Огненная звезда и магический меч Рёнгвальда
Сергей Самаров, 2012

Молодой скандинавский князь Ансгар при поддержке отряда руссов намеревается взойти на пост правителя Норвегии. Кроме него на трон претендует и племенной вождь Торольф Одноглазый, которого поддерживает колдун Гунналуг. Молодой Ансгар вызывает Торольфа Одноглазого на поединок и достает из ножен меч Рёнгвальда, который после поломки перековал и исправил кузнец-русс. Этот меч обладает магической силой и должен решить исход поединка…

Оглавление

Из серии: Гиперборейская скрижаль

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Огненная звезда и магический меч Рёнгвальда предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава первая

— Связать пленника, — распорядился Овсень. — Сторожить хорошенько, глаз не спускать. А бежать попытается, петлю ему на шею и к рогам лося привязать. Пусть-ка за лосем вприскок побегает. В доспехах, конечно, звону от него много будет, да ничего… Ладно… У кого конь самый быстрый? Гнать к Белуну! Что там случилось? Снимаемся все…

Лагерь засуетился. Спешно грузили на ладьи лошадей и лосей. Овсень и Большака отдавали распоряжения, подгоняя воев, хотя надобности тех подгонять не было. Просто сами сотники нервничали. Едва выйдя из серьезного боя, они не слишком рвались во второй, более серьезный, о чем предупреждали две стрелы. Тем более вои, расстреляв почти весь свой запас, не успели еще наготовить новых стрел, главное славянское оружие в этой чужой им земле, и потому были не способны на долгий дистанционный бой.

Только один юный конунг Ансгар задумчиво стоял посреди всей этой суеты, скрестив на груди руки, и мрачно смотрел в воду фьорда. И даже, кажется, про меч свой забыл, в рукоятке которого до этого постоянно черпал свою силу и уверенность.

— Что ты, конунг?.. — остановился около него Овсень. — Не пора ль проснуться…

— Я готов сдать свой меч, чтобы не мешать тебе… — спокойно и печально сказал Ансгар. — Только не пытайся обнажать его, иначе от этого же меча погибнешь… И не отдавай его норвежцам, а лучше кузнецу Даляте верни. Я не буду на тебя в обиде, потому что каждому собственные родные люди ближе чужеземных правителей или даже претендентов на правление, если говорить точнее. Тем более претендентов не слишком удачливых… Я готов, Овсень…

Сотник откровенно разозлился:

— У тебя слишком много лишнего времени, чтобы болтать ерунду? Забирайся в ладью… Огнеглаз уже ждет тебя у трапа…

— Ты хочешь сказать, что не будешь менять меня на своих? — осторожно спросил юноша, желающий знать намерения своего окружения.

Явные намерения всегда легче воспринять, чем предательство со стороны друзей и удар в спину. С явными намерениями можно смириться. А удар в спину всегда неожидан.

— Мы с тобой общее дело делаем, а колдун хочет нас разъединить. Не поддавайся на его лживое карканье. Не до того, чтобы выяснять отношения. Вон, уже посланный скачет… — услышал сотник стук копыт.

— Они скачут вдвоем, — сказал конунг, увидев, как из-за скал появился конь, несущий сразу двух всадников. — И Белуна забрал…

Овсень сам увидел и, не теряя времени, двинулся навстречу всадникам. Но конь, даже под двумя ездоками, скакал быстро, и сотнику не пришлось пределы временного лагеря покинуть.

— Что там? — сразу последовал естественный вопрос.

— Драккары… — торопливо объяснил Белун. — С полуденной стороны… Я насчитал двадцать один. Но позади еще плывут не меньше пяти. Только-только из-за скал вышли. Догоняют. А что там дальше, вообще неизвестно. Могут и еще быть.

— Двадцать шесть драккаров! Это же целое войско! Откуда ж их столько взялось! — воскликнул Овсень, ударив металлической рукавицей себе в ладонь, такой же рукавицей покрытую. От удара шелестящий звон пошел. — Свеи со всех берегов сюда собрались?

— У нас единственная возможность удержаться — это занять пролив, — спокойно предложил оказавшийся здесь же сотник Большака. — Хотя не думаю, что мы сможем держаться долго…

— Или уйти по берегу, бросив лодки… — подсказал Живан. — Конунг говорил, что берегом пройти можно…

Конунг Ансгар тоже подошел и слышал причину тревоги. Но проявил спокойствие и раздумывал с легкой блуждающей улыбкой, словно какую-то счастливую мысль просчитывал.

— Что скажешь, конунг? — спросил сотник Большака, и все взгляды были устремлены только на Ансгара.

— Мне кажется, у нас нет особых причин для волнений.

— То есть? — не понял Овсень.

— Дом Синего Ворона в лучшие времена не мог набрать такую флотилию. У него по разным морям плавает шестнадцать драккаров. Шесть потеряно сегодня, хотя я не уверен, что это были драккары только Дома Синего Ворона. Скорее, часть из них — просто его союзники, и мне показалось, что в пылу боя команды звучали на норвежском языке. Значит, это были воина Торольфа Одноглазого. Может быть, как раз те, что сожгли ваш острог. Это значит, что у Гунналуга под рукой никого не было. А сейчас половину всех сил Дома старший ярл увел в набег на закат. Нет у них стольких драккаров, и нет таких сил. И не могли они собрать их так быстро. Гунналуг послал против нас шесть драккаров — это все, что сумел наскрести, иначе он послал бы больше… Новые драккары плывут не к нам и не за нами, и потому, думаю, мы можем разойтись с ними мирно. У них своя большая забота.

— Тогда кто же это? — спросил Большака задумчиво, но и ответил сам себе: — Хотя, кажется, я тоже могу предположить…

— Ты правильно предполагаешь, сотник. Это те силы, которые я боялся настроить против себя, — сказал Ансгар. — Но так удачно все сложилось, что они собрались и выступили против Дома Синего Ворона, и сделали это вовремя. Это плывут полные жажды мести сторонники ярла Свенельда из Дома Еталандов… Это мы нечаянно возбудили и подняли их…

— А кто возбудил и поднял вот это?.. — показал Овсень на небо.

Издалека, с полуночной стороны сплошной черной стеной надвигались тяжелые тучи, и ветер уже рвал их края, растягивая в разные стороны. Казалось, все пространство между морем и тучами сокрыто мраком, потому что солнечный свет не имел достаточно сил, чтобы пробиться к воде через шторм.

— Похоже, и на этот вопрос я могу ответить, хотя вы все сами понимаете, это… — сказал конунг Ансгар, — Гунналуг стремится себя обезопасить… Влияние на погоду — это самая сильная его сторона. Шторм накроет драккары в море… Хорошо, что рукотворные штормы не могут быть длительными. На длительный шторм надо иметь слишком много сил, а у Гунналуга их, как говорит наш друг Смеян, почти не осталось.

— И не самый длительный, кстати, может бед натворить. Значит, надо позвать драккары сюда, — громогласно провозгласил Большака. — Все-таки союзники и могут сгодиться… Во фьорде переждать непогоду легче… Я пошлю за ними свою ладью… Белун, когда они подойдут к проливу?

— Скоро должны подойти. Ладья едва успеет.

— Ладья быстро бегает, если постарается…

— Надо звать… — согласился Овсень. — Только нашего пленного ярла к другим свеям не подпустите, заткните ему рот и засуньте под палубу моей ладьи. Он слышал наши разговоры. Пусть Добряна посторожит его, и, если попробует освободиться от кляпа, она перекусит ему горло…

Волкодлачка, готовая выполнить любую команду отца, тут же оказалась рядом. И посмотрела на пленника, которого уже повели к трапу. Пленник команду слышал и тоже посмотрел на волкодлачку, но с тихим ужасом. Белые молодые зубы ярко сверкали на фоне красного языка. Ярл Этельверд не боялся погибнуть от меча, он не боялся утонуть в море, он не боялся принять мучения и пытки. Но бесславно погибнуть от клыков волчицы, не имея при этом ни малейшей возможности к сопротивлению, это было действительно страшно.

— А всем остальным времени не терять… Мало ли что у свеев на уме сейчас, и мало ли что потом взбредет… Лошадей и лосей разгрузить, ладьи на берег повыше, чтобы штормом не унесло, людям встать в боевой порядок. Если что, трудно будет, но, по крайней мере, не неожиданно…

Ладья Большаки без самого сотника, но получив инструкции, вышла к проливу.

— На всякий случай, — предупредил Овсень. — Стрельцы — в засаду по кустам. Первый час не показываетесь, но всех их ярлов держать под стрелой…

* * *

С полуночной стороны стремительно и грозно приближался шторм. Потому свейские драккары заходили в пролив стремительно, один за другим, и только на воде самого фьорда поднимали весла и снижали скорость, чтобы осмотреться. И не сразу направлялись к берегу, видя там четыре славянские ладьи, одна из которых только что пригласила их в это относительно тихое убежище. Ловушки они все же опасались, хотя при таком количестве драккаров эти опасения выглядели несколько странными. И подошли только после того, как пролив миновало десять драккаров. В основном это были небольшие лодки, только передовой был мощным боевым, сорокарумным, и Ансгару показалось, что он узнал драккар, который встретился им на Нево-реке, когда тот искал лодки ярла Свенельда. Впрочем, если драккар не вывешивает свои опознавательные знаки, то неопытный мореплаватель легко спутает один с другим, а Ансгару опыта мореплавателя пока явно не хватало, в отличие от того же сотника Большаки.

Ладьи русов стояли у самого удобного и самого близкого к проливу берега. Остановившись в кратковременном дрейфе в середине фьорда, свеи долго совещались, передавая, видимо, слова от одного борта к другому и дальше, одновременно дожидаясь, когда последние лодки минуют пролив, потом двинулись к полуденному берегу фьорда, где большие песчаные косы, намытые приливами, соседствовали со скалами, обнажающимися, кажется, только во время отлива. Решили, видимо, что встать в стороне будет надежнее. И это несмотря на свое значительное, просто подавляющее численное преимущество. Но флотилия, видимо, намеревалась сберечь силы для более важных дел, чем столкновение со славянами, которое ничего не могло им принести, кроме обязательных потерь.

И только один сорокарумный драккар направился в сторону ладей, но, естественно, не для стоянки, а для переговоров. Однако и в береговой песок он вошел в значительном удалении от лагеря русов и руян. На переговоры отправились Овсень, Ансгар и Большака, которого хоть кто-то на свейских лодках должен был знать. Естественно, за конунгом увязался и Огнеглаз. При этом сами славянские воины стояли на берегу сомкнутым строем, готовые к любому повороту событий, а стрельцы, как и приказал сотник, заняли позицию в засаде.

Переговорщики остановились в стороне, давая возможность свеям спуститься на берег. Спустилось тоже трое. Один из них, должно быть, был кормчий, поскольку не носил доспехов и при ходьбе раскачивался в стороны, словно под ногами у него была не устойчивая земля, а ненадежный кормовой помост. Второй был, наверное, простым воином, и взяли его с собой только из-за устрашающего вида. Ростом свей мог бы поспорить со Снорри Великаном, но был и в плечах необыкновенно широким, и живот тоже имел необхватный. Стоило удивиться, как такого выдерживает легкая и гибкая обшивка драккара. Третий же был, несомненно, ярл, и непростого происхождения, судя по доспехам тонкой выделки и золоченому шлему, да и манерой поведения, прямой своей фигурой и высокомерным взглядом он отличался от других.

— Я знаю этого ярла… — сказал Ансгар, кажется, даже обрадовавшись. — Он бывал в нашем доме несколько раз и поддерживал добрые отношения с отцом. Кьотви хорошо о нем отзывался. Его зовут Сигтюргг Золотые Уши, и он считается знаменитым в Швеции мореплавателем и воителем. Наверное, более известного воителя в Швеции и не сыскать…

— Тем спокойнее нам будет спаться, — сказал Большака. — Советую спокойно выспаться и свеям, потому что уже завтра они высадятся в землях Дома Синего Ворона. А против колдуна воевать не всегда и не всем бывает приятно. Это мне наплевать, а им, может быть, и нет…

— Если бы не шторм, они могли бы высадиться уже сегодня ночью, — заметил юный конунг и сделал шаг вперед, одновременно приложив руку к груди.

Свеи остановились в трех шагах.

— Я рад встретить в эту трудную для нас обоих минуту старого и доброго друга моего отца, — сказал юноша и увидел, как поднялись в удивлении брови ярла Сигтюргга Золотые Уши.

Большака вполголоса переводил Овсеню разговор, который велся на свейском языке.

— Неужели я встретился с сыном конунга Кьотви? — воскликнул ярл, больше словами, чем голосом или выражением застывшего в какой-то строгой, но самодовольной маске лица показывая свою радость. — Вот уж, скажу сразу, приятная неожиданность, потому что мне уже многие рассказывали, как ты утонул после боя с каким-то драккаром Дома Синего Ворона. Но я рад видеть тебя живым и невредимым…

— Да, на реке, когда я забрал у кузнеца Даляты отцовский меч, символ своей власти, нам преградил путь большой драккар Дома Синего Ворона. Нам не оставалось ничего другого, кроме тарана. В результате прямо во время боя обе лодки пошли ко дну, а вместе с ними почти все воины. Меня вытащил из воды вот этот пес… — Ансгар погладил по большой голове Огнеглаза, стоящего у его ноги, и при этом конунгу не пришлось даже наклоняться, поскольку рост собаки позволял это. — Остальные все утонули, кроме кормчего Титмара и моего дяди ярла Фраварада, который уцепился за какой-то обломок лодки, и течение вынесло его в устье реки. Но о судьбе дяди я узнал только несколько часов назад. А сам дядя ничего о моей судьбе не знает и считает меня погибшим. Послезавтра трудный день, на послезавтра назначены выборы конунга, и дядя должен будет засвидетельствовать перед собранием бондов мою смерть…

— Да, я в курсе этих событий… — сказал ярл Сигтюргг Золотые Уши. — И даже знаю чуть больше. Я знаю имя человека, который хочет занять твое место. И могу предположить, что в случае твоего возвращения он не захочет отказаться от своих планов. Но что за странная компания тебя, мой мальчик, сопровождает?

— Я тоже думаю, что Торольф Одноглазый не пожелает смириться. И потому нанял в подкрепление своим людям русов и руян. Они опытные воины и помогут мне справиться и с Одноглазым, и с поддерживающим его Домом Синего Ворона.

— С Домом Синего Ворона справиться помогу тебе я. А на твоем месте я бы не доверял славянам. Они народ ненадежный… Особенно вон тот, «большой сотник», за которым я сам целый год охотился. Но этот руянец баловень судьбы, он всегда оказывался где-то в другой стороне…

— Кто охотится за сотником Большакой, всегда его находит, ярл… — засмеялся руянец. — Тебе следовало просто прислать мне вызов в Аркону. Там я часто бываю, как тебе известно, да и свейские лодки там не в редкость, и я обязательно узнал бы о твоем стремлении. Но ты вызов не посылал и только всюду хвастался, что скоро меня потопишь. Я приплывал, а тебя уже не было. И только сейчас судьба свела нас вместе, но опять мы оба заняты делом и не можем выяснить отношения. Ты, насколько я понимаю, идешь «ловить ворон», а мне заплатил конунг Ансгар, чтобы я помог ему занять его естественное положение в его же стране. Служба есть служба. Но мы с тобой обязательно встретимся позже, если боги не рассудят иначе. Это уже сам «большой сотник» тебе обещает…

Неподвижное и невозмутимое лицо ярла наконец-то слегка пошевелилось и показало, что это не маска, а настоящее его лицо.

— Ты знаешь, куда и зачем мы плывем? — спросил ярл с подозрительным удивлением. — Хотелось бы мне понять, откуда… Мы не оповещали полуночную сторону…

Ансгар, лучше владеющий местной обстановкой, опять решил взять разговор в свои руки:

— Нас сегодня заперли в фьорде шесть драккаров Дома Синего Ворона. Там было шестьсот воинов. Я подозреваю, что Гунналуг отправил сюда почти все свои силы. Мы драккары сожгли и воинов перебили. Но были раненые, которые попали перед смертью в плен. И они нам рассказали кое-что о моем дяде ярле Фравараде и о судьбе ярла Свенельда. Гунналуг боится вашей флотилии и приготовил вам этот шторм.

Юноша показал в полуночную сторону, где уже половина неба была закрыта тучами.

— Ага… Так это проделки темнолицего колдуна… — сказал Сигтюргг Золотые Уши. — Ему и это зачтется… Но я сам немного колдун и собственными заклинаниями смогу отбить его атаки. И шторма его не боюсь, поскольку на своем веку штормов пережил немало…

— У нас тоже к нему личные счеты… — сказал сотник Овсень. — Переведи, Большака… Гунналуг вместе с Торольфом напал на Бьярмию и захватил в плен многих наших родных. Мы хотим отбить их…

— Это моя ограниченная плата за услуги русов, — добавил конунг. — Я разрешу им рассчитаться с ярлом, чтобы впредь ни у кого не возникало желания посягать на мой титул. Мы со славянами преследуем одну цель.

— Значит, мы союзники… — сделал вывод свейский ярл. — И даже «большого сотника» я, как это ни странно звучит, вынужден считать союзником. И мы можем спокойно провести ночь, не ожидая нападения друг от друга…

— Вполне… — согласился Ансгар.

— Я высадился на берег специально для того, чтобы услышать такие слова.

Большака сделал шаг вперед и показал рукой.

— Ваша флотилия выбрала плохой берег… Наш берег прикрыт скалами, а ваш свободен для ветра. Шторм, пройдя через фьорд, может зацепить вас… Может быть, лучше… У нас места на всех хватит. Я предложил бы вам поставить свои драккары рядом с нашими ладьями.

Шведский флотоводец словно не слышал «большого сотника» и ответил не ему.

— Ансгар, я слишком много плавал, чтобы бояться шторма… И даже, как сказал уже, готов защититься от проказ Гунналуга своими заклинаниями, — чуть высокомерно произнес ярл, приложил руку к груди и слегка склонил голову, вежливо показывая, что разговор закончен и он прощается.

Вместо лица у него была прежняя маска самодовольства.

То же самое движение повторил и юный конунг, но изображать маску он еще не научился. Славяне в знак прощания просто и без замысловатостей кивнули…

* * *

Сотник Овсень все же доверия к бесчестным, какими он их считал, скандинавам не испытывал и потому выставил по берегу скрытые посты, приказав постовым укрыться от приближающейся бури среди крупных камней, которые ветер не своротит. А сотник Большака, как опытный мореход, долго смотрел на небо, потом послал воев спешно оттаскивать ладьи поглубже на берег. Для этого даже пришлось бегом отправить группу в лес, чтобы срубили и принесли куски стволов, по которым можно было укатить ладьи как можно дальше от воды. Мачты снимать не стали, но фалы, которые держали реи, опустили и сами реи вместе с парусами укрыли под корпусом ладей. В дополнение, чтобы создать жесткость, пришлось прикатить побольше крупных камней от ближайших скал и обложить борта, чтобы ладьи не перевернуло ветром уже на берегу.

— Гунналуг постарался, — с усмешкой оценил Большака работу колдуна. — Шторм получится всем на загляденье. Это будет, думаю, даже не шторм, а настоящий ураган. Интересно, что сможет сделать колдун Сигтюргг против колдуна Гунналуга? Хоть одним глазком посмотреть бы, как они соревнуются…

— Оставь право смотреть одним глазом Торольфу Одноглазому, — заметил Овсень. — А сам в два глаза смотри, как нам лучше укрепить ладьи…

— Мы добро их укрепили, — ответил Большака. — А вот соседи…

Из лагеря было хорошо видно, что свеи такой заботой о драккарах пренебрегли, тем не менее выбрали свои меры, привычные для них, наверное, в большей степени — вывели свои драккары ближе к середине фьорда и положили мачты вместе с парусами в лодки. Свеи предпочитали переждать шторм на воде, оставив на борту половину экипажа, чтобы маневрировать с веслами и избегать попадания под волну. Где-то в открытом море, далеко от берегов, тактика снятых мачт и парусов, наверное, была бы правильной, но сотник Большака, плавающий чаще всего в небольшом удалении от берега, считал, что здесь так вести себя опасно.

— Сигтюргг считается в Швеции лучшим мореплавателем, — вступился Ансгар за человека, которого уважал. — И знает, наверное, что делает…

— Не одобряю действия великих мореплавателей… — проворчал Большака. — На тучи посмотри — куда бегут. А свеи прямо по курсу ветра стоят. Нас за скалами лишь чуть-чуть заденет, а их начнет швырять и кувыркать со всей силы…

— Они сами свое выбрали, — сказал Овсень. — Если их лодки разобьет, пойдут пешком… Хаствит говорил, что здесь недалеко…

— Да, за день-полтора можно добраться… — согласился Ансгар.

Тем временем шторм подступал вплотную, и его мощную силу уже можно было ощутить по поднявшемуся ветру.

— Сколько живу на свете, такого еще не видел, — сказал Большака. — Туда смотрите… Горизонт на полуночь уже чист… Вот почему великие мореплаватели так спокойны… Считают, что весь шторм закончится первым шквалом, против которого можно бороться с помощью весел… Один порыв, против которого они начнут грести, и все кончится. Наверное, Сигтюргг прав, несмотря на свои «золотые уши». На такое сопротивление у гребцов может хватить сил. Они по небу понимают, что это будет только шквал, а не шторм…

Все повернулись к ветру лицом. В самом деле, недавно еще полностью затянутый тучами горизонт уже приобрел светлую полосу, и эта полоса постоянно расширялась. А само небо в ограниченном районе шторма, еще недавно грязно-пятнистое, было полностью черным и каким-то клубящимся, завихривающимся и невероятно густым. И небо это колобродило уже почти над головами мореплавателей, приближаясь к ним с ужасающей быстротой, навешивая над фьордом клочья рваных туч.

— Зажгите мне костер… — криком, чтобы за ветром его услышали, попросил Смеян. — Быстрее… Костер…

— Зачем? — не понял Овсень. — Сейчас шторм ударит. Костер сразу унесет…

— За ладьей зажгите… Там не сразу унесет… Камлать буду…

— В шторм?

— Рукотворный шторм. Гунналуг все силы в него вложил, он ведет его, в голове держит, и в этом момент открыт будет. Для меня открыт, для всех ведающих открыт… Его можно будет «запечь» без сил… Я сделаю его безопасным для нас… Я хочу попробовать… Тогда он уже никакую молнию не создаст, никакой дом поджечь не сможет. Самое время камлать… Я помню печати… Всеведа показывала, как делать… Костер только… Быстрее…

Не дожидаясь воинов, Овсень сам бросился складывать уже подготовленные дрова и хворост. Юный конунг подсунул под хворост бересту с сухой травой, и Большака тут же стал стучать над этой травой кремнем по кресалу, высекая искры. Руки у сотника оказались очень подходящими для такого дела, и костер вспыхнул быстро. Языки пламени заиграли неровно, но сразу старались захватить побольше питательных для себя сухих веток. Еще несколько мгновений прошло, и то ли небо совсем перед штормом почернело, то ли сам костер разгорелся ярче, а у того, кто в яркое пламя смотрит, вокруг все темным кажется.

Ансгар, поторапливая события, подсунул бересту еще в нескольких местах. И пламя пошло вширь. Костер сразу зачался костром, а не костерком. И тут же ударил бубен… Смеян, уже взведенный одним своим желанием, уже слегка потрясывающийся от ожидания, отстраненно глядя перед собой, начал свою пляску в задумчивости, но задумчивость с каждым ударом бубна и с каждым ритмичным шагом переходила в какое-то иное качество, отдаляя и отдаляя шамана от окружающего его мира и уводя в другой мир, обычным людям неведомый и таинственный…

Бубен гремел и гремел, и где-то в стороне, поддерживая его, раздались раскаты грома. Шторм шел вместе с грозой и уже начал швырять молнии…

* * *

Черный и мутный, шторм не шел, он летел…

И был он как раз таким, какой плохо переносят лодки, находясь на воде. Когда ветер бывает предельно сильным, но более равномерным или хотя бы равнонаправленным, бороться с ним еще можно, можно лавировать и по ветру, и против ветра, можно ловить задний скат волны, и на этом скате долго держаться, не опасаясь, что следующая волна тебя накроет. А этот налетал озверевшими ледяными порывами, рвал и отпускал, рвал и отпускал, но каждый раз налетал под разными углами, заворачиваясь, ощупывая со всех, казалось, сторон, выискивая слабое место, создавая вихри и водовороты и образуя такие волны, что оседлать их был бы не в состоянии самый опытный кормчий, потому что, оказавшись на скате такой волны, обязательно закрутишься и нырнешь носом или кормой под воду, и тогда уже ничто лодку не спасет, никакая сила и быстрота реакции гребцов не сможет развернуть ни драккар, ни ладью, и вообще никакое судно.

Шаман Смеян завершил свой танец в самом начале шторма и упал, обессиленный телом, но с высвободившимся из тела духом, ушедшим в другие, верхние миры, и потому, как думал сотник Овсень, не видел, что творилось вокруг. Дрожала обшивка вытащенных на берег ладей, пели мачты и ванты, разрезая налетающие порывы на лохмотья, каждый из которых заворачивался с новой силой.

— Прикройте Смеяна. Смотрите, чтобы на него ничего не свалилось, — приказал сотник. — Только тело не трогайте. Не шевелите его.

Трое воев встали между шаманом и лежащей на боку ладьей. Ладья защищала от всего, кроме закрученных порывов ветра, но этот ветер умудрился приподнять и унести, разметать во все стороны даже костер, превращая летящие искры и горящие еще уголья в молнии без грома, прочерчивающие воздух прямо над землей, как молнии настоящие прочерчивают небо. Причем скорость летящих углей была такая же, как у молнии, а разнонаправленность ветра бросала огоньки из стороны в сторону, создавая эффект настоящих угловатых линий молнии.

Смеян правильно выбрал себе место для камланья. Корпус ладьи, обложенной камнями, стонал и трещал под ветром, но не шевелился и прикрывал от шторма лежащего на земле шамана. А вокруг, по неприкрытым местам, чего только не несло… Целые кусты вырывало с корнем и тащило по камням и песку, переворачивало, подкидывало, бросало и тащило дальше. Грохоча при ударе о камни, прокатился чей-то оставленный на земле шлем. И вой не погнался за ним, понимая, что это не просто бесполезно, но и опасно. И почти ночной непроглядный сумрак лег на землю. Но свет все же шел, и шел он как раз оттуда, откуда шторм пожаловал, с полуночной стороны. Вслед за черным массивом туч, казалось, двигалось, толкая тучи, ясное, хотя и не светлое, вечернее небо, очищенное даже от малейшего облачка, хотя представить себе, как небо движется, трудно. Но все облака в округе были согнаны в один массив, и ничего не осталось в запасе. Значит, потерпеть осталось недолго.

Гроза грохотала рядом, поливала ливнем фьорд, но на ладейщиков посылала только брызги, словно ливень шел единой целенаправленной полосой. Низкие приземленные молнии стремительно пронизывали небольшое пространство между тучами и водой. И даже то место берега, где совсем недавно стояли ладьи, пересекло сразу несколько молний. Не будь руянский сотник Большака таким предусмотрительным, ладьи обязательно сожгло бы.

Овсень и сидящий с ним рядом под ладьей Ансгар, прижимающий к себе Огнеглаза, пытались всмотреться в фьорд — что там на соседнем берегу творится? Но видно ничего не было, кроме бушующей стихии, тем более не было ничего слышно, кроме ветра, грома и треска молний. Сотник с конунгом друг друга-то слышать могли с трудом, но даже разговаривать старались меньше, потому что ветер, закручиваясь, и под борт ладьи залетал, и бил в лицо сильно, принося при этом и пыль, и грязь, и ошметки травы, и при разговоре рвал дыхание и забивался в грудь. И даже пес грозы и шторма боялся, прижимался к конунгу всем своим большим сильным телом и тихо то подскуливал, то подлаивал. Сомневаться не приходилось: свеи с их глупым гордым упрямством посчитали себя слишком опытными мореплавателями. Слишком опытными для того, чтобы плавать, а плавать им, скорее всего, будет уже не на чем. Нет на свете лодки, которая удержалась бы в такой шторм на месте, и никакие весла не смогли бы спасти команду. Драккары наверняка выбросило на каменистый и скалистый берег, куда одна за другой били и били молнии. И вообще, шторм не против славянских ладей был нацелен. Гунналуг, кажется, умышленно берег их, хотя и трудно было догадаться, по какой такой причине. Но вот шведской флотилии, как колдун и мыслил, должно было достаться по полной программе.

Гунналуг старался…

Гунналуг много сил приложил, чтобы обезопасить себя и свой Дом. И собственное могущество демонстрировал наглядно…

* * *

Стало заметно светлее…

Безжалостный шторм уже почти прошел, и только остатки его пытались еще показать себя напоследок. А потом все стихло, и наступила разряженная тишина, хотя воздух на берегах фьорда стал наэлектризованным и насыщенным, каким-то тяжелым, но, несмотря на это, дышалось уже легко.

Не только сотники с Ансгаром, все вои, казалось, поднялись и смотрели в сторону свейского берега фьорда. Шторм и там уже кончался, и там стремительно светлело небо, хотя по времени уже подступал вечер, но любой вечер и даже любая ночь, самая что ни на есть непроглядная, несли меньше мрака, чем недавний шторм.

Ветер прекратился совсем, словно все запасы сил для его движения были уже истрачены. На темной глади фьорда не было видно ни одного драккара, а на берегу, куда выбросило драккары, уже бегали и суетились люди, уцелевшие после такого «подарка» колдуна. Но издали они казались муравьями, и невозможно было понять, чем свеи заняты, как невозможно понять человеку, чем занимаются муравьи в муравейнике.

— Надо бы к ним съездить, посмотреть, что творится… — сказал Ансгар.

— Зачем? — не понял Овсень.

— Как это — зачем? Они же наши союзники. Мне хотелось бы знать, на что они теперь способны. Если Гунналуг полностью разбил их до битвы, нам придется одним против него выступать…

— Поезжай… Попроси у кого-нибудь коня… Скажи, я разрешил…

— А тебе не интересно? — удивился конунг.

— Мне было бы интересно, если бы шторм всю Швецию и всех свеев уничтожил, вместе с Гунналугом и со всеми ярлами-мореплавателями.

— И Норвегию?.. — с грустным упреком спросил конунг.

Овсень посмотрел на него внимательно и ответил предельно честно:

— И против такого я возражать не стал бы. Нам бы на своей земле гораздо спокойнее жилось без таких падких на чужое соседей. И не только нам одним. Вся Европа по вам праздничную тризну устроит. Всех скандинавы уже достали своим диким геройством. Но сейчас меня больше Смеян волнует. Что он расскажет? И потому мне совсем не до участи глупых свеев, получивших только то, что они своим упрямством заслужили. Один знает, что дать им, как Сварог знает, что потребно нам… Каждому воздается по делам и заслугам… Поезжай…

Шаман как раз пошевелил одной рукой, потом второй. Медленно сжал и разжал несколько раз пальцы, словно возвращал им чувствительность, вернувшись духом в свое надолго оставленное без присмотра тело, и это возвращение было, как обычно, трудным, болезненным.

— Я тоже, пожалуй, шамана послушаю… — сказал Ансгар, садясь на камень, где сидел прежде, и прижимая к ноге только-только успокоившегося после шторма Огнеглаза.

Смеян приходил в себя долго и уже даже замутненные и не все понимающие глаза открыл, неуклюже попытался сесть, сделал несколько неудачных попыток, но это у него никак не получалось. Тогда он просто прополз на четвереньках несколько шагов, и движение вернуло ему соответствие внутреннего и внешнего тела, совсем недавно полностью разделенных. Шаман знал из опыта, как вернуться в нормальную жизнь. И он вернулся, хотя это было трудно и, наверное, очень больно. И снова, после прогулки на четвереньках, стал садиться и со второй попытки все же сел, хотя взгляд его, как показалось Овсеню, по-прежнему был где-то в другом мире и возвращался позже всего остального.

— Кажется, нам это удалось… — сказал шаман хрипло, и в голосе его присутствовали одновременно и торжество, и обессиленность, и радость, и печаль, и еще много всего-всего, но все это перекрывало звучание счастья. — Но я едва-едва спасся… Где Извеча?

— Извеча! — громко позвал Овсень.

Никто не отозвался на зов.

— С ним ничего не случилось? — спросил Смеян.

— Извеча! — повторил зов сотник, и в установившейся после шторма почти неестественной тишине зычный голос его было слышно у всех четырех ладей.

Но опять никто не отозвался.

Подошел, услышав голос сотника, Велемир. Посмотрел вопросительно.

— Извечу кто видел?

— Был в лодке… — сказал десятник, тут же одной рукой ухватился за борт и легко запрыгнул в ладью, несмотря на тяжесть доспеха.

— Извеча где? — спросил уже там.

Из лодки никто не отозвался.

Овсень встал. Встал и Ансгар, подошел, видя обеспокоенность товарищей, и сотник Большака. С трудом, но поднялся на ноги шаман.

— Ищите Извечу… Мешок его ищите… — потребовал Смеян. — Быстрее…

В негромком голосе шамана было сразу столько всего, что его словам подчинились. Забегали вокруг ладей вои. Все четыре ладьи перерыли. Но не нашли ни Извечу, ни его большого всем известного мешка, ни причального Хлюпа.

— Что с ними могло случиться? — спросил сам себя Овсень. — Куда они могли забиться? Я им специально запретил из лодки выходить, чтобы ветром не унесло. Смеян, почему ты про Извечу спросил?..

— Извечу беречь надо… — просто ответил шаман, не вдаваясь в подробности. — В нем спасение наше общее…

Лагерь успокоился не сразу, да и вообще он не успокоился, просто люди бегать перестали, убедившись, что это бесполезно. Домовушку с причальным найти так и не удалось ни в ладьях, ни в ближайших скалах, ни в округе. Не удалось найти и мешок Извечи, который тот никогда не оставлял надолго без пригляда.

Овсень сел, Ансгар сел, Большака с Велемиром сели, только шаман остался стоять с закрытыми глазами.

— И что все это значит? — спросил Овсень.

— Где Всеведа держала свою книгу? — наконец, спросил Смеян, но теперь голос его был совсем другим и тонко позванивал, словно грозился оборваться. — Там, в остроге, в сгоревшем доме. Где держала?

— На полке, где-то за печкой… — ответил сотник. — Да разве я знаю… Вроде бы там где-то… Откуда-то оттуда доставала…

— А Извеча где жил?

— За печкой… Иногда под печкой…

— Рядом с книгой? — спросил шаман.

— Может быть, не знаю я… Но Всеведа смеялась, что Извеча любит ее книгу листать… Будто бы читать умел…

— А он не умел?

— Я не умел, а он и подавно…

— Гунналуг считает, что книга Всеведы не сгорела. Что она у Извечи… Мог он ее от пожара спасти? Что-то же он спас, если мешок с собой таскал… И книга должна быть там… Вот почему Гунналуг требовал себе Извечу с мешком…

— А Хлюп? — спросил Ансгар. — А причальный ему зачем?

— Ничего про причального не знаю… — признался шаман.

— А не могло и того и другого просто штормом унести? — предположил Большака. — Они же легкие… Меня с моей бочкой, — он похлопал себя по животу, — чуть не унесло. Повалило бы на бок, точно укатило бы, как бочку. Еле на ногах устоял. Но во мне тяжесть от меда. А в них…

— Они оба в ладье сидели, — рассказал Велемир. — Сначала в нашей. Там Добряна пленника стережет, глаз с него не спускает. Видимо, Извече соседство пленника не понравилось. Тот ему напоминал про сгоревший дом, как он еще до шторма говорил. Потому не хотел на свеев смотреть из-за того же. И он ушел вместе с мешком. Хотел в другую ладью пересесть. А Хлюп за ним, чтобы было с кем поговорить в шторм и страх отогнать. Перебрались, кажется, в соседнюю ладью. Там кормчий в трюме был, видел их, видел, как устраивались. Потом кормчий вышел. Шторм уже стихал. Больше нелюдей никто не видел…

— Теперь пленник уже не так и нужен. Пусть Добряна оставит его… — распорядился Овсень.

Волкодлачка слышала все это через борт лодки и тут же выскочила на песок, обежала вокруг костра, лизнула в руку Смеяна и в щеку отца и убежала куда-то в сторону.

— Воронов кто-то видел? — спросил шаман. — Прилетали?

— Какие вороны в такой ветер… — усмехнулся Ансгар. — Ветром всех птиц унесло бы…

— Гунналуг посылал за штормом воронов… Он сначала хотел, я думаю, и наши ладьи штормом уничтожить, но мы их на берег подняли. А по берегу он своих воронов пустил за Извечиным мешком. Я только боюсь, что Извеча мешок отдавать не хотел, и вороны могли заклевать его. Вороны… Стальные клювы, стальные когти… В каждом вороне капля крови Гунналуга.

— А Хлюп? — снова спросил Ансгар.

— Ничего про Хлюпа не знаю… Я же сказал. К нему нитей не тянулось. Гунналуг им не интересовался. Только Извечей и его мешком.

Шаман замолчал, сел на землю, скрестив ноги, и смотрел перед собой. И мелко дрожал, словно вокруг был лютый холод.

— Костер разведите… — потребовал сотник сурово, и сразу несколько воев принялись за устройство костра.

Вокруг быстро темнело, хотя полная темнота в полуночных широтах летом не наступает никогда, и день сменяется только сумраком, гораздо более светлым, чем шторм.

— Ты нам что-то расскажешь? — первым не выдержал общего молчания сотник Большака.

Огонь только что запылал, шаман протянул к нему руки и сунул их почти в пламя, но при этом не обжегся и, кажется, даже жара не ощутил.

— Я думал, что все будет хорошо… Мы все хорошо сделали…

— Кто — вы? — спросил Ансгар.

— Я со Всеведой и Заряной. Мы думали, все хорошо, а оказалось, все совсем плохо. Если книга попала в руки Гунналуга, мы все пропали, и победить его невозможно.

— Да что это за книга такая! — не поверил юный конунг. — Что может сделать какая-то книга!..

— Это не какая-то книга, это скрижаль с нашей общей древней прародины. Страны полуночного края, которую все звали заветренной страной[1], потому что ветра отделяли ее от всего остального мира, ветра, через которые не все могли пройти… А наши предки звали свою страну землей Туле. Ветра зарождались в нашей земле и оттуда расходились по всему остальному миру во все стороны… Это была страна мудрецов и ведунов, ученых людей и мастеров… И мудрость свою они доверяли книгам, большинство из которых пропало, когда земля ушла под воду. А часть люди разнесли по земле. Разнесли семь главных книг магии. Шесть первых книг, Гунналуг зовет их скрижалями, у колдуна, последняя, самая важная и самая главная, была у Всеведы. А теперь, боюсь, она попала в руки к безудержному злу. И это страшно, потому что книга сделает зло всемогущим, она сделает его правителем мира. Злым и жестоким правителем. Лучше бы книга сгорела, чем попасть в руки Гунналуга.

— Рассказывай все по порядку, — потребовал Большака. — Может, и с колдунами справимся. Свентовит поможет нам…

— С такими колдунами справиться сложно, — с сомнением сказал Ансгар. — Ты видел, какой шторм он послал. И оружие его не берет… Гунналуг может взглядом мечи ломать, как сломал меч моего отца. И стрелы он отражает. А если он приобретет еще какие-то важные знания, мы все пропали.

— Я же говорил тебе, что на любого колдуна у меня есть свое оружие. Испробованное, кстати. И пусть колдуны меня боятся, а не я их. — Большака говорил твердо и уверенно. — Только бы подобраться к нему на перестрел, а потом стрельца Велемира попросить о маленькой услуге. А что шторм? И его избежать смогли, и другого избежим. Нос на грудь не накладывать! Мне один колдун долго угрожал. Я его кулаком убил. Прямо в лоб кольчужной рукавицей. И все его колдовство кончилось. И помимо рукавицы кое-что у меня имеется. Не к каждому же колдуну на удар кулака подойти можно. Вот на перестрел бы подобраться… Рассказывай, шаман!

— Я из верхнего мира ухватился за мысль шторма и прошел по ней, как по прямой тропе. Гунналуг стремился мысль прямую делать, чтобы помех меньше было. Так нашел самого Гунналуга в черной каменной башне в двухстах полетах стрелецкой стрелы[2] от Дома Синего Ворона. Там, в глубоком подвале, он держит Всеведу с Заряной. Теперь он обеих накрыл волшебной сетью, и их из этого мира увидеть невозможно, и меч плавится, если эту сеть рубить. Но я через другой мир приходил и потому увидел и нашел их. Они помощи ждут и сами помочь готовы. Они с Гунналугом по мере сил борются, а он не знает… Под верхней сетью на Всеведе есть другая сеть, которая заговоры почти не пропускает. Но внутренняя сеть Заряну не накрывает. И Всеведа учит ее всему, что сама знает. Спешно учит, торопится. Заряна устает, но учиться продолжает. И девочка уже многое может. И когда Гунналуг начинает колдовать, они запекают его потерю силы. Печать ставят. И сила к нему не возвращается. Когда он шторм творил, он много сил истратил. Очень много сил. Я даже не думал, что у него есть еще столько. Но он их истратил. Еще много истратил, когда воронов собирал и посылал их за мешком Извечи. Ему приходилось воронов мыслью сопровождать. Наверное, от этого устаешь. Всеведа Заряну научила, и та запечатала потерю силы. И я сверху еще одну печать наложил. Это трудно было. Его комната много защит имеет. Но мы печати поставили и запекли. Раньше, когда сил было больше, Гунналуг сумел во внутреннем мире все нити просмотреть, что его связывают с Куделькиным острогом, и все нити проверить, что из Куделькиного острога расходятся. И на это тоже много сил ушло. А Всеведа с Заряной запекли и ту потерю. Не знаю только, как Всеведа читала нити через нижнюю сеть, но она читала… Но по этим нитям колдун Извечу все-таки нашел и понял, как у того может оказаться книга. Извеча очень о своем мешке беспокоился. Это и подсказало Гунналугу, что книга там, хотя сначала он даже думал, что Извеча колдун и это он его ослабляет издалека. Сначала на меня думал, потом на Извечу. Потому по той же нити обратный сглаз направил. Это еще раньше, когда мы на Ладоге-море были. Тогда я Извечу и защитил. А сейчас вот не смог. Гунналуг послал вместе со штормом специально для этого созданных воронов со стальными клювами и стальными когтями. Они должны были найти Извечу и принести его колдуну вместе с мешком или даже один мешок. Чтобы воронам было легче, он шторм мимо нас направил, прямо на свеев, что до него добраться мечтают. А вороны по краю шторма летели, и Гунналуг им стену держал, чтобы ветром крылья не поотрывало…

— А я вроде бы слышал сквозь ветер карканье… — вспомнил вдруг Велемир. — Встать бы да посмотреть… Да в такую погоду и стрелу не пошлешь…

— Но отбить Извечу было бы можно… — заметил Овсень. — Мы слушаем тебя, Смеян.

— Я в башне Гунналуга мышью обратился и со Всеведой повидался. Она меня узнала. И мы вместе заговоры читали, запекали потерю силы колдуном. Всеведа мне все и рассказала. Но она тоже не понимает, почему силы Гунналуга не иссякают. Кажется, совсем уже без сил остался, а потом силы снова появляются. Мы старые печати проверяли, они на месте. И изнутри Гунналуг подпитываться не может. Может только внешнюю подпитку получать. Всеведа говорит, что, скорее всего, он человеческим страхом подпитывается. Это сильная подпитка, которая внутрь не проходит, но внешнюю силу дает. Но у этой подпитки одна слабость. Как только появятся люди, которые колдуна не боятся, вся его внешняя сила пропадет. Если только он седьмую скрижаль, книгу Всеведы, не добудет. Если добудет, он все печати увидит и легко снимет, одним заговором. И получит подпитку внутреннюю. Тогда все свои силы восстановит и только сильнее станет… Он уже непобедимым станет. Почти непобедимым…

— Что такое «почти»? — не понял Большака. — Почти победил это, значит, не победил. А почти непобедимый — это мне непонятно.

— Есть старое поверье, — вяло объяснил шаман. — Что откуда-то появится новый колдун, который победит всех остальных, кто ему не подчинится. Это тоже из седьмой скрижали… Всеведа мне читала… Этот колдун сначала будет добрым, но будет вбирать в себя все зло, которое он победит, потому что иначе зло не победить, и сам потом в чудовище превратится.

— Чудовищ нам только и не хватает, — вздохнул «большой сотник». — А когда это будет?

— Этого никто не знает. В книге много примет приведено. Я все не помню. Надо Всеведу спрашивать.

— А кончится чем? Так все и будем жить под властью колдуна?

— Нет. Его власть короткой будет. Но, помню, в книге говорится, что колдуна можно до власти не допустить.

— Так там что, просто гадают: будет — не будет?

— Никто не может точно сказать, что будет. Все от поведения людей зависит.

— Как там Всеведа? — спросил сотник главное, что его волновало.

— Она ждет тебя, Овсень. И надеется, что Гунналуг сил совсем лишился. После того как шторм послал, он сам замерз. Дрова в очаге лежали, он хотел, как всегда, зажечь их взглядом, но не сумел. Не хватило сил. Я сам видел. А теперь…

— А что теперь? — спросил Ансгар.

— Как только книга попадет к нему в руки, он все печати расплавит и снова силу обретет. И не только свою, он сразу обретет силу тех, кто печати накладывал, и мою, и Всеведы. И научится всегда силы восстанавливать. И вообще многому тому научится, что никак нельзя было в злые руки отдавать…

— Мы пропали… — прошептал конунг.

— Нелюди! — раздался вдруг крик со стороны. — Добряна нелюдей ведет… По следу нашла…

Все встали.

К костру со стороны скал шел Хлюп, в одной руке тащил за крыло убитого ворона, второй рукой придерживал шатающегося и плачущего Извечу. Чуть в стороне от них шла, посматривая по сторонам, словно охраняя, волкодлачка.

Но обычного и такого уже привычного всем мешка за плечами Извечи не было…

* * *

Нелюдей встречали стоя, с уважением и вниманием, придерживая под руки, подвели и усадили у костра. Лицо и голова маленького домовушки были залиты кровью, кровь запеклась и в бороде, и на порванной в нескольких местах длинной рубахе, вышитой когда-то руками Добряны и Заряны. Слезы размером больше гороха скатывались из глаз на усы и бороду и долго держались там, светясь, словно жемчужины.

Убитого ворона Хлюп, приподняв с натугой, бросил к ногам сотника Овсеня. При свете костра вороновы перья отдавали откровенной густой синевой. Сюда же, к отцовским ногам, улеглась и Добряна, потягивая носом запах птицы и запоминая его, чтобы уловить в нужный момент.

Сотник потрогал пальцами клюв и когти ворона. За клюв и голову приподнял, тоже пальцем потрогал.

— Клюв и когти стальные… Кованые… Гунналуг свое дело знает… Таких тварей создал… А голова обычная. И крылья обычные. Только с синевой.

— Такие же твари охраняют его башню, — сказал шаман, — и едва-едва не поймали меня, когда я мышью выходил оттуда. Мне пришлось срочно ястребом оборотиться и немного подраться, но со стальными клювами драться тяжело. А ястребу улететь от воронов трудно. Тогда я прямо в небе оборотился соколом. Сокола ни один ворон не догонит[3]. И только так спасся… Но у сокола характер тоже боевой. И двум воронам, самым настырным, что увязались в преследование, сокол головы расклевал.

— А меня, дядюшка Овсень, они унести хотели, — пожаловался Извеча. — Вдвоем схватили, когтями в плечи и в рубаху вцепились и понесли… А два других мешок мой.

И снова горько заплакал.

— Не плачь, малыш, — погладил его сотник по голове. — Теперь уже все позади. Ты спасся.

— Только никогда уже у меня не будет своего дома. Я не плакал, когда у меня в мешке дощечка от дома была. Я думал, будет дом, построит его дядюшка Овсень, я дощечку вставлю, значит, дом моим станет. А теперь нет дощечки. И никогда у меня не будет своего дома.

— Вот, нашел о чем плакать, — сказал Велемир. — От твоего дома много недогоревших бревен осталось. Вернемся, новую дощечку выстрогаешь и принесешь в дом к дядюшке Овсеню. Вот и все.

— А так нечто можно? — оживился нелюдь.

— Конечно, можно, Извеча… — успокоил его Овсень. — И не стоит плакать. Как ты спасся?

— Я тяжелый… — сказал малыш-домовушка. — Вороны не могли меня высоко поднять. И по земле волокли. Еще ветер им мешал, а мне помогал. Они в ветер на крылья хромать начинают. И потому не смогли поднять. А за нами Хлюп побежал. Проснулся, увидел и побежал. Хлюп храбрый. У него меч есть. Он долго бежал, пока не догнал. И он одного ворона убил, а второй улетел раненый. Сильно на крыло хромал. Это Хлюп его своим мечом рубанул так, что перья полетели…

Овсень бросил убитого ворона в костер. Костер на мгновение замер, словно без движения, потом вдруг вспыхнул ярким синим пламенем, но через несколько мгновений снова затрепетал красными языками. С вороном произошло то же самое, что и со страшной неизвестной рыбой на берегу Ловати, и с другими вестниками Гунналуга, брошенными в костер.

— Хлюп у нас молодец, — сказал сотник. — Не зря ему кто-то меч подарил.

— Это Велемир. — Нелюдь с благодарностью глянул на стрелецкого десятника и потрогал рукой свой большой нож, ставший вдруг настоящим мечом, оружием, уже опробованным в бою.

— А что у тебя в мешке было? — спросил Смеян домовушку.

— Все мои богатства, все, что за жизнь накопил и под печкой хранил… Камушки всякие, корешки странные, на разные фигуры похожие, игрушки Добряны и Заряны, которые они мне отдавали, миска с кружкой глиняные, и вторая миска, деревянная. Я сам ее вырезал. Думал, когда домовушку себе заведу, деревянную миску ей подарю. Закончить только не успел. Как пожар начался, я все в мешок быстро-быстро побросал и засунул поглубже, чтобы огонь не достал…

— А книга? — спросил Овсень.

— Какая? — переспросил домовушка. — Книга тетушки Всеведы?

— Та самая…

Извеча долго думал и даже лоб потер пальцами, разглаживая собравшиеся морщины. И невольно потревожил рану, нанесенную, наверное, стальными когтями ворона. Из раны пошла кровь, стекла на нос и зависла каплей на самом кончике, но домовушка в задумчивости не заметил этого. Но заметила Добряна и слизнула кровь со лба и с носа. Слюна волков, как и собак, лечебная, рану закрыла, и кровь сразу перестала сочиться.

— Я не помню… — медленно стал говорить Извеча. — Дощечка из дома там была. С самого верха лежала… Я ее последней добавил, когда уже все кончилось. А книга… Я всегда ее смотрел… Каждый день, много лет… Мне тетушка Всеведа разрешала, потому что я читать не умею, и только смотреть мне нравилось. Но я всю ее помню. Я каждую страничку помню, каждый знак. Все по трем линиям. Может быть, и книгу в мешок смахнул. Но я не помню. С полки, кажется, я ничего не брал. Я в пожар испугался сильно, и все, что под руку попадало, смахивал в мешок, чтобы спасти. Даже не смотрел, что смахиваю. Но это внизу, под печкой. А книга выше была. Она всегда на полке стояла. Книгу… Кажется, я опять перед пожаром ее смотрел… А может, и не смотрел. Не помню… Только саму книгу помню. Каждый знак помню. А вот… В мешок… Не помню…

— И что, значит, мы имеем? — сказал мыслящий здраво сотник Большака. — Мы имеем перед собой факт, что у нас нет в запасе меда, чтобы глотку смочить, и больше ничего… А вот досталась книга Гунналугу или не досталась, этого мы знать не можем… А если не можем знать, то с какой стати мы должны бояться этого колдуна! Я не боюсь и вам не советую! И вообще… Смеян сказал умную вещь, на которую вы внимания не обратили. Если мы перестанем бояться Гунналуга, он нас бояться начнет. Так и должно все быть…

— Хаствит идет… — сказал вдруг Хлюп, издали чувствуя чужие мысли.

— И не один… — добавил Извеча.

— И вообще, — продолжил Большака, — где бы в здешних местах хмельным медом разжиться? Хотя бы небольшой бочоночек мне не помешал бы…

— Где Хаствит?

Овсень с Ансгаром встали одновременно…

* * *

Первой побежала встречать дварфа Хаствита, как только его и стоило называть на родной ему земле, Добряна. Чем сильно смутила спутника кузнеца, очень на него похожего и фигурой, и лицом, и даже бородой. Разве что у Хаствита борода была тщательно расчесана, и даже кованый гребень, подарок кузнеца Даляты, торчал в ней, как украшение, а у спутника борода никогда, похоже, с гребнем не знакомилась. Как и сам второй дварф с волкодлаками.

Но с волкодлачкой познакомиться пришлось, и проблем это не принесло. Они на ходу оценили друг друга и отнеслись друг к другу без враждебности, хотя и не пытались друг друга приветственно облизать, как Добряна облизала Хаствита.

Дварфы подошли к костру, где все, кроме сотника Большаки, встретили их стоя.

— Здравия и благополучия всем, — сказал новый дварф на вполне сносном славянском языке.

Овсень сразу обратил внимание, что на втором гноме под плотной суконной рубахой надета тонкая кольчуга, а на спине за плечом пристегнут короткий, но очень широкий меч. Это не помешало вежливо ответить на приветствие:

— Здравствуй будь, добрый нелюдь, и ты, Хаствит, здравствуй будь, хотя мы расстались с тобой совсем недавно и намеревались встретиться, если мне память не изменяет, только послезавтра. Наверное, полагаю я, обстоятельства изменились. Но я все равно рад тебя видеть, тем более в твое отсутствие произошли события, которые заставляют и нас задуматься над дальнейшими планами. Кого привел к нам наш добрый друг?

— Меня зовут Истлейв, я младший брат Хаствита, — представился дварф.

— Ты хорошо говоришь по-славянски, — заметил Большака. — Наверное, любишь славянский хмельной мед…

— Я два года искал следы Хаствита в славянских землях, жил в Славене, но несколько раз бывал и в Русе, однако до городища Огненной Собаки не додумался добраться, хотя это совсем рядом. Но в ваших землях слишком много городов, и там трудно искать человека. А мед я пробовал, и мне не понравилось, потому что я после него перестаю быть дварфом, а становлюсь непонятно чем…

— Я слышал, — согласился Большака, — что головы на мед у дварфов слабые. И не надо, значит, потреблять. Но запас для гостей иметь следует. Для таких, например, как я.

Хаствит что-то промычал и сделал сердитый знак рукой. Истлейв посмотрел на него и кивнул, соглашаясь.

— Брат говорит, что мы спешили сюда по делу, а о вежливых и невежливых пустяках можно будет разговаривать позже, и даже по дороге…

Дварфы прекрасно понимали друг друга и без слов, а слова им нужны были только для того, чтобы общаться с людьми, не умеющими читать их мысли.

— Хаствит пришел звать нас в дорогу? — поинтересовался Овсень и переглянулся с Ансгаром. — И далеко ли нам предстоит отклониться от нашего маршрута? Я понимаю, что у вас могут быть неотложные дела, в которых, нетрудно догадаться, вам нужна наша помощь, но все же у нас время тоже ограничено, и Хаствит это знает.

— Вам предстоит продолжать маршрут, потому что нам, как и вам, необходимо как можно быстрее попасть к Дому Конунга.

— Это уже интересно… — Юный конунг, казалось, был готов взять себе в попутчики дварфов. По крайней мере, очень заинтересовался тем, что может подземным кузнецам в окрестностях его усадьбы понадобиться. — А что вас там волнует?

— Нас, конунг, интересует судьба двадцати дварфов, которых заставили делать подкоп под твой дом. Только сегодня нам удалось узнать, что всех их могут убить, когда они закончат работу, чтобы никто не проведал о подкопе ни сейчас, ни позже, потому что это бросило бы тень на людей, которые дорожат своим именем. Это вопрос, наверное, еще не решенный окончательно, но, когда он решится, будет поздно что-то предпринимать. Мы слишком маленький народец, чтобы допустить гибель двадцати своих собратьев. Для нас гибель одного уже большое горе и потеря невосполнимая.

— И кто же заставил дварфов делать этот подкоп? — спросил Ансгар.

— Ярл Торольф Одноглазый. Заставил силой и обманом…

— Так я и думал… — улыбнулся юный конунг слегка хищно и даже глаза сузил. — Но Торольф не знает одного, что наш дом, хотя внешне и стоит на земле, на самом деле выстроен на скалах, и подкоп сделать невозможно.

Дварфы дружно улыбнулись в ответ на такую наивность.

— Вот потому Торольф, который сначала послал копать своих воев, бросил это дело и по совету колдуна Гунналуга хитростью заманил туда двадцать дварфов. Дварфы могут делать проходы и в каменных скалах, и в каменных стенах, и под каменными стенами, и вообще везде, даже в песке, если запечь его со всех сторон волшебным словом. Тебе, конунг, это следует знать на будущее, поскольку в твоей стране тоже есть дварфы… Мы надежный народец и всегда помогаем тем, кто помогает нам. И сами боги, когда создавали дварфов, запретили нам обманывать, как и всем другим нелюдям…

— Это как? — не понял Большака. — В приказном порядке запретили?

— Боги сделали так, что мы умеем слышать мысли друг друга и других нелюдей. А если твои мысли слышат, как обманешь? В этом великая правда богов. Если бы люди умели так же, людям жилось бы намного лучше. Они были бы честными, как нелюди. А у нашего народа это вошло в привычку. И мы просто не учимся обманывать и потому не можем, даже когда общаемся с людьми. Положись на нас, конунг.

Ансгар задумался и посмотрел на Овсеня, потом на Большаку.

— У нас опять новые союзники. Надо плыть, — решил Большака. — Когда закончат подкоп?

— Завтра к обеду работы должны быть выполнены, — объяснил Истлейв. — Останется только одна тонкая стена, через которую, когда ее проломят ударом плеча, воины Одноглазого ворвутся в Дом Конунга, чтобы там всех перебить. Мы боимся, что все потом свалят на дварфов, чтобы и в Норвегии люди начали их уничтожать, как было в полуденной Швеции, где дварфов больше нет.

— И как они думают это сделать? — поинтересовался Ансгар, пошевеливая левой рукой рукоятку меча, что говорило, как уже заметил Овсень, о его гневе. — Как они свалят на дварфов свое черное дело?

— Это придумал, кажется, ярл Торольф Одноглазый. Когда дварфы закончат работу, их убьют, а тела потом забросят в Дом Конунга, чтобы выглядело все так, будто их убила стража. Гунналуг нас не пожалел, он просто говорил, что слишком много с этим возни, но Торольф настаивал. Точно мы не знаем, но Одноглазый, кажется, собирается так сделать. И даже, может быть, придумал большее. Хотя, есть мнение, что ярл так грубо шутил, потому что это слишком жестоко даже для него. Он предложил разграбить Дом Конунга, а в дом вместе с мужьями подбросить тела жен и детей копателей, словно и они тоже принимали участие в грабеже.

— А вы откуда такие подробности знаете? — поинтересовался Большака.

— Нам проще, чем вам, узнавать новости. Нам проще общаться друг с другом. Мы можем постоять на поверхности и услышать, что говорят наши браться под землей, и сами можем передать им привет. А можем под землей пробраться под любой дом и услышать все, что там люди говорят. Если люди сидят на высоком этаже башни, мы можем сделать проход в стенах…

— Это да, почти все нелюди такие, — согласился причальный Хлюп. — Я вот все под водой слышу, дварфы под землей…

— Конечно, мы берем вас с собой, — дал категоричное согласие Ансгар. — И даже поторопимся с выступлением… Скоро ночь, а мы планировали к утру быть в моем фьорде.

— Значит, пора спускать лодки на воду. — Большака встал и хотел было отдать команду, но повернулся в сторону свейского берега, откуда шел равномерный, постоянный и несмолкающий шелестящий шум. — Но, сдается мне, кто-то желает нам помешать раньше, чем мы успеем погрузиться и отплыть. Сюда, кажется, свеи идут. И именно для того, чтобы нам помешать, сдается мне. Они любят мешать добрым делам.

И потрогал рукой свой меч, словно бы поправил его на поясе. Но в этом движении было не столько желания поправить, сколько показать, что меч готов к работе. А какая работа бывает у меча, никому объяснять не нужно. «Большой сотник» был настроен на бой и, видимо, имел к тому какие-то основания. Скорее всего, понимал ситуацию лучше, чем другие. И предвидел угрозу, которая мерно приближалась.

Как опытный вой, Большака сразу понял, что за странный шум он слышит. Такой характерный шелестяще-лязгающий звук могут издавать только доспехи воинов, вышедших в поход. Кольца кольчуги, когда трутся одно о другое, звучат не громко. Но когда воинов много и кольчуг много, а в каждой кольчуге множество колец, много шумов сливаются в один единый, и тому, кто его уже слышал, звук этот трудно спутать с чем-то другим.

— Есть еще одна сложность… — сказал Истлейв, продолжая прерванный разговор. — Нас, дварфов, ровно сотня. Хаствит сто первый… Это все дварфы-мужчины, что остались в наших краях. Есть еще те двадцать. Последние. И мы не можем их терять. Сто двадцать один дварф — мы должны друг друга защищать и беречь. Мы собирались выступить пешком, когда пришел Хаствит и позвал нас к вам… Поместится сотня на ваших лодках?

— И где твоя сотня? — спросил Овсень.

— Отдыхает за пригорком.

— Так зови ее быстрее сюда… Здесь, похоже, сейчас будет жарко…

— Они уже идут… Они услышали наш разговор…

Ансгар сделал шаг вперед и прислушался к шуму, идущему с берега.

— Чем, Большака, тебе мешают шведы? — не понял конунг.

— Я думаю, что у великого колдуна ярла Сигтюргга Золотые Уши не осталось ни одного драккара, и он желает воспользоваться нашими ладьями, чтобы добраться туда, куда намеревался добраться, чтобы благополучно погибнуть вместе со всеми своими людьми. Твой знаменитый мореплаватель совершенно бездарно боролся со штормом, а теперь, по старой своей дикарской привычке, хочет выкрутиться из ситуации за чужой счет. А потом Гунналуг уничтожит его и всех, кто отправился в поход с таким бездарным предводителем. А он еще говорит, что год за мной охотился… Он год от меня бегал и только говорил, что охотится…

Ансгар в задумчивости отрицательно покачал головой.

— Я не думаю, что ярл Сигтюргг решится предъявить такие требования мне, — сказал конунг. — Все-таки я не простой ярл, а конунг, и этикет требуется соблюдать. Скорее всего, шведы пешим строем двинулись в земли Дома Синего Ворона. Но они уже рядом. Сейчас все выяснится. Если через сто шагов они будут еще приближаться к нам, значит, они идут сюда. Если свернут направо, значит, они пошли в пеший поход.

— Тихо, без суеты — к оружию… — отдал приказ Овсень, не сомневающийся в правоте «большого сотника». — Я предпочитаю никогда не верить свеям… Они не дварфы и честностью не блещут. Они же обещали спать нынешней ночью и уже нарушили свое обещание… И сюда идут явно не с добром… Большака, выставляй своих людей со стороны фьорда, мои пусть встанут со стороны земли. Живан с двадцатью воями у нас за спиной, в двадцати шагах… Истлейв, если свеи попытаются забрать наши ладьи, мы не сможем вовремя добраться до места. Будете драться на нашей стороне?

— Конечно, — без сомнения ответил дварф. — Мы с вами…

— Передай своей сотне приказ заходить шведам в тыл.

Только один Ансгар все еще в сомнении качал головой. Ему казалось, что он хорошо знает шведов, которые с уважением относятся к его титулу. Тем более во главе этих шведов стоит человек, хорошо знавший и почитавший отца Ансгара конунга Кьотви…

* * *

Сто шагов, на которые самоуверенно полагался Ансгар, давно были пройдены, а шум движущегося войска продолжал приближаться. Свеи правильно просчитали время своего приближения. В сумраке подошедшей ночи славянам трудно было использовать свои луки, хотя темнота и не была полной и стрелять все равно было можно. Но шторм и послештормовая суматоха сначала из-за поиска Извечи и Хлюпа, потом из-за прибытия Хаствита с братом, все это не дало воям времени на подготовку новых стрел. Более-менее это положение не касалось главной ударной силы — стрельцов, каждый из которых имел по одному неполному походному тулу[4]. С собой на бой в проливе стрельцы брали тулы боевые, а основные запасы хранились в ладьях. Сейчас стрельцы срочно перегрузили походные тулы на лосей и отъехали по приказу Овсеня на безопасное для себя, но опасное для противника расстояние. Но если учесть, что свеев было очень много, то даже этих стрел могло не хватить, как не хватить одновременной ударной мощи одного лишь десятка стрельцов. В подобных сражениях количество превращается в качество очень наглядно. Чем больше стрельцов в строю, тем больше стрел выпущено одновременно, тем меньше осталось противников. Но и десяток стрельцов представлял реальную угрозу, если учесть умение выпускать одну за другой по четыре стрелы. Усталость руки наступает, как правило, после двадцати выстрелов, и стрельцу после этого требуется короткий отдых. Но двадцать выпущенных стрел каждым — это как минимум две сотни сраженных противников. Если учесть, что стрела в состоянии и двух воинов пробить, значит, потери стрельцы могут нанести и большие. А после отдыха полную серию можно повторить. После следующего отдыха провести следующую и так далее… Главное, чтобы было чем стрелять. Ухудшало положение то, что у простых воев, больше привыкших к мечу или топору, запас стрел всегда бывает ограничен, к тому же они потратили значительную часть своего запаса на битву в проливе. Тем не менее, разделив имеющийся невеликий запас между всеми, вои тоже подготовились встретить свеев с флангов, чтобы нанести удар до того, как те успеют в сумраке понять ловушку, перегруппироваться и прикрыться от стрел тяжелыми щитами.

Истлейв с Хаствитом побежали в обход шведов к своим. Маленький кузнец опять вооружился своим любимым топором. Овсень взобрался на любимца Улича, которого не способны были сдержать свеи, если бы предстояло прорываться к своей сотне. Для Большаки с Ансгаром тоже нашлись лоси раненых воев. Так, втроем, выехали они навстречу свейской колонне, заранее договорившись, куда будут прорываться в случае обострения положения. Правда, позади, отстав на два десятка шагов, за сотниками и конунгом следовали два десятка воев на лосях. Лоси при прорыве всегда предпочтительнее лошадей, потому что грудью, весом и рогами прорубают себе дорогу там, где лошади часто вязнут среди тесноты человеческих тел, спотыкаются о них и падают, роняя и всадника. Лось при беге передние ноги поднимает выше и потому не спотыкается, к тому же всегда норовит ударить передним копытом, чтобы убрать перед собой препятствие. На человека такой удар оказывает действие удара торцом бревна.

Место для встречи славяне выбрали сами и даже остановились в этом месте, чтобы дождаться свеев. Место было удачное в том плане, что его хорошо было видно стрельцам, которые не позволили бы захватить своих сотников и конунга и прикрыли бы их прорыв своими стрелами. Естественно, каждый из стрельцов уже держал между пальцами левой руки по четыре зажатые стрелы, готовый выпустить их одну за другой. Еще четыре стрелы уже были приготовлены для следующей серии выстрелов.

Там, на открытом месте, под светом яркой молодой луны, лоси были остановлены. Ждать оставалось недолго. Свеи, тяжело ступая, двигались в их сторону. И впереди шел ярл Сигтюргг Золотые Уши, используя вместо посоха свой меч вместе с ножнами. Завидев славянских сотников и конунга, ярл замедлил шаги, потом сделал знак рукой, приказывая ближайшим за ним рядам остановиться. Но сам без страха и сомнения подошел ближе.

— Мой юный друг, — сразу обратился он к Ансгару, предпочитая не считаться с присутствием здесь славянских сотников. — К нашему несчастью, шторм полностью уничтожил наши лодки со всеми нашими припасами. И мы вынуждены обратиться к тебе с просьбой отдать нам ладьи нанятых тобой славян. Естественно, мы компенсируем тебе все финансовые потери и, как только разделаемся с Домом Синего Ворона, разделаемся и с Торольфом Одноглазым, чтобы он больше не мешал тебе занять достойное место, которое прежде занимал твой славный отец и мой хороший друг. У меня во время шторма погибло около пятисот человек. Это большие потери, тем не менее в наших рядах осталось чуть больше тысячи воинов. И мы сумеем завершить то, что начали, и тебе помочь тоже сумеем. Можешь в этом не сомневаться…

Большака переводил слова ярла Овсеню, который молча и без комментариев снял топор с рогов Улича. Но, выслушав слова Сигтюргга и не дожидаясь, когда соберется с мыслями и ответит Ансгар, Большака сам решил сказать:

— А как же твое колдовство, ярл? Неужели оно не смогло тебе помочь против Гунналуга? Помнится, ты чуть не клялся, что остановишь шторм своими заклинаниями. На что же ты в дальнейшем надеешься? Гунналуг не оставит от тебя и твоего войска ничего, кроме твоих золотых ушей. Их он возьмет себе на память, потому что любит, как говорят, золото. И кто тогда будет помогать юному конунгу занять его законное место?

Ярл сделал вид, что он не слышит слов руянина, и даже откровенно насмешливый тон слов его не пронял. И Ансгару говорить все же пришлось:

— Я сожалею, ярл Сигтюргг, что не могу удовлетворить твою просьбу. Я привык сам решать свои дела и не полагаться на чужое решение. Эти ладьи принадлежат не мне, но воинам, которых я нанял, и я не имею права уступать их тебе. Более того, я не могу даже часть твоего войска взять к себе на борт, потому что к нам пришло подкрепление, и больше мы никого поместить не сможем. Мы отплываем сегодня ночью, не позже, чем через час, и мне остается пожелать тебе успешного пешего похода. До Дома Синего Ворона плыть несколько часов, но пешком идти полтора дня. Не теряй времени, ярл…

Голос Ансгара звучал холодно, но без тени сомнения. Юный конунг, сознавая опасность, все же владел собой прекрасно, как и подобает человеку его звания, и проявил должную твердость, показывающую его уверенность в прочности своего положения и права. Однако шведский ярл надеялся совсем на другое и вообще не ожидал, что Ансгар окажется таким несговорчивым при той силе, что стояла у знаменитого полководца и флотоводца за спиной.

— Ансгар, я думал, что ты с большим пониманием отнесешься к моей просьбе. — Сигтюргг Золотые Уши рисованно удивился такому решению конунга и изобразил фальшивый вздох сожаления. — Признаюсь, мы обсуждали возможные твои ответы и этот тоже предусмотрели. Но мне очень не хотелось бы прибегать к крайним мерам, к которым ты меня вынуждаешь прибегнуть. У меня значительно большие силы, чем у тебя. И я могу диктовать условия. Хотя, повторю, мне очень не хочется этого. Одумайся, конунг. Хотя бы в память о твоем отце удовлетвори мою просьбу.

— Бесполезно с ним разговаривать, — решил Овсень.

— Бесполезно, — подтвердил Большака. — Не будем терять время…

— Бесполезно, — по-славянски согласился и Ансгар и чуть выдвинул своего лося вперед. — Это хорошо, ярл Сигтюргг Золотые Уши, что ты напомнил мне об отце. Отец мой никогда не предавал тех, кто его поддерживает. Даже в самые трудные времена. Эти славяне не только спасли меня. Они помогают мне во всем. Кроме того, я дал слово другому войску, что доставлю их воинов туда, куда им необходимо прибыть. А слово свое, как и отец, я ценю дорого. Как ты думаешь, что сделал бы Кьотви на моем месте?

— Он согласился бы с моими доводами… — сказал ярл без тени сомнения.

— Неправда. Отец обнажил бы меч. Вот этот…

Ансгар выхватил свой меч и поднял над головой.

— Уж не хочешь ли ты, мальчик, сразиться со мной? — спросил ярл насмешливо, снял со своего меча дорогие золоченые ножны и отбросил их в сторону, словно ненужную деревяшку. — Ты вызываешь меня на поединок? Ну-ну, хотел бы я посмотреть, что может меч Рёнгвальда в неумелых мальчишеских руках…

— Это уже не меч Рёнгвальда. Это меч Кьотви, — сказал Ансгар. — Ему уже удалось опробовать мою руку в схватках с твоими соотечественниками. Меч остался мной доволен…

— Но мне же очень жалко тебя, Ансгар… — внезапно ярл заговорил совсем другим тоном, высказывая и укор, и почти отеческое прощение, и отступил на три шага. И говорил он при этом громко и насмешливо. — Я не хотел бы убивать сына своего друга, честное слово, это кажется мне слегка неблагородным. Эй, там… — Сигтюргг оглянулся через плечо. — Захватите мне конунга живым и невредимым. Бока, конечно, помять ему можете…

Сразу два десятка воинов передового отряда бросились вперед, они были рядом, всего-то в тридцати шагах, но добежать до Ансгара не успели. Стрельцы все прекрасно видели и кое-что слышали, и буквально через несколько мгновений ярл опять остался против Ансгара один на один, только теперь уже окруженный трупами своих передовых бойцов.

Сигтюргг обернулся. До ближайшего ряда его воинов, шагнувших за первой, погибшей линией, было двадцать шагов. Но вторая линия остановилась, понимая, что через несколько шагов они рискуют получить стрелу. А от конунга до Сигтюргга можно было добраться одним скачком лося. Ярл поднял меч.

— Что же… Поединок так поединок. Я не привык отказываться от поединков.

— Это не поединок, ярл. Ты уже отказался от поединка, когда по собственной трусости послал своих воинов. Ты не есть человек чести, чтобы драться с тобой в поединке. С недостойными не дерутся. Я просто убью тебя, как подлую и наглую крысу, — сказал Ансгар.

Лось под ним, повинуясь удару пятками, сделал большой скачок, ярл, видимо, думал, что Ансгар спешится, следовательно, этого скачка не ожидал, и просто испугался мощного тела лесного великана, отступил в сторону, и конунг нанес молниеносный удар, сразу раскроив шлем ярла вместе с головой. Сигтюргг не успел даже поднять на уровень головы оружие, как золотые уши шлема разлетелись в разные стороны. Первые ряды свеев колыхнулись в сомнении и двинулись было вперед, но Ансгар не продолжил атаку, а просто поднял над головой меч, требуя, чтобы они остановились. Свеи застыли в ожидании слова, которое должно было прозвучать, не решаясь ни на какие действия. Только что на их глазах так бесславно, не успев даже защититься, хотя держал в руках обнаженный меч, погиб их известный полководец. Это не могло не подействовать на воинов, настроение которых и без того было подавленным после гибели трети войска и всех драккаров. Все они были мужественными бойцами, прошедшими много походов, но сейчас находились в сомнении и смятении, потому что не оказалось среди других ярлов того, кто взялся бы командовать. Только один уродливый великан, что сопровождал Сигтюргга во время первых переговоров, вышел из строя, ни на кого не глядя, сел рядом с поверженным ярлом и склонил голову, совершенно не обращая внимания на Ансгара.

— Слушаете ли вы меня? — обратился конунг к свейскому войску.

— Говори, конунг… — раздался голос из глубины строя.

— Мы с вами одно дело делаем, только каждый по-своему. И Дом Синего Ворона будет только радоваться, если ваше войско или мое войско не уйдет с этого берега. Я думаю, что сейчас у вашего войска мало шансов на победу. Вы окружены с четырех сторон. Я получил подкрепление и могу просто приказать перебить вас, но не хочу радовать Дом Синего Ворона.

Великан, сидевший рядом с убитым ярлом, вдруг взревел зверем, вскочил и бросился в сторону конунга, на ходу выхватывая меч. Но меч его не успел даже ножны покинуть. Овсень ударил пятками Улича, лось-великан совершил скачок и обрушил на грудь человека-великана свои страшные копыта. Одного удара хватило, чтобы человек-великан навсегда остался лежать на земле, неподалеку от своего хозяина. Даже кольчуга с нашитыми на нее стальными полосами не спасла грудь от такого удара, и, более того, стальные полосы прогнулись, прорубили кольчугу и вошли в грудь.

— Лоси моих воинов растопчут вас, стрелы перебьют вас раньше, чем вы успеете поднять меч, — продолжил Ансгар. — Я же не предлагаю вам позора, как предлагал мне ваш ничтожный и бесчестный ярл Сигтюргг Золотые Уши. Я предлагаю вам свернуть в сторону и пешим строем отправиться в земли Дома Синего Ворона, чтобы сделать то, что вы намеревались сделать. Есть среди вас ярл, способный взять на себя командование? Или вы ждете, что я выделю вам своего командира?

Свейский ряд колыхнулся, раздвинулся, и из-за спин передовых воинов вышел бочкообразный человек в простоватых доспехах и в простом рогатом шлеме на голове.

— Я сразу скажу, конунг, что был против предложения ярла Сигтюргга. Но твоего меча я не боюсь, и твоих воинов, нас окруживших, я не боюсь… Кстати, а есть ли они? Как ты докажешь?..

Вместо Ансгара доказательства предъявил сотник Овсень. Он поднял берестяной рог и громко протрубил сигнал. Тут же его сотня застучала мечами о щиты со стороны суши. Следом сотня Большаки застучала по щитам со стороны фьорда, услышав эти звуки, к славянам присоединилась и сотня дварфов, показывая, что окружение замкнулось.

— Ты не обманщик, конунг, — сказал бочкообразный воин. — Но я и окружения не боюсь. Плевал я на все и на всех… Ничего не боюсь и никого не боюсь… Единственное, чего я опасаюсь, это кулаков твоего сотника Большаки…

— И хорошо, что ты мои кулаки не забыл… — отозвался Большака. — У тебя, помнится, тоже кулаки не слабые…

— Но ты побил меня…

— Побил…

— И я, оставшись после смерти ярла Сигтюргга Золотые Уши старшим, в знак уважения к кулакам Большаки, а не к вражескому окружению и не к мечу Кьотви, увожу свое войско в пеший поход. Плывите сами на своих ладьях. За мной, друзья, двигаем быстро, дорога дальняя, — сказал воин, обернувшись, и пошел первым. Шаги его были не слишком широки, но ноги передвигались быстро.

И все свейское войско двинулось за ним. Зашелестели, как прежде, кольчуги…

Ансгар осадил своего лося, чтобы пропустить свейскую колонну. Лось прекрасно слушался повода и попятился. Не каждая лошадь легко выполняет этот маневр.

— Кто это такой? — спросил Ансгар Большаку, кивая в сторону нового предводителя шведов.

— А я знаю? — с улыбкой переспросил Большака. — Если говорит, что я побил его когда-то на кулаках, значит, побил… Я не помню всех, кого побил. Я многих бил. Но я всегда дрался только с достойными, кто имел возможность и со мной справиться, следовательно, мог и его похвалить…

Свеи торопливо прошли мимо. Овсень, опытный в военных делах и легко считающий ряды, десятки и сотни, усмехнулся.

— Ярл Сигтюргг Золотые Уши очень хотел нас испугать. У шведов не более пяти сотен человек. Потому они такие сговорчивые. Будь их больше тысячи, нам пришлось бы драться.

— Готовимся к погрузке, — сказал Ансгар, продолжая командовать.

— Спускаем лодки на воду, — Большака подтвердил приказ.

— И отплываем из этого проклятого фьорда, пока еще кого-нибудь сюда не принесло, — закончил Овсень. — Уж очень это место многолюдное…

— Отплываем, — сказал, подходя ближе, Извеча. — Только сначала, дядюшка Овсень, посмотри сюда…

Маленький нелюдь загородил что-то спиной, чтобы Улич не затоптал песок возле костра. Улич с Извечей давно дружил и потому охотно посторонился. Овсень спрыгнул с седла. Тут же рядом оказался и любопытный Ансгар.

— Что у тебя? — спросил сотник.

Извеча посторонился и показал что-то, нацарапанное на песке простой палочкой.

— Что это? — не понял и Ансгар.

— Это первые две страницы той книги… Я все страницы помню… У нелюдей память не человеческая. Если пожара нет и бояться ничего не надо, мы все помним…

— Вот уж молодец, и очень ценю тебя за это. Но все страницы ты потом тетушке Всеведе нарисуешь, — сказал Овсень, затоптал рисунок и посмотрел на конунга. — Не будем время терять. Уже и дварфы подходят.

— Лодки на воду! — скомандовал Большака.

— Грузимся! — добавил Овсень.

Оглавление

Из серии: Гиперборейская скрижаль

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Огненная звезда и магический меч Рёнгвальда предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Заветренная страна — Гиперборея.

2

Двести полетов стрелецкой стрелы — около сорока пяти километров.

3

По данным орнитологов, скорость полета некоторых видов сокола достигает двухсот километров в час.

4

Походный тул в отличие от боевого, подвешенного к поясу стрельца, где помещалось, как правило, около двадцати-тридцати стрел, вмещал порядка двухсот стрел. Такие тулы из-за своей объемности и веса возились в обозе или на отдельных, специально для этого используемых лошадях. Были еще защитные (осадные) тулы, которые ставили на стенах крепостей и городов, подвергающихся осаде. В защитных тулах помещалось от трехсот и больше стрел, и собой они представляли, по сути дела, ящики из кожи.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я