай, приятель, шевелись, не задерживай! — произнёс бугай. — Я вместо девушки. Что, не нравится?

Руки Пашки сами выкладывали продукты из корзинки.

— Извините, — сказал он бугаю, — Я задумался немного.

Выходя из магазина, Пашка уже на улице обнаружил мирно беседующих гражданина и девочку.

— Щас подойду… — подумал он, но ни к кому не подошёл, а направился прямо домой.

Начинался вечер, погода была прекрасная, дышалось необыкновенно легко, и Пашка вскоре забыл всё, что пригрезилось ему, пока он стоял в очереди в кассу.

* * *

Но, придя домой, поцеловав жену и сдав ей пакеты с продуктами, он пошёл за компьютер, открыл любимую программу объёмного проектирования и долго, до полуночи что-то выдумывал, чертил, прикидывал.

Урок

— Ты, сынуля, не стесняйся, ешь… Видишь, мать наготовила всякого, тебя ждала.

— Па-а, не беспокойся, всего попробую… Вот, картошечки ещё немножко положу… И…

— Что ты всё картошечки, да картошечки? Вот, овощей возьми, мама старалась… Ух ты, чёрт… Извини, сыночка! Щас я… солью надо присыпать…

— Ничего, па-а!

— Что значит, ничего? Это сметана, а не ничего… Чертяка кривоносый!

— Да ладно, па-а! Всё уже, хватит! Потом я застираю…

— Ага! В кои веки в гости пожаловал, и будешь тут мне… Давай, снимай свои гарнесеньки бру-учки! Я замочу… ты пока… Вот спортивные надень. А то в трусах сиди… Или меня стесняешься, кривоносова?

— Что ты меня смешишь? Чего мне стесняться? Сядь, успокойся…

— Ладно, герой, штаны давай! Давай-давай! Кривоносый постирает…

— Да, щас!

— Ага! О, маладца! Подожди, щас я в машинку кину…

— Па-а! А чё ты всё кривоносый, да кривоносый…

— А какой ещё? Ты, вот, тоже… Мужчину шрамы украшают… Запомни на всю жизнь!

— Да помню я! Ты мне сто раз говорил…

— Ладно… В трусах посидишь?

— Посижу. Па-а, а почему, всё-таки, кривоносый?

— Здрасьте. Я тебе сто раз рассказывал. Забыл, что ли?

— Честно, забыл. Расскажи.

— Давай-ка овощишек… и манаезом… да не стесняйся ты, манаеза у нас сколько хочешь… Или, вот хренчик… я сам зробил… Запомни: главное — это не жалеть уксуса и сахарочка… Вот, смотри, маленькой ложечкой беру чуток… Да не кривись, спробуй…

— Вкусно…

— Вот. И я говорю…

— Да ты мне всё зубы заговариваешь… Я ж тебя спросил…

— Ага-ага… Я помню… А дядь Сашу ты помнишь? На машинке тебя всё катал, педальной? Ну? Это, брат ты мой сыночка, его рук дело! Это, сынулечка, мой первый в жизни урок вождения…

— Па-а, я не понял…

— Да уж, конечно.

— Ладно тебе ёрничать. Расскажи нормально.

— Так я же и рассказую… Это, в общем… слушай, забыл! Мать придёт, спросим у неё, в каком это году было. «Волгу» я купил. Мы, то есть, купили… три года стояли в очереди…

— Па-а, что ты меня за дурачка держишь?

— Да, точно… три года стояли. А дядь Саша уже лет десять, как водителем автобуса работал… И «Москвич» у него уже был года три. Я ему и говорю: «Ты мне брат или не брат? Учи, давай! Научишь водить, тогда и на курсах мне… Ерунда, в общем, только экзамены сдать». Он и стал учить меня. Мы с ним месяца четыре каждый вечер тренировались. Гонял меня, как врага, как сидорову козу. Раз по двадцать каждое упражнение заставлял проделать. Вот. А если ошибусь, ещё раз двадцать повторить.

— Прости, а нос твой тут при чём?

— При этом, при самом. Вот он меня выучил… Ты ж его должен помнить — худенький такой, но жилистый, а башка — у-у-у! Умища, чёрт возьми! Все правила, всё знает. И поехали мы все на дачу к нему на нашей новой «Волге». Дачу то его помнишь? На качелях он тебя и Маринку свою катал сто раз.

— Па-а. Качели, вроде, помню. А Маринка, это…

— Здрасьте! Сестру двоюродную не помнит!

— Нет! Наоборот, Маринку я очень хорошо помню! Мы с ней в доктора играли, она меня лечила. Я ногу содрал…

— Вот. Пока она тебя лечила, мы, значит, отметить решили окончание моего ученичества. Братуха, Сашко, ну, дядь Саша, водочки всем налил, сам тост сказал, потом ещё по пятьдесят, следом вдогонку, ещё… Тут меня и разобрало. Просто прёт из меня что-то… Силы столько, что, кажется, кулаком могу стенку насквозь пробить! Такая во мне лихость образовалась, такой задор! Ну, прям… не знаю, как тебе объяснить! Вскочил я, кинулся к машине, за руль сел, завёлся… А Санька ко мне тут подлетел… Только я вторую передачу включил и газку прибавил, он, знаешь, как богатырь былинный, меня просто одним рывком из кабины выдернул, как сосунка малолетнего… И ка-а-ак впаяет мне с правой промеж глаз. Это Санька-то, хиляк! Я и рухнул. Нос он мне сломал. Потом поднимает меня одной рукой и говорит, только голос такой, что во век не забыть: «Ни-когда! — говорит, — Никогда после выпивки за руль не садись! Ты меня понял?»

«Понял!» — говорю, а кровища из носа хлещет, не остановить.

Такой, вот, брат сыночка, был мой первый настоящий урок автовождения.

— Па-а!

— Что, па-а? И тебе я говорю… Запомни на всю жизнь: никогда после рюмки не садись за руль! А сядешь, если узнаю, не посмотрю, что ты взрослый… или… как там у вас… крутой? Возьму вот этот ремень и так отхожу, что брызги полетят…

* * *

— С кем ты разговариваешь, Миша?

–…

— Чего молчишь, кривоносик мой золотой? Ты сам с собой, что ли?

— Прости, мать… Разговор один наш вспомнил… С сыночкой…

— Расклеился ты у меня совсем! Сядь-ка ровно, я тебе голову поглажу… Давай, родной… Ну что ты всё на фотографию смотришь?

— Эх, сыночка-сыночка! Почему ж ты не послушал меня?

— Ладно, отец, ладно! Что горе горевать? Скоро уж два годика…

— Знаешь, мать, если бы я ремнём тогда бы его поучил…

Шарфик

Н-да! Трудно поверить, но было это, было… Как-то, уже в разгар весны, до утра занимался в спортзале общежития стенгазетой. И так рисунки раскладывал и листочки с текстами, и эдак… не получается, хоть плачь. Не укладывается в формат, чёрт его возьми! Наконец, наступил момент, когда уставший мозг отказался соображать что бы то ни было, и в ту же минуту дверь спортзала открылась, и в проёме возник радостный утренний силуэт однокурсника-вьетнамца, с которым проживали в одной комнате общежития.

— Сыро-о-за, пари-ви-ет! (Серёжа, привет!)

— Привет! Ты чего не спишь?

— Я узе васатавала. Ты мне памагать хоичи? (Я уже встал. Помоги мне.)

Серёжа помотал тупой от недосыпа и жуткой усталости головой: «Что ты хотел?»

— Ты ни са-пала… Сыро-о-за… Я тибе чай… (Ты не спал, Серёжа, я тебе чаю принесу.) — Фигура однокурсника исчезла.

Потрепыхавшись ещё немного над газетой, Серёжа понял окончательно, что сегодня продолжать больше невозможно и начал сворачивать ватман в трубочку, вкладывая внутрь вырезки, фотографии, исписанные листки бумаги.

Когда уже всё было собрано, силуэт вьетнамского однокурсника со стаканом чая вновь материализовался в проёме двери.

— Сыро-о-за! Чай!

— Спасибо, дорогой! — Серёжа взял стакан и стал дуть на напиток. — Что ты хотел спросить?

— Сыро-за, гдиэ мо-за-но покупить сашфик? (Серёжа, где можно купить…)

— Что? Ещё раз скажи, я не понял.

— Гдиэ мо-за-но покупить сашфик?

В тупой голове с невероятным скрипом стали прокручиваться варианты: сачок, совок, замок… пофиг-нафиг… дрянь какая-то, ничего не понимаю.

— Давай ещё раз, только говори медленно, — прихлёбывая чай, обратился он к вьетнамцу.

Тот радостно повторил ещё раз: «Гдиэ мо-за-но покупить саш-фик?»

«А! — дошло, наконец до Сергея, — шарфик!»

— Шарфик?

Вьетнамский радостный человек оживлённо и согласно помотал головой.

— За углом, на Наличной, есть магазин одежды. Знаешь?

— Ага!

— Там этих шарфиков — завались!

— Са-па-сыба! Сыро-о-за!

Однокурсник исчез, а Серёжа закончил сборы, неторопливо допил чай и понёс все причиндалы в комнату, чтобы вечером продолжить творческий процесс создания шедевра.

До начала занятий ещё оставалось больше двух часов, так что в голове вертелась соблазнительная подленькая мыслишка: «А не лечь ли подремать? Минут сорок…» Но Сергей прогнал её волевым усилием прочь, зная, что если ляжет, то толку от этого будет мало, только голова разболится.

Однако, занять себя чем-нибудь было просто необходимо, и он стал перечитывать вчерашние конспекты, пытаясь понять смысл своих скорописных каракуль.

Скоропись он освоил ещё в армии, так, из любопытства, и настрополился настолько, что теперь все лекции успевал писать от слова до слова. Вот только переводить потом написанное в удобоваримый вид было не всегда просто. Особенно сейчас, когда уставший мозг отказывался напрочь понимать значения завитушек и чёрточек, мало похожих на привычные буквы.

В глазах рябило, и завитушки никак не хотели складываться в понятные слова.

Помучившись минут пятнадцать, Серёжа решил бросить эти бесполезные экзерциции и приготовить завтрак.

Вот тут-то снова возник в двери радостный вьетнамский человек и бодро сообщил, что «ва магани-зи-на на Налица-най сашфик нета!» (в магазине на Наличной нет шарфиков).

— Как нет? — удивился Серёга. — Я вчера там был, полно было шарфиков. Может отдел закрыт?

— Адела нета. Сашфик нета. (Нет такого отдела и шарфиков нет).

— Ну, не знаю… У метро ещё большой универмаг, там-то точно есть! Ехай к метро, там точно купишь.

— Са-па-сыба, Сыро-о-за!

И дверь выпустила радостного вьетнамского человека.

Съев яичницу их четырёх яиц и запив эту прелесть дефицитным в то время натуральным кофе (не растворимым порошком неизвестного происхождения, а именно хорошим молотым бразильским, приготовленным на медленном огне), который Сергей случайно купил у кубинского аспиранта Юры, затем стал потихоньку собираться в институт, куда и приехал как раз к началу лекции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Рассказы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Рассказы и повести предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я