Первые заморозки
Сара Эдисон Аллен, 2014

Каждая женщина в роду Уэверли обладает магическим даром. Клер умеет готовить из цветов волшебные леденцы, а ее сестра Сидни делает искусные стрижки, способные необъяснимым образом перевернуть жизнь человека. У пятнадцатилетней Бэй, дочки Сидни, особый талант – она точно знает, на каком месте должна находиться та или иная вещь. И вот приходит долгожданный октябрь с его первыми заморозками, которые в семье Уэверли отмечают как праздник, в саду – как обычно! – зацветает старая яблоня, и в доме наступают перемены. Но к лучшему ли они? В городе появляется загадочный незнакомец, который уверяет Клер, что она вовсе не принадлежит к семье Уэверли, поэтому ее дар – ненастоящий. Предприятие по производству чудесных леденцов оказывается под угрозой… Впервые на русском языке!

Оглавление

Из серии: Сестры Уэверли

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Первые заморозки предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

Днем, сойдя с автобуса у сквера в центре Бэскома, седовласый мужчина принялся в смятении оглядываться по сторонам, задаваясь вопросом, каким образом он дошел до такой жизни.

Обычно в своих странствиях ему всегда удавалось на шаг опередить холода, подрабатывая там и сям на ежегодном пути с севера во Флориду. Там зимовала уйма кочевых циркачей. Главным образом это были люди старой закалки, как и он сам, которые никогда не ностальгировали о «добрых старых временах».

Но сейчас ему требовалось по-быстрому подзаработать, поэтому он и сделал здесь остановку. На слишком жирный куш рассчитывать не приходилось, но на несколько месяцев должно было хватить. В этом году дела у него шли нелучшим образом. В его списке оставалось все меньше и меньше народу, да и, по правде говоря, он уже порастерял былую хватку. Когда-то он был способен так виртуозно шантажировать людей, что после всего они оставались в полной уверенности, будто отдать ему деньги было их собственной идеей. Но теперь у него просто больше не лежало к этому сердце.

Так, кажется, говорят в подобных случаях.

Он, впрочем, был практически уверен, что никакого сердца у него уже давно нет. Лишь возбуждение после очередного удачного предприятия заставляло кровь бежать по его жилам, но все чаще и чаще он занимался делом без огонька, скорее по инерции. В последний раз, как ему помнилось, это давным-давно сгинувшее сердце билось, когда его, восьмилетнего, бросила мать, Невероятная Зельда Залер, Заклинательница Змей из Песков Сахары. На самом деле звали ее Рути Снодерли и родом она была из крохотного городка Джук в Западной Виргинии, от которого до песков Сахары было приблизительно как до Луны. Она не была ни красивой, ни доброй, но он любил ее. Под толстым, как штукатурка, слоем грима лицо ее покрывали оспины, но он по ночам восхищенно смотрел на нее из своей кроватки и воображал, что ее шрамы — это созвездия, зашифрованная карта, указывающая путь в далекие счастливые края. У нее был резкий выговор уроженки сельской местности, и даже сейчас порой, когда он слышал где-нибудь этот специфический аппалачский говорок, его охватывала смутная тоска по тому, чего он никогда не знал: по дому.

Он опустил свой чемодан на землю. Странный он был какой-то, этот городок в Северной Каролине. Посреди сквера красовалось гигантское серое изваяние в виде головы, наполовину ушедшей в землю. В одном глазу у цементного истукана держался монокль, а волосы неведомый скульптор изваял так реалистично, что даже следы от расчески казались настоящими. Он вздохнул, думая, что зря, наверное, все это затеял. Если бы он не вбухал уже столько сил в свое расследование, он, честное слово, сел бы на следующий же автобус и отправился прямиком во Флориду. Может, ему даже удалось бы устроиться работать на зиму куда-нибудь в «Тако Белл»[1].

Великий Бандити, работающий в «Тако Белл».

Нет, это было уже слишком даже для него.

Что ж, тогда за дело. Нужно было найти Пендленд-стрит.

Он обернулся и заметил на другой стороне улицы девочку-подростка. Длинные темные волосы, внимательный взгляд. Она стояла и смотрела на него. Далеко не каждый способен был так долго кого-то разглядывать и не казаться при этом грубым. Чересчур наблюдательна, заключил он быстро. И улыбнулся, чтобы расположить девчонку к себе.

— А не подскажете ли вы мне, случайно, — обратился он к ней, — в какой стороне Пендленд-стрит?

Она махнула рукой в западном направлении. Поблагодарив ее, он взял свой чемодан и поспешил прочь. В глазах некоторых лучше быть загадкой. Действовать под шумок — всегда лучший выход в непонятной ситуации. Это вам скажет любой мало-мальски приличный фокусник.

Без труда он отыскал нужную улицу и медленно двинулся вдоль натыканных в беспорядке старых домов. Что ж, место вполне приличное. Впрочем, едва ли получится вытянуть больше денег, чем он первоначально рассчитывал.

Он еще не знал, где заночует. Такие вещи он никогда не планировал заранее. Частенько он устраивался в каком-нибудь парке или в рощице. Впрочем, его старые кости уже давали о себе знать. В последнее время его все больше тянуло к удобствам. К удобным сиденьям в автобусах, к удобным кроватям, к удобным мишеням. К тому же в воздухе отчетливо ощущался холодок, и это ему не нравилось. Он передвигался недостаточно быстро, чтобы опередить холодное дыхание осени, которая неумолимо надвигалась с севера, и от этого у него немели суставы.

Пройдя примерно половину извилистой улицы, он остановился. Ноги у него уже начинали болеть, потому что, хотя туфли у него и были отполированы до такого блеска, что солнце отражалось в них яркими звездчатыми бликами, подошвы их истерлись почти до дыр и он чувствовал каждый камешек, на который ступал.

Вскинув голову, он увидел, что стоит прямо напротив дома, а на лужайке перед ним красуется большая вывеска. «ИСТОРИЧЕСКАЯ ГОСТИНИЦА „ПЕНДЛЕНД-СТРИТ-ИНН“», — гласила надпись крупными буквами.

Он бросил взгляд на табличку с адресом. От дома, где жила его теперешняя мишень, эту гостиницу отделяло всего девять номеров. Надо же, какая неожиданная удача. Кажется, фортуна решила наконец повернуться к нему лицом.

Но к дому своей будущей жертвы он не пошел — разведать обстановку сподручнее под покровом ночи, — а вместо этого направился к входу в гостиницу. Это было здание, выкрашенное в розовый цвет, с кирпично-красными ставнями. Затейливая резьба, обрамлявшая арки, была белой, как и крыльцо. Каждую ступеньку украшали не менее четырех тыкв, все разных цветов и размеров: среди них было даже несколько белых, а одна так и вовсе фиолетовая. У двери стоял вазон с букетом из засушенных метелок кортадерии. Кто-то явно не пожалел сил на эти осенние украшения.

Он открыл дверь, на которой висел венок из усыпанных желто-рыжими ягодами веток древогубца, и вошел.

Интерьер выглядел в точности так же, как и в большинстве старых домов, переоборудованных под гостиницы: много полированного темного дерева, слева гостиная, справа столовая, посередине лестница на второй этаж. Стойка регистрации располагалась в фойе при входе. Тут тоже в изобилии обнаружились тыквы, а еще композиции из засушенных веток лунника и японских бумажных фонариков. Кто-то из здешних прилежно посещал курсы флористики.

Он поставил чемодан на пол и огляделся. Сегодня вечером здесь не было ни души. Видимо, ужин здешним постояльцам не подавали. Однако наличие столовой говорило о том, что завтраки или обеды тут все же предполагались, а значит, имелась и кухня, в которую можно было незаметно наведаться. В последний раз он ел уже очень давно и успел проголодаться. Он легонько побарабанил пальцами по колокольчику на стойке и стал ждать, разглядывая фотографии на стене. На большинстве из них был запечатлен чопорного вида мужчина лет шестидесяти, пожимающий руки каким-то людям — судя по всему, местным шишкам.

Однако на звонок колокольчика из каморки за лестницей появился вовсе не мужчина с фотографий, а болезненно худая женщина, напомнившая ему одну его знакомую акробатку по имени Гретель, выступавшую в амплуа женщины-змеи. На вид лет шестидесяти, волосы она красила в цвет горького шоколада, а кожа ее была того землистого оттенка, какой бывает у человека, привыкшего ежедневно выкуривать пару пачек. Глаза у нее — вероятно, ее единственное достоинство в молодости — были почти зеленые. С первого же взгляда он все про нее понял. Перед ним стояла женщина, давным-давно осознавшая, что счастья ей не видать как своих ушей. Но, как и все разочаровавшиеся в жизни женщины, она еще верила, что оно возможно — просто не для нее.

— Чем могу вам помочь? — осведомилась она без энтузиазма.

От нее разило табаком.

Он улыбнулся ей, пристально глядя прямо в глаза. Он был старше ее на добрых два десятка лет, но знал, что все еще красив — аристократической, благородной красотой. Его серебристые волосы оставались такими же густыми, как в молодости, а глаза необыкновенного ярко-серого цвета могли загипнотизировать кого угодно. Лишь благодаря им сэр Уолтер Тротт позволил ему остаться в труппе передвижного цирка, когда его мать сделала всем ручкой. Ну, в том числе благодаря им.

— Я хотел бы снять номер.

Она подошла к компьютеру и, тряхнув мышкой, вывела его из спящего режима.

— Вы бронировали заранее?

— К сожалению, нет.

Она с раздраженным видом вскинула на него глаза:

— Сейчас сезон любования листьями. Свободных номеров нет. Мне очень жаль.

Он слегка подался вперед, демонстрируя, что отметил ее попытку накрасить губы, тем, что устремил взгляд на ее рот.

— Неужели вы не сделаете исключения для усталого путника? Я приехал издалека.

Вид у нее сделался удивленный, как будто внимание такого рода было для нее чем-то неожиданным. Неожиданным, но не нежеланным. Нет, он не ошибся относительно нее. Он вообще редко ошибался.

— Моего брата удар хватит, — произнесла она, безотчетным движением скользнув рукой к воротничку белой рубашки поло, на груди которой был вышит логотип «Пендленд-Стрит-Инн».

— Но что-то подсказывает мне: вы знаете способ сделать так, чтобы он ни о чем не узнал, — отозвался он с улыбкой. Он дал ей понять, что заметил отсутствие обручального кольца, задержав взгляд на ее руке, теребившей воротничок. — Я всегда считал: самые умные люди — не те, кто всем заправляет, а те, кто позволяет им считать, будто они всем заправляют. Брат-то старший?

— Да. Как вы догадались?

— У меня тоже был старший брат.

Никакого брата у него, разумеется, отродясь не водилось.

— Тоже был придурок, да? — поинтересовалась женщина.

Это словцо сказало ему, что номер у него уже в кармане.

— Ой, лучше не спрашивайте. — Он сочувственно покачал головой. — Я такого могу порассказать!

— А я всегда рада послушать хороший рассказ. А, была не была! — махнула рукой она, снова поворачиваясь к компьютеру. — Считайте, что вам повезло. Брат обычно не допускает меня до регистрации. Говорит, портье из меня никудышный. Я могу отменить чье-нибудь бронирование. — Она пощелкала клавишами. — Вашу кредитку и документы, пожалуйста, — сказала она, вскидывая на него глаза.

— Они у меня в багаже. — Он кивнул на видавший виды кожаный чемодан, который оставил у дверей. — Если позволите, я бы сперва поднялся к себе в номер. А карту и документы я попозже вам занесу. Хочу немного отдохнуть с дороги.

Если это ее и насторожило, виду она не подала. Он почти не сомневался: ее давно уже не волнует, получит ее брат свои деньги или нет.

— Ваш номер шестой. Завтрак подают начиная с восьми утра, а в четыре можно выпить чая. — Она протянула ему ключ. — Только моему брату ничего не говорите.

— Буду нем как рыба, — заверил он ее. — Благодарю вас, миссис…

— Эйнсли. Энн Эйнсли. Мисс Энн Эйнсли, — подчеркнула она. — А вы…

Великий Бандити с улыбкой отвесил ей полупоклон:

— Расселл Залер, к вашим услугам.

На следующее утро Сидни Уэверли-Хопкинс сидела за кухонным столом и смотрела, как Бэй ест шоколадные подушечки и в очередной раз перечитывает растрепанный томик «Ромео и Джульетты». Она уже оделась в школу; сегодня на ней была футболка с надписью: «Переходи на сторону зла. У нас есть печеньки!»

Сидни буравила дочь взглядом, но Бэй словно ничего не замечала.

— Гхм… — нарочито откашлялась Сидни и опустила голову, пытаясь перехватить взгляд Бэй.

Тщетно.

Сидни вздохнула и встала, чтобы налить себе еще кофе. Салон начинал работу только с десяти, но ей не хотелось упускать такую возможность побыть с Бэй. Она была исполнена решимости быть рядом с дочерью, когда та наконец созреет поделиться с ней тем, что ее гложет, тем, из-за чего она в последнее время стала такой замкнутой и несчастной.

Что бы это ни было, это побуждало Бэй проводить все больше и больше времени у Клер. Но эти утренние часы Сидни уступать не собиралась. Она просто сидела рядом и ждала. Когда-нибудь Бэй обязательно понадобится ее совет. Сидни очень хорошо помнила свои собственные подростковые годы — хотя предпочла бы их забыть. Порой она начинала задыхаться, вспомнив, как все эти несколько лет жила с таким ощущением, будто идет ко дну. Она понимала, что испытывает сейчас ее дочь, пусть даже Бэй в это не верила.

Еще не рассвело, и за окошком над кухонной раковиной было темно. Сидни видела в стекле отражение Бэй рядом со своим собственным. Она покрепче затянула на талии пояс своего красного халата-кимоно. Каждый раз, когда она думала о том, что всего через несколько коротких лет ее единственная дочь станет взрослой, у нее начинало сосать под ложечкой. Было пугающее подозрение, что Бэй стоит между ней и бездной и что если дочь отступит в сторону, как ее, Сидни, затянет в эту черноту. Она всегда предполагала, что к ее теперешнему возрасту у нее будет еще парочка детей, и теперь изо всех сил старалась не думать об этом каждый месяц. Ну, если она прикинется, будто вовсе не следит за календарем, быть может, судьба решит выкинуть шутку и преподнесет ей сюрприз. Но все напрасно. В последние несколько недель Сидни практически помешалась на этой мысли: она частенько наведывалась в офис к своему мужу Генри в обеденный перерыв, а ночью набрасывалась на него, едва дойдя до постели.

До рождения Бэй ей никогда не приходилось иметь дело с детьми, и она не всегда принимала верные решения. Ей хотелось получить второй шанс. С отцом Бэй Дэвидом она прожила куда дольше, чем следовало бы. Все женщины обычно самонадеянно полагают, что уж они-то точно не из тех, кто станет терпеть побои и позволит своему ребенку жить в такой обстановке. Однако любая женщина способна удивить саму себя куда больше, нежели окружающих. Сидни не уходила: ей было просто больше некуда идти. Из родного Бэскома она уехала в восемнадцать лет, спалив за собой все мосты в огне своего протеста, потому что возвращаться не собиралась. Она ненавидела свою принадлежность к семейству Уэверли с ее репутацией, ненавидела своих ровесников-подростков, которые отвергли ее, ненавидела свою неспособность стать здесь той, кем она хотела быть. Но та, в кого она превратилась рядом с Дэвидом, тоже не была той, кем она хотела быть. Из Сиэтла и от Дэвида она сбежала, когда Бэй было пять. Она наконец-то поняла: если она так жестоко ошибалась относительно жизни за пределами Бэскома, быть может, она ошиблась и когда приняла решение покинуть Бэском.

До сих пор она иногда просыпалась посреди ночи в холодном поту, дрожа от возрожденного страха и чувствуя отголоски застарелой боли в сломанных когда-то ребрах. Дэвид все еще жив — а вдруг он отыщет здесь их с Бэй? И каждый раз ей приходилось напоминать себе, что он давным-давно умер. Десять лет тому назад. В Год, Когда Все Изменилось, как называла его Клер. Внезапная смерть настигла его в тюрьме после того, как Сидни наконец-то выдвинула против него обвинение.

Да, она наделала уйму ошибок. И ей отчаянно хотелось на сей раз все сделать правильно.

Быть может, тогда она наконец-то почувствует, что прощена.

Бэй звякнула ложкой о тарелку; вздрогнув, Сидни очнулась от своих мыслей. Отражение Бэй в окне встало из-за стола.

— У тебя сегодня последнее заседание комитета по подготовке к Хеллоуину, да? — спросила Сидни дочь, когда та подошла поставить грязную тарелку в раковину.

— Да. Но я успею вернуться вовремя, чтобы отпустить тетю Клер на ваше с ней двойное свидание. Я обещала ей посидеть с Марией.

Сидни против воли рассмеялась:

— В твоих устах это прозвучало как что-то отвратительное. Свидание! Фу! Как можно ходить на них по доброй воле! Советую тебе как-нибудь тоже попробовать. Вот увидишь, тебе понравится.

— Меня никто не зовет, — отозвалась Бэй, застегивая на молнию свою кофту с капюшоном. — Можно мне сегодня переночевать в доме Уэверли, раз уж я все равно буду сидеть с Марией?

— Если Клер не будет против. Знаешь, вовсе не обязательно дожидаться приглашения. Я имею в виду, ты можешь позвать кого-нибудь сама.

Бэй закатила глаза:

— Ага, конечно.

— Нет, в самом деле. — Сидни вытащила длинные волосы Бэй из-под кофты и уложила их вокруг плеч. — Пригласи Фина. Вы вечно болтаете друг с другом на автобусной остановке, я видела.

— Просто мы с ним два изгоя. И ничего более.

— Никакой ты не изгой. Чем чаще ты говоришь это вслух, тем больше люди в это верят. — Сидни посмотрела дочери прямо в глаза. — Как бы мне хотелось, чтобы ты увидела себя такой, какой вижу тебя я.

— Пятилеткой, у которой лучшая подружка — яблоня? — уточнила Бэй, засовывая томик Шекспира в задний карман.

— Нет.

Однако же это была правда. В глазах Сидни Бэй навсегда осталась черноволосой и голубоглазой малышкой, какой была в то лето, когда они вернулись в Бэском и поселились у Клер. Бэй часами валялась под старой яблоней на заднем дворе Уэверли, мечтая о чем-то.

— Пятнадцатилеткой, у которой лучшая подружка — яблоня?

— Бэй, прекрати, — сказала Сидни и двинулась следом за дочерью в гостиную. — Никакая эта яблоня тебе не подружка. Фин — твой друг. Рива Александер — твоя подруга. Она ведь пригласила тебя в комитет по подготовке к Хеллоуину, разве не так?

— Рива… ну, в общем, она нормальная девчонка. Но она мне не подруга. Она запихнула меня в этот свой комитет только потому, что учителя постоянно просят меня переставить парты у них в классах так, как будет лучше всего, — возразила Бэй. — Знаешь, как меня называют в школе? Бэй Фэншуй. Рива просто затащила меня в этот комитет. Она меня не приглашала.

— Потому что тебе отлично удаются такие вещи. Дизайн интерьеров — вот с чем тебе нужно связать свое будущее. Я в этом уверена. Тебе надо идти в колледж на дизайнера, — ободряющим тоном сказала Сидни, пытаясь донести до дочери, что школа — это не навечно.

Бэй лишь пожала плечами и взяла рюкзак, который стоял на разлапистом бежевом диване напротив камина. Когда Сидни вышла замуж за Генри и обосновалась в этом городе так прочно, как и предположить не могла, покидая его в свои восемнадцать, этот старый фермерский дом походил скорее на пещеру первобытного человека. Генри и его ныне покойный дед много лет жили одни, по-холостяцки, и не видели ничего предосудительного ни в потемневших стенах, ни в ветхих коврах с протоптанными дорожками: от входной двери в гостиную, из гостиной в спальню, из спальни в ванную, из ванной в кухню, из кухни к задней двери. Генри всю жизнь ходил по пятам за дедом. Когда в доме поселились Бэй с Сидни, они принесли с собой светлую мебель и занавески, новые ковры и желтую краску, которая искрилась на солнце. Несколько лет назад они даже отремонтировали кухню, обставив ее шкафчиками со стеклянными дверцами, сменив раковину и перестелив полы. Но если интерьер дома и изменился, то привычки Генри остались прежними. Он все так же каждый день передвигался по дому по раз и навсегда заведенным маршрутам. Только, в отличие от деда, у него не было ни сына, ни внука, который ходил бы за ним по пятам.

При мысли об этом Сидни прижала ладонь к животу.

Бэй двинулась к двери.

— Не хочу с тобой спорить, мама. Я делаю все, что в моих силах. Честное слово. И у тебя не получится мне помочь, как бы ты ни старалась. Я знаю, что тебе очень этого хочется. Но у тебя ничего не получится. Я люблю тебя.

А вот тут она ошибалась. Бэй шла ко дну. Просто сама она пока этого еще не понимала. И задача Сидни заключалась в том, чтобы не дать ей уйти под воду.

Сидни проводила дочку до двери и остановилась, глядя, как та спускается с крыльца. Солнце уже показалось над горизонтом.

— Я тоже тебя люблю, малышка, — отозвалась она.

Бэй шагала по длинной подъездной дорожке, ведущей от их дома мимо холодных и мокрых полей. Уже светало, и призрачный туман плыл над землей, не касаясь поверхности. Где-то вдали мычали коровы, которых гнали на утреннюю дойку. Это была нескончаемая однообразная работа. Как ежеутренний танец. Ее отец Генри, танцующий со своими коровами.

Когда она вышла на дорогу, Финеас Янг уже поджидал ее там. Он был длинный и худой, с белесыми волосами и светло-зелеными глазами. Его неотесанная семейка жила на другой стороне дороги, на участке, заставленном старыми автомобилями и заваленном тракторными шинами, которые они использовали вместо цветочных клумб. Янги славились своей богатырской силой. Они не гнушались никакой тяжелой работы и трудились в основном у себя на ферме.

Легенда гласила, что раз в поколение в семействе Янг рождается мальчик, наделенный еще более недюжинной силой, чем все прочие Янги, и непременно получает имя Финеас. Он становится самым сильным мужчиной в городе, и именно его все зовут, когда возникает необходимость сделать по-настоящему тяжелую работу: в одиночку поднять бетонную крышку старого колодца, сдвинуть тяжелый валун, срубить высокое дерево, когда рядом в доме спит младенец и нельзя пустить в ход шумную бензопилу.

Фина же богатырем не назвал бы никто. Несмотря на свое имя и всеобщие ожидания, он не был самым сильным мужчиной в городе. Никто не просил его ничего двигать. Он был, по его собственному определению, никчемушником. Они встречались здесь, на автобусной остановке, каждое утро с самого первого класса. Мама Бэй много лет подряд торчала на остановке вместе с ними, опасаясь оставлять детей на дороге одних. Родители Фина никогда ничего не опасались. Никому даже в голову не могло прийти задирать одного из Янгов, в особенности того, чье имя было Финеас. Классу к шестому Бэй наконец удалось убедить мать, что им с Фином ничто не грозит.

— Привет, Фин, — сказала Бэй, подходя к нему.

Дыхание стыло у нее перед лицом облачком белесого пара. Она уткнулась носом в ворот своей кофты. Они никогда не разговаривали в школе, только здесь. У них был молчаливый остановочный договор.

— Привет, Бэй.

Он знал про записку, которую она передала Джошу. Все в школе знали. Но у него хватало милосердия никогда не упоминать о ней вслух. Они стояли в уютном стылом молчании. В такое время машин на дороге почти не было.

— Значит, на завтрашней хеллоуинской дискотеке будут хорошие украшения? — неожиданно спросил Фин.

— Ну да. — Бэй с любопытством взглянула на него. — Ты пойдешь?

Он фыркнул и принялся ковырять гравий на обочине носком старого армейского ботинка, который когда-то носил его отец, погибший в Афганистане.

— Я-то? Да ни за какие коврижки. — Он помолчал, потом спросил: — А Рива Александер ведь тоже в этом вашем комитете, да?

— Да.

— Я слышал, как она говорила про еду, которую собирается принести. Это звучало так мило, — с тоской произнес Фин. — Она хорошая.

— Рива? Ты серьезно? — Бэй покачала головой, как будто он ее разочаровал. — Ну ты даешь, Фин!

— Ой, брось. Ты можешь сохнуть по Джошу Мэттисону, а Рива мне нравиться не может? — Он заметил выражение лица Бэй и, спохватившись, сказал: — Прости.

— Все нормально.

Когда вытаскиваешь свое сердце из груди и выставляешь его на всеобщее обозрение, не стоит ожидать, что никто этого не заметит.

Фин издал короткий смешок.

— Можем же мы хоть помечтать о нормальной жизни, правда?

— Нет, Фин. Не можем. И не должны. Нам и так неплохо. И вообще, у нас все в полном порядке, — заявила она, вновь нацепляя маску привычного высокомерия.

В последнее время эта маска почти приросла к ней.

Раньше Бэй такой не была. Она всегда твердо знала, где ее место и кто она такая, но в последнее время она стала слишком в этом настойчивой. Временами она слышала собственные слова и сама себя раздражала. Она перегибала палку и сама это понимала. Но в последнее время ей было так трудно держать в узде свои эмоции. Она могла залиться слезами на ровном месте. Она раздражалась на мать абсолютно без всякой причины. Ей было пятнадцать лет. Отчасти это было связано с возрастом. Но не стоило забывать и о том, какое сейчас время года. Она знала: как только ударят первые заморозки, все изменится к лучшему. Она станет добрее к маме. Запишется в автошколу. А может быть, Джош Мэттисон даже влюбится в нее и все будет прекрасно.

— Я хочу жить в твоем мире, — сказал Фин.

— Что ты несешь, дурачок? — Она шутливо ткнула его кулаком. Он был такой тощий, что она словно толкнула что-то податливое, вроде коктейльной соломинки. — Ты и так там живешь.

В пятницу после уроков Бэй отправилась на последнее заседание комитета в спортзал — ультрасовременное, пугающе огромное здание, рядом с которым три остальных учебных корпуса школы Бэском-Хай казались крошечными. Несколько лет назад местный фонд содействия развитию школы менее чем за шесть месяцев собрал деньги на его строительство. Видимо, немало родителей рады были раскошелиться в память о собственных спортивных достижениях школьных лет. В воздухе висел запах свежей краски, новой резины и упущенных возможностей.

Месяц назад на самом первом заседании комитета Рива Александер поручила Бэй сделать эскиз убранства спортивного зала, затем велела ей составить список необходимых закупок, в то время как остальные девочки из комитета обсуждали свои будущие костюмы. На втором заседании Бэй делала домашнее задание по химии, пока Рива потчевала комитет описаниями еды и напитков, которые они с матерью собирались принести: слоеные пирожки в виде узловатых сморщенных пальцев с ногтями из миндальных лепестков; большие пластиковые дозаторы для напитков с плавающими в них пластмассовыми глазами. Они все два часа просидели вокруг Ривы с ее ноутбуком, разглядывая тематические подборки картинок на «Пинтересте», откуда Рива черпала свои идеи.

За разговором об украшении зала Рива весьма прозрачно намекнула: было бы очень неплохо, если бы Бэй уговорила свою тетку Клер тоже что-нибудь приготовить для вечеринки. Рива любила еду и была бы рада часами обсуждать с Клер тонкости меню, перескакивая с флана на крем-фреш и розовую гималайскую соль. Но Бэй пришлось разочаровать Риву: ни на что, помимо леденцов, у Клер просто не хватало времени.

В прежние времена у Клер в эту пору года не было отбоя от заказов. В октябре она едва ли не каждый день обслуживала какую-нибудь вечеринку. Бэй помнила запах тыквенных пирогов, который стоял в доме Уэверли каждую осень. Клер пекла горы кленовых кексов с начинкой из фиалок и варила море орехового супа с лепестками хризантемы. Но в этом году все иначе. Когда Клер не занималась своими леденцами, она либо разговаривала по телефону, обсуждая леденцы, либо заполняла накладные на леденцы, либо упаковывала леденцы. Звонили ей даже из компаний, желающих купить «Сласти Уэверли». В глазах Бэй Клер, занятая изготовлением леденцов, была чем-то сродни идеальному креслу идеального цвета на идеальном месте в комнате — вот только сделано оно было не из того материала. А когда из общей картины выбивается такая незначительная мелочь, мало кто будет тратить силы на ее исправление.

Заказанные украшения прибыли как раз на этой неделе, так что на последнем заседании комитета предстояло их развесить. Бэй попыталась устроиться на трибуне и сделать домашнее задание, но другие девчонки постоянно дергали ее, спрашивая, что куда вешать, так что Бэй в конце концов убрала учебники и присоединилась к ним. Несколько ребят из футбольной команды — бойфренды или метящие в бойфренды — пришли с клейкой лентой, бечевкой и стремянками, позаимствованными из чулана, и с мужественным видом включились в работу.

Бэй стояла посреди спортивного зала, руководя всем происходящим, и чувствовала себя пластмассовой фигуристкой в снежном шарике, который крутится без остановки. Это было приятно. У нее в голове всегда существовал образ конечного результата, в котором все находилось в точности там, где нужно, и возможность воплотить его в реальную жизнь вызывала у нее трепет.

Когда все вокруг умолкли, она даже не сразу это заметила. Из ноутбука Ривы по-прежнему гремела музыка. Бэй любовалась диско-шаром, подвешенным к стальным балкам под потолком. На него был надет бумажный кожух, прорезанный так, что тени, которые он отбрасывал на стены, походили на темный лес. Вокруг него там и сям свисали с потолка вырезанные из блестящей бумаги летучие мыши, порхающие меж полных лун — шариков из попкорна в целлофановой упаковке, которые можно сорвать с веревочки и съесть. Наконец она с улыбкой повернула голову — и увидела, что весь комитет в полном составе таращится на входную дверь.

Там стоял Джош Мэттисон, и от его плеч исходил дымок, видимый ей одной. Ее рука дернулась к сердцу, но она вовремя спохватилась и сделала вид, как будто собралась почесать шею.

Он тоже, похоже, пребывал в замешательстве, не понимая, почему все затихли. А потом увидел Бэй.

И кой черт ее только дернул написать эту дурацкую записку! Она трудилась над ней несколько недель. Когда в августе, в самый первый день учебного года, она увидела его в школьном коридоре, ей вдруг показалось, что вся кровь в ее жилах разом превратилась в мед. В той записке все это было изложено со всей пылкостью и искренностью, доступной Бэй. Она попыталась описать свои чувства так точно, как только могла, хотя и сомневалась, получилось ли. Она написала, что будет каждый день ждать его после уроков на крыльце школы на тот случай, если он захочет с ней поговорить, — и слово свое держала до сих пор, хотя и так с трудом успевала на работу к тете Клер. Просто ничего не могла с собой поделать.

Как ни забавно, когда она передавала ему записку — на глазах у его друзей, что было ее первой ошибкой, — ей даже в голову не пришло, что он может ей не поверить.

К чести Джоша, он улыбнулся, стоя на пороге.

— А я-то думал, куда все подевались, — произнес он своим низким звучным голосом, похожим на прохладный ручей в темной пещере.

— Мы придем к тебе попозже. — Рива поспешно вышла вперед.

Выглядела она так, будто на ней уже был маскарадный костюм. Она обожала пышные юбки, стянутые на талии цветастыми платками вместо пояса. Глаза у нее были немного раскосые, вносившие в ее внешность какую-то экзотическую, слегка цыганскую нотку, несмотря на бледный англосаксонский колорит. В ней было что-то немного не такое, что делало ее в их тусовке белой вороной; именно на нее чаще всего почему-то ополчались девчонки и бойкотировали ее по загадочным причинам, как это часто бывает в девчачьих компаниях.

— Не хочешь тоже поучаствовать в украшении? — добавила Рива.

Но в этом предложении не было искренности: если бы она хотела, чтобы он тоже участвовал, то позвала бы его раньше. А она не стала его звать. Из-за Бэй. Джош старательно избегал встречаться с ней, и все его друзья это знали. А мнение Джоша для них немало значило. Джош был звездой школьной футбольной команды, вице-президентом своего класса и, по дружному мнению одноклассников, наиболее вероятным кандидатом на самое блестящее будущее из всех, — впрочем, некоторые предполагали, что прогнозы эти основаны исключительно на его фамилии. Но никто из них не умел разглядеть, что за видимостью благополучия, красоты и легкого характера он глубоко несчастен и это сжигает его изнутри.

— Нет, — сказал Джош. — От меня в таких делах толку мало. Я просто посижу и посмотрю.

Все изо всех сил старались вести себя как ни в чем не бывало, пытаясь уважить Джоша и в то же самое время не игнорировать Бэй — видимо, из опасения, что она сбежит и оставит их в затруднительном положении. Она была им нужна. На вечеринку разослали приглашения всем школам округа, так что ударить в грязь лицом было ни в коем случае нельзя. Их вечеринка должна стать самой лучшей, чтобы конкурентам оставалось только завидовать.

Но Бэй никогда бы так не поступила — никогда не сбежала бы от самой себя.

Это было так мучительно неловко, что все, и Бэй в первую очередь, вздохнули с облегчением, когда с украшением было покончено и все разошлись. За Джошем при этом тянулся шлейф гари, который развеивал ветер.

Оглавление

Из серии: Сестры Уэверли

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Первые заморозки предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

«Тако Белл» — американская сеть ресторанов быстрого питания.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я