По большому льду. Северный полюс (Роберт Пири)

Никто не знает, как зарождается мечта,– даже если доподлинно известно, с чего все началось. Жизнь Роберта Эдвина Пири (1856—1920) и до его четвертьвековой полярной эпопеи не стояла на месте: он родился, учился, в 1877 году получил диплом инженера, работал чертежником, был принят в Корпус гражданских инженеров Военно-морских сил США, в 1884—1885 годах проводил съемочные работы в Никарагуа. Но однажды, прочитав о гренландском ледниковом щите, Пири будто проснулся. Жизнь его наконец обрела Смысл. Пири считается первым человеком, достигшим Северного полюса Земли. Почему считается? Потому что в самой точке полюса он, возможно, и не побывал. Но даже если, как предполагают, исследователь и не дошел до полюса целых 8 километров, сегодня это уже не важно. Важно то, что все полярные экспедиции Пири (а всего их было восемь!) – это неопровержимый довод в защиту утверждения: человеческой воле нет преград. Путь к цели занял почти 25 лет и потребовал жертв, – что с того? Перенесенные лишения остаются с человеком – слава же, как полярное сияние, освещает его дом, семью, биографию, родину и необозримые ледяные пространства, ставшие благодаря ему достижимыми. Но все-таки слава – всего лишь побочный продукт подвига. Готовясь к своим походам, Пири разработал особую «систему Пири», привез из своих путешествий бесчисленное множество интересных наблюдений, не считая 30-тонного метеорита Анигито, – вот что осталось людям. А еще написал о своих странствиях четыре книги – одна увлекательнее другой. Две из них ждут встречи с вами. «По большому льду к Северу» – это рассказы о жизни и исследованиях в 1890-х гг. в Северной Гренландии, об открытии и доставке в Америку больших метеоритов мыса Йорк, о коренных обитателях здешних мест, самых северных жителях мира – эскимосах. А «Северный полюс» – это хроника великого подвига (1909 г.), захватывающий рассказ об одном из последних великих географических подвигов современности – о полной страсти и лишений, удач и трагедий истории покорения Северного полюса Земли. Чего это стоило, через что пришлось пройти? Суровая обстановка приполярных областей Земли, трудности путешествий, тяжелейшие испытания, выпавшие на долю участников, – все это изложено автором с подкупающей искренностью и большим вниманием к деталям. Электронная публикация включает все тексты бумажной книги Эдвина Пири и базовый иллюстративный материал. Но для истинных ценителей эксклюзивных изданий мы предлагаем подарочную классическую книгу. Сотни тщательно подобранных черно-белых и цветных иллюстраций позволяют составить полное представление о том, что видел и через что прошел герой-первопроходец на пути к своей цели. Это издание, как и все книги серии «Великие путешествия», напечатано на прекрасной офсетной бумаге и элегантно оформлено. Издания серии будут украшением любой, даже самой изысканной библиотеки, станут прекрасным подарком как юным читателям, так и взыскательным библиофилам.

Оглавление

Из серии: Великие путешествия

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги По большому льду. Северный полюс (Роберт Пири) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

ПО БОЛЬШОМУ ЛЬДУ К СЕВЕРУ

Рассказ о жизни и работе вдоль берегов и на внутреннем ледяном покрове северной Гренландии в 1887 и 1891–1897 гг.

Предисловие автора к первому изданию

Рассказ этот был написан с целью дать полный достоверный отчет о моих полярных путешествиях, который я просто обязан сделать для моей семьи, друзей и для самого себя. Это моя первая и единственная книга, и она заключает в себе результаты всей моей полярной работы.

В ней подытожено все, что я собрал в полярных странах. Читатель не найдет в ней разглагольствований, ибо я постоянно стремился излагать все сжато. Нет в книге и изложения других путешествий и ссылок на сочинения других исследователей. Не потому, что я не ценю их открытий и не воспользовался опытом Кена, Хейса, Холла, Грили, Мелвилла и других путешественников, как моих соотечественников, так и иностранных, бывших моими предшественниками, но потому, что я не имею ни права, ни времени рассказывать об их путешествиях и их результатах. Любознательный читатель обратится к оригинальным сочинениям; обычный читатель редко интересуется библиографическими ссылками на другие сочинения, специалисту же они и так известны.

Работу мою постоянно подстегивало неотступное чувство, что есть нечто, что можно и должно исполнить; и я не мог успокоиться до тех пор, пока не сделал этого.

Я надеюсь, что рассказ мой и сам по себе не лишен интереса, но думаю также, что точно подобранные и многочисленные иллюстрации, большинство которых представляет не просто «картинки», но типичные виды и предметы, имеют выдающееся воспитательное значение, показывая в истинном свете полярные области, их обитателей и условия жизни.



Заботливо стараясь суммировать на этих страницах общие положения и заключения моей работы, я предупреждаю, что не стремился изложить собранные мною данные с научной полнотой и подробностями.

Моей целью было сделать достойную и полезную для широкого круга читателей книгу, придав, ей, однако, такой характер, чтобы она была интересна и тем, кто серьезно интересуется полярными областями, ученым и специалистам.

Во время своих экспедиций я собрал ценный научный материал по этимологии, метеорологии, географии и естественной истории. Материал этот еще не разобран и не изучен специалистами. Когда это будет сделано, результаты будут опубликованы в виде монографии.

Я собираюсь в следующую экспедицию и надеюсь, что эта книга послужит базой для моих дальнейших исследований или хотя бы станет полным отчетом об уже проделанной мною полярной работе.

Р. Э. Пири. Гражданский инженер Адмиралтейства Соединенных Штатов. Нью-Йорк. Май 1898 г.

Введение

Моя полярная работа включала:

1) летнее путешествие и разведку гренландского льда в 1886 г.;

2) 13-месячное пребывание в северной Гренландии в 1891–1892 гг., во время которого я прошел на санях 1200 миль по льду и определил, что Гренландия остров;

3) 25-месячное пребывание в северной Гренландии в 1893–1895 гг., в течение которого я совершил второе санное путешествие по льду, пройдя снова 1200 миль, закончил изучение туземцев Китового пролива, детально обследовал эту часть земли и открыл большие метеориты мыса Йорка;

4) летние путешествия 1896 и 1897 гг., когда я отправил в путь последний и самый большой из метеоритов, весом в девяносто тонн.

Прежде чем перейти к описанию этих путешествий, я попытаюсь дать читателю реальное представление о земле, которая была ареной моей деятельности.

* * *

Простираясь к югу по выпуклой поверхности Земли, Гренландия представляет как бы нарядную бусину брошь в блистающем ожерелье изо льда и снега, опоясывающем Северный полюс.

Этот полярный остров-материк – наиболее интересная из всех полярных земель, земля поразительных контрастов, земля полуночного солнца и полуденной ночи, тропического неба и вечного снега, гор, склоны которых еще пропитаны теплым жаром древних вулканических огней, а вершины скрыты под шапками нагроможденного на них снега.

Я думаю, что большинство моих читателей будут удивлены, узнав, что история открытия Гренландии сопровождалась разными загадочными явлениями, не менее удивительными, чем ее полуночное солнце и бесконечные снежные поля.

Девятьсот лет тому назад исландский изгнанник Эрик Рыжий открыл новую страну и назвал ее Гренландией, потому что считал, что «люди скорее переселятся в нее, если у нее будет хорошее имя». Опытный старый путешественник! Из основанной им колонии его сын Лейф и другие беспокойные умы отправлялись открывать новый мир. Говорят, что спустя несколько веков из этой земли ледяных гор и морей вывезли груды моржовых бивней – дань за крестовые походы.

Еще позже враждебный флот напал на колонии и увел многих обитателей, чтобы они возместили Европе тех, кого унесла моровая язва или «черная смерть». Странная аномалия – Гренландия населяет Европу! В конце концов, последний капитан, знавший дорогу в Гренландию, был убит германскими купцами, которым он отказался продать свой груз, и Гренландия в пятнадцатом столетии выпала из цивилизованного мира и оказалась совершенно забытой до путешествий Колумба.

Столетием позже Дэвис снова открыл «Страну Уныния» – но колонисты уже вымерли, и в настоящее время, хотя датчане занимают почти всю обитаемую землю в Гренландии, разбросанные там и сям развалины домов и церквей все также немы относительно таинственной судьбы своих прежних обитателей.

Географически и топографически Гренландия с того самого дня, когда ее черные утесы появились из полярного тумана перед глазами Эрика, оставалась таинственной страной и источником постоянно растущего интереса и предположений.

Она простиралась за пределы известных земель к северу дальше, чем какая-либо другая страна на земном шаре, и были основания предполагать, что ее северная оконечность может быть краем ряда островов, по которым часть человеческой расы медленно переселялась из Сибири через полюс в Западное полушарие.

Внутренние земли Гренландии все еще покрыты ледниками, которые в течение веков наводняли ледяным потоком северные части Европы и Северной Америки.

Ее северные берега названы именами американцев, извлекших из полярного тумана и ночи ее песчаные мысы и обледенелые заливы.

Расстояние от мыса Фарвель, южной оконечности Гренландии (находящейся на той же широте, что и Христиания, С.-Петербург и гора Св. Илии), до мыса Вашингтона, наиболее северной известной нам ее точки, лежащей на 83°38' с. ш., на 50 миль больше ширины Соединенных Штатов от устья Рио-Гранде до 49-й параллели. Однако, вероятно, что ее северная граница лежит вблизи или на 85-й параллели, и в этом случае длина Гренландии равняется 1739 милям, что примерно равно расстоянию по прямой линии от Вашингтона до Мехико. От мыса Хатертона, ее самой западной, до мыса Бисмарк, ее наиболее восточной известной нам границы, 690 миль.

Площадь ее от 749 000 до 750 000 кв. миль, что приблизительно равно площади Мексики и в четыре раза превосходит площадь Новой Англии и штатов Среднего Запада. Не менее 4/5 этой площади, или 600 000 кв. миль, в три раза превосходящие площадь Франции или Германии и в 13 раз площадь Пенсильвании, покрыты льдом.

Население страны составляет 10 000 человек. Две или три сотни из этого числа – датчане, живущие к югу от 73 1/2° с. ш., Датское королевство располагает флотом из шести или восьми судов для перевозки ворвани, гагачьего пуха, мамонтовой кости и мехов, добываемых в южной части страны.

Берега отвесные и гористые, изрезанные многочисленными глубокими фьордами и защищенные рядами береговых скалистых островов. Некоторые из этих фьордов тянутся вглубь страны на расстояние от 60 до 80 миль, и многие из них служат местом впадения больших ледниковых потоков внутреннего льда.

Но самое интересное в этой стране – ее внутренние области. Все имеют общее представление о Гренландии и знают, что она покрыта льдом и снегом, однако реальные факты настолько отличаются от того, что мы наблюдаем в более низких широтах, и имеют мало общего с тем, с чем мы лично знакомы, и поэтому можно с уверенностью сказать, что едва ли один из десяти читателей имеет верное представление об истинном состоянии этого огромного оледенелого материка.

Вдоль берега Гренландии, полосой шириной от 5 до 25 миль (и в одном или двух местах от 60 до 80), тянется земля, такая, как мы ее себе представляем: горы, долины и глубокие разветвленные фьорды; земля эта окружена полярным морем, ареной существования ледяных гор и полей, и в свою очередь окаймляет и подпирает, подобно гигантской стене, огромный белый ледяной покров, под которым погребены внутренние территории страны.

Я уверен, что большинство тут же представит какую-нибудь гористую местность, с которой знаком воочию, например, Скалистые горы, Альпы, Пиренеи, несколько сот футов которых покрыты снегом и льдом, но сохраняющей изначальную изрезанность. Такая картина, однако, совершенно не соответствует тому, как на самом деле выглядят внутренние области Гренландии. Здесь копившиеся веками снежные осадки (дождь в этих широтах никогда не идет, а снег не тает даже в долгие летние дни) постепенно заполонили все долины и подняли их до уровня горных вершин, и, продолжая накапливаться век от века, засыпали, наконец, и высочайшие из них слоем снега и льда в сотни или даже тысячи футов толщиной.

Внутренние области Гренландии в настоящее время представляют собой бесконечное снежное плато, приподнятое над уровнем моря на 5, 8 и даже 10 тысяч футов. Это – громадный белый блистающий щит в 1200 миль длиной и 500 миль шириной, который покоится на поддерживающих его горах. Это – полярная Сахара, по сравнению с которой африканская Сахара совсем невелика. В этой заледенелой Сахаре внутренней Гренландии нет ни растительной, ни животной жизни, не видно ни камешка, не песчинки. Исследователь, пересекающий ее замерзшие пустыни, путешествуя, как я, неделями, видит, кроме себя и своей партии, только три вещи: бескрайнюю замерзшую равнину, бесконечный купол холодного, голубого неба и холодное белое солнце – и более ничего.

Путешественник, пересекая эту замерзшую пустыню, знает, что под ним на всем протяжении пути, на глубине 1000–5000 футов лежат высочайшие вершины, укрытые толстым снежным одеялом, – вот какова внутренняя Гренландия! И по этой приподнятой ледяной пустыне, предпочтя ее обычному пути полярных санных экспедиций – замерзшей поверхности моря, тянущейся вдоль изрезанной береговой линии полярных земель, совершал я свои санные походы, двигаясь почти прямо на высоте 5–8 тысяч футов над уровнем моря.

В конце 1885 г. я завершил работу, за которую взялся, вернувшись из предыдущего путешествия: подготовил чертежи и планы правительственного межокеанского канала в Никарагуа. Однако проект был отложен на неопределенное время.

Нужно было найти что-нибудь, чтобы заполнить свободное от работы в адмиралтействе время и найти замену делу, которому я отдавал всю свою энергию последние шесть лет.

Однажды вечером в книжной лавке мне попался небольшой рассказ о льдах внутренней Гренландии. Струна, вибрировавшая во мне в детстве, когда я читал удивительные книги Кена, снова была затронута. Я прочел все, что только смог найти по этому вопросу, нашел противоречия в рассказах Норденшельда, Йенсена и других и понял, что должен сам посмотреть, какова же этой великая и таинственная внутренняя Гренландия.

В результате летом 1886 г. я отправился в Гренландию и исследовал внутренние области (первая часть этой книги).

В докладе, прочитанном в Национальной Академии наук в Вашингтоне 23 апреля 1886 г., я отметил следующее:

«После того как я рассмотрел эти попытки [исследовать внутренний лед], я думаю, будет очевидна истинность следующего: не было сделано ни одного решительного усилия, чтобы достичь восточного берега Гренландии, и нет никаких свидетельств, что хорошо задуманное и решительное предприятие не увенчается успехом, если работа не будет прекращаться целое лето. И тогда естественно возникает вопрос: как это осуществить?

Есть два пути. Выбрав первый, необходимо отправиться из Алайтсивик-фьорда и идти к юго-востоку до мыса Дана, затем спуститься по берегу вокруг мыса Фарвель до поселений. На это понадобится два лета, так как, достигнув берега, путешествие непременно будет сильно зависеть от передвижений туземцев. Расстояние, которое нужно пройти, менее 400 миль, и я не имею ни малейшего сомнения, что, отправившись своевременно, в благоприятный год, его можно пройти туда и назад за одно лето.

Отправная точка другого, более трудного, но в то же время и более привлекательного пути, лежит в Китовом проливе или рядом с ним, а конечный пункт – в какой-нибудь точке на неизвестном восточном берегу вблизи 80-й параллели, и эта дорога, как мне кажется, будет ключом для решения гренландской проблемы. Этим путем, на мой взгляд, можно не только пересечь Гренландию, но и обозначить и нанести на карту ее береговую линию».

В интервью, напечатанном перед моим отъездом в «Нью-Йорк Геральд» 8 мая 1886 г., добавлено:

«Для выполнения простой задачи перейти Гренландию, он (Пири) считает, что путь от Алайтсивик-фьорда в северо-восточном направлении к восточному берегу близ островов Грэ, к югу от мыса Дана, скорее всего, более удобен, чем любой другой. Расстояние менее четырехсот миль, и поэтому возможно, что путешествие туда и назад, при раннем отъезде и очень благоприятных обстоятельствах, может быть проделано в одно лето. Возвратиться он предполагает вдоль берега к мысу Фарвель.

Третий путь, в котором сам переход к восточному берегу будет на втором плане по важности и послужит только шагом к чему-то большему, имеет своим началом Китовый пролив или соседнюю с ним местность, а конечной точкой – какое-нибудь место на неизвестном восточном берегу вблизи 80-й параллели. Этот путь, который, как известно, возможен, послужит ключом к решению гренландской проблемы; выбрав его, можно будет нанести на карту береговую линию Гренландии с меньшим риском и с меньшими издержками».

Из этого видно, что путь, которым Нансен попытался пересечь Гренландию в 1886 г., был подвергнут критике, и что мое собственное путешествие от Китового пролива до бухты Независимости, совершенное в 1892 г., было мной четко продумано.

По возвращении из разведки, преисполненный различными планами воплощения в реальность перехода через Гренландию и исследования ее в северном направлении, я обнаружил, что проект канала в Никарагуа начал осуществляться, и следующие два года моей жизни были посвящены ему; часть этого времени я провел дома, другую же в экспедиции в Никарагуа.

По возвращении из этой экспедиции я был отправлен на остров Лиги в Филадельфии, на строительство деревянного сухого дока, только что начатое тамошним адмиралтейством. Короткая статья, рассказывающая о моем летнем путешествии, мои выводы и мой план сухопутного исследования Гренландии, были напечатаны в бюллетенях Американского географического общества в декабре 1886 г. В 1888 г. Нансен пересек южную Гренландию, отправившись по кратчайшему из указанных мною путей; он был вынужден, однако, изменить свои планы и окончательно прошел по пути в 280 миль длиной.

Это исполнение задуманного мною предприятия оказалось для меня серьезным ударом[10], но моя государственная служба связывала мне руки, и мне оставалось только выбрать другой, более северный путь. Излишне и говорить, что я постоянно обдумывал этот проект, и как только строительство сухого дока стало близиться к завершению, я разработал план и представил его на рассмотрение и обсуждение Филадельфийской Академии наук, Американского Географического общества, Национального Географического общества и Бруклинского института. Он был единогласно поддержан всеми этими обществами, и так как морской департамент уже был негласно извещен, то я направил прошение о восемнадцатимесячном отпуске, сопровождаемое описанием моего проекта и письмами от Джеджа Дэли, профессоров Лейди, Пэтнама, Адамса и других. Моей целью было достигнуть и определить северную границу Гренландии сухопутным путем, т. е. пересечь внутренний лед.



Преимущества моего плана заключались в следующем:

1) воспользоваться возвышенной поверхностью большого внутреннего моря льда, лежащего за прибрежной линией земли, как прямым путем к точке назначения;

2) взять как можно меньше людей;

3) надеяться только на дичь, которую можно добыть в местности около моего исходного пункта, или главной квартиры, для снабжения моей партии запасами мяса;

4) сделать сани и снаряжение как можно более легкими и компактными, насколько позволит поверхность, по которой предстоит пройти;

5) присутствие руководителя экспедиции в авангарде исследования.

Моя просьба была поддержана капитаном Сили, комендантом острова Лиги и начальником бюро адмиралтейства и доков, командором Норманом Форкваром, героем самоанского бедствия[11]; секретарь Трейси немедленно предоставил мне отпуск.

Американское Географическое общество выделило тысячу долларов, профессор Пэтнам дал тоже тысячу за выставку этнологических материалов в Чикаго, нью-йоркская газета «Сан» предложила тысячу долларов за письма. Вергоев дал две тысячи долларов, а профессор филадельфийской академии Гейльприн организовал вспомогательную экспедицию, члены которой также внесли свой вклад в общее дело; все это, вкупе с меньшими суммами от разных друзей и моими несколькими тысячами долларов, позволило мне снарядить северо-гренландскую экспедицию 1891–1892 гг. и зафрахтовать судно, чтобы доставить ее на север.

Здесь необходимо дать четкие разъяснения, чтобы исправить ошибочное впечатление. Филадельфийская Академия была первым учреждением, которому был представлен мой проект, и она первая безоговорочно поддержала и одобрила его. Однако, академия, как учреждение, никогда не назначила и не дала ни одного доллара на экспедицию. Члены академии в частном порядке очень способствовали как трудами, так и деньгами успехам экспедиции.

Личному интересу, дружбе, колоссальной энергии и усилиям профессора академии Анджело Гейльприна, куратора академии, был я обязан более, чем кому-либо другому, не только из-за официального участия академии, но и неофициального интереса и усилий ее членов, что позволило мне собрать средства, необходимые для успешного окончания дела.

Покойному уважаемому президенту Лейди и совету Национальной Академии наук в Филадельфии, профессору Пэтнаму, члену Американской ассоциации содействия развитию наук, Джеджу Дэли, президенту Американского Географического общества, профессору Хуперу, директору Бруклинского института, президенту Адамсу и исполнительному комитету географического департамента Бруклинского института, профессорам Ли и Юнгу, президенту и другим членам колледжа Бодуэна, моей alma mater, я был обязан сердечной и в высшей степени ценной поддержкой моего проекта.

Секретаря Трейси я благодарю за предоставленный отпуск, одобрение моего проекта и любезное содействие моим планам, командору Форквару и главному инженеру Мелвиллу, начальникам бюро адмиралтейства и доков и паровых машин, я обязан любезными услугами, которых никто другой не был в состоянии мне оказать.

Национальному Географическому обществу я обязан благодарностью за интерес к моему делу, обществу же и мисс Ульрике Дальгрэн за пожертвованный ими прекрасный флаг, чтобы отнести его «как можно дальше».

Хотя друзья в Портлендском обществе естественной истории и другие сопровождали свои пожелания успеха ценными пожертвованиями, однако Американскому Географическому обществу и, в частности, усилиям деятельных членов северо-гренландского комитета Филадельфийской Академии естественных наук, профессорам Лейди, Шарпу, Гейльприну, Бринтону и Харту и докторам Рушенбергеру и Мак-Куку я обязан теми средствами, которые были необходимы, в придачу к моим собственным деньгам, для снаряжения экспедиции.

И когда неожиданный решительный отказ китобойной компании «Дэнди» и директора «Гринланд трейд» перевезти мою партию в Гренландию на каком-нибудь из их кораблей вынудили меня нанять судно, профессор Пэтнам за счет своего этнологического отдела на Всемирной выставке, Вергоев и организованное профессором Гейльприном летнее научное путешествие обеспечили дополнительные средства, необходимые для покрытия более чем двойных издержек.

Таким образом, была организована моя северо-гренландская экспедиция 1891–1892 гг.



Возвратившись из этой экспедиции на «Коршуне», который был послан за мной, благодаря неутомимой энергии и усилиям профессора Гейльприна и других друзей в академии, я хотя и осознавал, что мои друзья были правы, называя выдающимся мое продолжительное путешествие на санях, однако был совсем не удовлетворен. Я чувствовал, что на севере должно быть сделано еще более важное дело, именно теперь, когда железо горячо и я был вооружен приобретенным опытом.

Важным фактором в связи с этим было предложение, сделанное мне майором Пондом, известным устроителем разнообразных чтений, – прочесть ряд лекций; это предприятие могло бы снабдить меня средствами для второй экспедиции, масштабы которой были бы более обширными, чем первой. Но для этого мне нужно было получить отпуск, который мне не дали бы скоро, как я имел основания предполагать.

Я обратился к Нолану, секретарю академии. Его совет был: «Обратитесь к президенту генералу Уистару. Если он одобрит ваше намерение, то поможет получить вам отпуск, если же нет, то академия не возьмет на себя инициативы». В тот же день я беседовал с генералом Уистаром. В конце нашего разговора он сказал: «Я думаю, что вам нужно воплотить ваши задумки в реальность. В виду того, что обратиться за деньгами к академии невозможно, так как имеющиеся в ее распоряжении средства не предназначены для подобных целей, я употреблю все мои усилия, чтобы вы получили отпуск». Имея на своей стороне такую поддержку, я считал дело решенным. С помощью своих друзей из академии, докторов Чапмана и Диксона, генерал Уистар представил дело в морской департамент в таком убедительном свете, что секретарь Трейси немедленно дал мне трехлетний отпуск.

Это было в ноябре 1892 г. В моем распоряжении были шесть месяцев для того, чтобы собрать средства, организовать свою партию и снарядить экспедицию. Слишком много было дел для такого короткого промежутка времени, и хотя в целом мне все удалось, однако кое-что было упущено. Это относится, прежде всего, к выбору партии. Увлекаемый энтузиазмом и не располагая временем для спокойного рассмотрения дела, я совершил катастрофическую ошибку, взяв, вопреки своей теории, большой экипаж. Я понял, но уже когда было слишком поздно, что многие члены экспедиции были плохо приспособлены для полярной работы.

За лекции, которые я прочел в 1888 г. в течение 196 дней, я получил 13 000 долларов. Миссис Пири дала все деньги, полученные за свои книги, Американское Географическое общество снова пожертвовало тысячу долларов, нью-йоркская газета «Сан» удвоила, против прежнего, свою плату за письма. Доходы из других источников достигли двух или трех тысяч.

Однако этого было все еще недостаточно, а в это самое время разразилась серебряная паника[12], и было невозможно заинтересовать какое-либо общество или частное лицо. Я уже зафрахтовал судно, заказал экипировку и припасы, навербовал партию, но не имел средств, чтобы заплатить. Что было делать? При этом кризисе один приятель посоветовал выставить на всеобщее обозрение мое судно и собрать таким образом необходимые средства. Я медлил, поскольку эта мысль мне совершенно не нравилась, но другого выхода не было, и жителям Филадельфии, Нью-Йорка, Бостона и Портленда за определенную плату была дана возможность осмотреть судно.

В результате была собрана необходимая сумма.

Северо-гренландская экспедиция 1893–1894 гг. отправилась на «Соколе» в июне 1893 г. На этот раз мое судно, значительно превосходящее «Коршун» по размерам, было зафрахтовано на два путешествия: отвезти меня на север и привезти назад. Оно вернулось за мной в 1894 г. с Брайантом, начальником вспомогательной экспедиции, который был помощником Гейльприна в 1892 г. Издержки в прошлом году превзошли мои ожидания, и моя мать дала необходимые на наем судна средства вместе с профессором Гейльприном, организовавшим вспомогательную партию.

Результаты работы в прошлом году не были блестящими, и я остался с Ли и Хэнсоном, остальные же члены партии вернулись. Миссис Пири и наша маленькая девочка также вернулись домой. Возвращаясь из Филадельфии в Сент-Джон, «Сокол», после того, как с него была высажена на берег партия, утонул вместе со всем, что было на борту.

Все мои сбережения и сбережения миссис Пири были истощены, и ей пришлось в одиночку собирать необходимые средства, чтобы нанять судно для посылки за мной и моими товарищами в следующем году.

Несмотря на все усилия, моя супруга не смогла собрать необходимой суммы, хотя Американское Географическое общество снова дало тысячу долларов, Американский музей естественной истории также выделил тысячу, географический клуб в Филадельфии, благодаря усилиям профессора Гейльприна, своего президента, собрал 760 долларов, чтобы послать одного из своих членов, Национальное Географическое общество организовало лекцию, принесшую 400 долларов, и несколько друзей – Дэли, мисс Торп, мисс Брайант, господа Беринг, Брайант и Пэриш – также пожертвовали различные суммы.

В этих крайних обстоятельствах президент Американского музея Моррис К. Джесап проявил беспримерное великодушие и гарантировал выделение необходимых средств. «Коршун» снова был послан на север в 1895 г. во главе с Эмилем Дибичем, командиром экспедиции. Опыт 1894 г. сделал его особенно подходящим для этих мест. Он совершенно забросил свои собственные дела и посвятил все свое время и энергию, чтобы помочь миссис Пири.

Возвратившись из этой экспедиции, истощенный моим сухопутным путешествием, я почувствовал, что мои полярные труды, по-видимому, окончились, а тот факт, что там в настоящее время работали две хорошо снаряженные экспедиции с шансами на успех, заставлял меня думать, что я потерпел неудачу.

Однако оставалось еще несколько не прослеженных нитей моей работы, которые мне хотелось связать, прежде чем я забуду о своих замыслах; стремление к более важным делам не оставляло мне времени заняться ими. Главным из моих неоконченных побочных дел было: привезти третий, последний и самый большой из метеоритов, открытых в 1894 г. Чтобы сделать это, я мечтал организовать еще одно летнее путешествие.

Было много возражений против предоставления мне необходимого для реализации этого плана отпуска, но мощное влияние президента Джесапа вкупе с личными усилиями Уайтни взяли верх, и мне была дана возможность осуществить летнее путешествие 1896 г.

Вернувшись из этого путешествия без метеорита, чему виной стали неблагоприятные обстоятельства, я узнал о возвращении Нансена из его трехлетнего путешествия через полярный бассейн, о достижении им очень высоких широт и о том, что в течение своего путешествия он не видел земли с «Фрама», хотя и прошел между Землей Франца-Иосифа и полюсом. Это лишало всех надежд Джексона[13] и не позволяло больше смотреть на всю сибирскую часть полярного бассейна, как на возможный для достижения полюса путь. Летнее путешествие и полярная атмосфера стерли последние следы истощения и слабости прошлого года. Я снова почувствовал, как ко мне возвращаются прежние сила духа и энергия. Тот факт, что поле оставалось еще открытым, а план, зарождавшийся в моей голове и теперь вполне сформировавшийся до моего возвращения, оказывался не только более практичным, но единственным, осуществив который можно было достичь неизвестной точки Земли, наполнил меня новыми надеждами и бодростью.

Планы, реализовывать которые до завершения экспедиций Нансена и Джексона было несвоевременно, теперь созрели для обнародования, и на ежегодном заседании Американского Географического общества 12 января 1897 г., по случаю награждения меня медалью Каллума, я вкратце очертил свои замыслы, целью которых было «достижение Северного полюса, окончательное нанесение на карту Гренландского архипелага и изгнание с наших карт неизвестной площади между 84-й параллелью и полюсом».

Мой план, вкратце, состоял в следующем: «Собрать достаточно средств, чтобы обеспечить исследования в течение пяти лет, если это будет необходимо, т. е. 150 тысяч долларов, и положить их на депозит; купить судно, нанять как можно меньший экипаж; нагрузить судно концентрированными съестными припасами, отправиться к Китовому проливу, взять на борт несколько семейств своих верных эскимосов с их палатками, каяками, собаками и проч.; пройти через канал Робсона до фьорда Шерарда-Осборна или дальше и высадить на землю людей и припасы; затем отправить судно назад. Как только толщина льда в больших фьордах северно-западного берега позволит осуществить санные путешествия, необходимо заняться оборудованием складов с припасами к северо-востоку вдоль берега, причем каждый раз нужно будет брать небольшой груз и располагать склады на сравнительно небольшом расстоянии друг от друга, чтобы можно было делать быстрые переходы. Как только припасы будут передвинуты вперед, вся партия также подвинется, оставив склад позади, что можно будет легко сделать, так как люди последуют примеру эскимосов и будут жить в снежных домах. Затем будет предпринят второй переход, и так до тех пор, пока солнце перестанет появляться на горизонте. Каждая из светлых зимних лунных ночей позволит продолжать эту работу, так что ранняя весна застанет партию и основные запасы провизии на северной оконечности северо-гренландского архипелага, вероятно, недалеко от 85-й параллели, со складами позади ее на каждом выступающем мысе. С этого места, когда настанет нужный момент, можно будет попытаться с хорошими шансами на успех сделать бросок к полюсу, взяв с собой отборных собак, самый легкий багаж и двух лучших эскимосов. Если первое лето будет неблагоприятным по ледовым условиям, его можно будет посвятить подробному исследованию самого архипелага и восточного берега, как можно дальше к югу, а северное путешествие отложить до следующего лета. Каждое лето судно должно пытаться дойти до главной квартиры партии, поначалу раз в два года, а затем, с приобретением необходимого опыта, и каждый год, и снабжать ее пищей, собаками и эскимосами до тех пор, пока не будет достигнута цель экспедиции. Если судно не сможет пройти канал Робсона в первый год, партия должна высадиться в заливе Хейеса и посвятить первый год исследованию этой неизвестной области.

Вернуться же из колонии, основанной у фьорда Шерарда-Осборна, можно будет в любой момент через внутренний лед к Китовому проливу.

Таким образом, для реализации моего плана нужно: 1) собрать необходимые средства, чтобы, если в первый год попытка будет неудачной, ее можно было повторить во втором, в третьем и т. д., до тех пор, пока она не будет реализована; 2) поселить часть выбранных мной семей эскимосов, врача и опытного начальника партии на самой северной точке северо-западного берега Гренландии с достаточным запасом продуктов и всего необходимого, со средствами сообщения, которые позволили бы колонии продержаться до тех пор, пока не будет реализован план, и при необходимости обеспечили возможность покинуть это место независимо от корабля.

Мой план вызвал всеобщее одобрение и поддержку, и мои друзья начали принимать меры, чтобы воплотить его в реальность. Средства были собраны, и единственной проблемой оставалось продление морским департаментом моего отпуска.

Возражения против этого отпуска, которые я прочувствовал в прошлый раз, теперь были такими решительными и резкими, что, несмотря на доклады, представленные в морской департамент Джесапом, президентом Американского Музея естественной истории, Дэли, президентом Американского Географического общества, и просьбы выдающихся деловых людей и ученых страны, понадобилось личное вмешательство и убедительное красноречие Чарльза А. Мура. Он напрямую обратился к своему другу, президенту Мак-Кинли, и тот ответил, что не возражает, если мне будет предоставлен необходимый отпуск.

Незамедлительным следствием отпуска стало летнее путешествие последнего года шестой экспедиции Пири (пятая часть книги), в ходе которого коренные жители прошли подготовку, необходимую для реализации моей программы в следующем году, а также был благополучно доставлен домой большой метеорит.

В заключение я в хронологическом порядке упомяну людей, которые своим личным участием, усилиями и содействием больше других способствовали моим путешествиям: проф. Анджело Гейльприн, генерал Уистар, Моррис Джесап и Чарльз Мур.

Помогали и оказывали содействие господа Кэннон из Нью-Йорка, Фрэнсис Вильсон из Бруклина и многие другие, имен которых я не имею права обнародовать; кроме того, употребляли в мою пользу силу своего влияния и постоянно помогали всеми средствами, морально и материально, Джедж Дэли, президент Географического общества и члены его совета, главный инженер Мелвилл, нью-йоркская газета «Сан», Сайрус Адамс и Г. Л. Бриджмен.

В том, что касается друзей, я, безусловно, самый счастливый человек на свете; всех их просто невозможно перечислить.

Организациям и частным лицам, оказавшим мне, когда я нуждался в помощи, моральную и материальную поддержку, необходимую, чтобы поставить мое предприятие на ноги, я обязан признательностью, о которой могу заявить здесь, но за которую никогда не смогу отблагодарить. Никто, кроме меня, не знает, как необходима была мне эта помощь, и я глубоко признателен за нее.

Прессу и читающую публику своей страны я благодарю за их любезный интерес к моему делу. Их дружелюбие стало большим утешением для меня.

Таковы вкратце события и их следствия, связавшие воедино мои экспедиции, и роль, которую сыграли мои друзья.

Необходимо также, на мой взгляд, внести ясность в некоторые моменты. Предприятие, описанное в этой книге, было реализовано исключительно на частные средства. Я могу, пожалуй, считать, нисколько не преуменьшая роли тех людей, которые помогали мне деньгами и содействием, что оно является результатом исключительно моих усилий. Хотя я являюсь членом той корпорации, которая развозит по всем морям земли звезды и полосы нашего флага, однако ни одна из моих экспедиций, вопреки всеобщему мнению, не пользовалась поддержкой правительства. Правительство никогда не выделяло, и его не просили выделять ни одного доллара для какой бы то ни было из моих экспедиций. Правительство не несет никакой ответственности по отношению к моим предприятиям. Оно, однако, позволяло мне располагать моим временем, т. е. предоставляло мне отпуск, необходимый для реализации моих планов.

Никто, ни организации, ни частные лица, не жертвовали мне средств, которые бы в значительной мере позволили компенсировать мои расходы. Более двух третей всей суммы, потраченной мной на мое полярное предприятие в течение последних двенадцати лет, были моими собственными, личными сбережениями. Отдельные пожертвования никогда не превышали тысячи долларов, за исключением одного случая, когда Моррис Джесап, президент Американского Музея естественной истории, снял с любезностью и благородством, сделавшими меня навеки его должником, бремя с плеч миссис Пири и взял на себя львиную долю расходов при посылке судна к северу в 1895 г. В течение семи лет я тратил всю свою энергию и каждый заработанный мною доллар на свое полярное предприятие, и благодаря мне большую часть времени звездно-полосатый флаг развевался по ту сторону Полярного круга.



Все мои скудные средства и средства миссис Пири были потрачены на организацию экспедиций: мои доходы от лекций и статей в газетах и журналах, доходы от перевозки научных экспедиций в Гренландию и проч.; в итоге в настоящее время я имею несколько тысяч долларов долга. Я рассказываю об этом не для того, чтобы кого-то разжалобить, но чтобы установить истину, о которой необходимо знать.

Мой обширные планы путешествия по Гренландии, обнародованные в 1886 г., были основаны на использовании внутренних льдов для сухопутных санных путешествий; последующее развитие и реализация на практике методов, средств и снаряжения позволяют мне считать, что я открыл новый способ полярных путешествий. С того момента Нансен прошел Гренландию, Конвей – Шпицберген. Если существующие знания условий Антарктики верны, то, возможно, что покоритель Южного полюса использует мои методы и снаряжение. Мое продолжительное санное путешествие по льду в 1892 г. служит ярким подтверждением моих мыслей. Оно четко характеризует главные особенности моего плана: внутренний лед вместо дороги, собаки в качестве тягловой силы саней, экспедиция из двух человек.

Я могу считать себя инициатором идеи использования самих собак в пищу собакам. В 1891–1892 гг. впервые экспедиция отправилась в полярное путешествие с заранее продуманным планом, подразумевавшим использование большей части собак в пищу собакам, что позволило гораздо рациональнее применить взятые с собой припасы. Именно эта задумка сделала возможным предполагаемое путешествие, и результаты показали всю правоту этой идеи.

Нансен, готовясь к своей последней экспедиции к Северному полюсу, ознакомился с нюансами и методами моего путешествия 1891–1892 гг. через своего соотечественника Аструпа, моего спутника в этой экспедиции; он моментально осознал все преимущества моего способа распределения припасов, и, использовав их, сумел в ходе своей блестящей атаки на полюс сохранить своих собак в течение трех месяцев, взяв пропитания для них только на месяц.

Высшей ступенью реализации будет следующее: два человека заключительные четыре или пять дней своего обратного путешествия смогут питаться мясом последней собаки, которая до этого съест всех своих товарок. Я почти реализовал это в моем путешествии 1895 г. Ранее основной принцип полярной экспедиции состоял в том, что сухопутное путешествие было невозможно, и что единственным вариантом остается путь по льду вдоль берегов моря.

В моих экспедициях я впервые использовал и доказал пригодность важных для полярного путешественника нюансов: выбор зимних квартир, использование измерителя пройденного пути, барографа и термографа, отказ от считавшегося до сих пор обязательным спального мешка.

Приобретенные мной подробные знания прилегающих к проливу Смита районов позволили мне показать различным ученым местности, наиболее пригодные для их специальных исследований, что, помимо прочего, дало возможность одному из ведущих в нашей стране специалистов по ледникам профессору Чемберлену снять за одно лето выдающуюся жатву сведений и оригинального материала для исследований. Без этих знаний он затратил бы на подобные исследования два или три года, эти сведения удвоили объем информации и научного материала о полярных районах.

Одна из частей моего труда имеет важное этнографическое значение, а именно та, которая посвящена небольшому, но в высшей степени интересному народу, скорее, подвиду человеческой расы – маленькому сообществу эскимосов, самых северных представителей человечества, числом всего лишь 253, живущих у мыса Йорк и к северу от него и изолированных от остального человечества непроходимыми ледяными барьерами.

Моя экспедиция дала возможность этим детям севера приобщиться к благам цивилизации. Чтобы ярче проиллюстрировать их состояние пять лет тому назад и в данный момент, я приведу следующий пример: представьте себе общину или поселение поденщиков, зарабатывающих по доллару с четвертью в день и не имеющих ничего, кроме этой платы, а затем предположите, что в определенный момент времени каждый член этой общины получил участок и десять тысяч долларов на счету в банке. Семь лет тому назад у большинства мужчин не было ножей, а многие женщины не знали, что такое игла. Немногие из этих людей имели каяки, или кожаные каноэ, и хорошо вооруженным считался тот, у кого древко копья или гарпуна было сделано из цельного куска дерева. Теперь же мужчины и женщины в изобилии снабжены ножами и иглами; каждый взрослый мужчина и подросток имеют свое каноэ, у большинства мужчин есть ружья, и каждый охотник снабжен лучшим деревом для своего копья, гарпуна, дротика и саней. Эти улучшения однозначно повлияли на качество охоты, что, в свою очередь, повысило благосостояние этих людей. Они лучше одеты, могут содержать больше собак (своих единственных домашних животных), и, как результат более сытного питания и следующей из этого большей способности сопротивляться постоянным трудностям жизни, в последние шесть лет смертность уменьшилась, а рождаемость заметно увеличилась.

Я также уверен в том, что во многом, если не всецело, благодаря мне, произошло возрождение интереса к полярным исследованиям, которые, начавшись с моей экспедиции 1901–1902 гг., продолжают увеличиваться в объеме и интенсивности.

Помимо уже упомянутого, мною было установлено следующее: санные путешествия вполне безопасны даже в условиях полярной ночи; белые люди способны долго пребывать в высоких широтах, не боясь цинги, этого ужаса полярных путешественников; только очень маленькие партии пригодны для полноценной работы в полярных районах; исследования северных областей могут быть целесообразными с экономической точки зрения и осуществляться без человеческих потерь.

Предприятие, описание которого содержится в этой книге, с самого начала шло в определенном направлении, и теперь, когда была доказана целесообразность сухопутного путешествия по северной Гренландии, когда нужно только сосредоточить приобретенный в прошлом ценный опыт на необходимых усилиях и главных направлениях, чтобы решить задачу и исследовать неразведанную часть земной поверхности, человечество не простит нас, если мы оставим ее нерешенной и не нанесем на карту.

* * *

Я нахожу целесообразным посвятить несколько слов общим вопросам санного снаряжения. Нет надобности говорить, что время, потраченное на усовершенствование снаряжения для санного полярного путешествия, никоим образом нельзя считать потраченным впустую. Снаряжение – это главный механизм и орудие путешественника.



Его эффективность напрямую влияет на объем проделанной работы, а от приспособленности снаряжения к различным нуждам зависят существование и даже безопасность как самого путешественника, так и его партии. Первое и главное требование, предъявляемое к каждому предмету, это прочность. Условия во время путешествия не позволяют заниматься ремонтом, и экспедиция не может обременять себя орудиями и материалами для ремонтных работ. Следующее требование – легкость. Продвижение любой экспедиции зависит, до определенного предела, от провизии и снаряжения. Отсюда получаем зависимость: каждый фунт веса, сэкономленный за счет более легкого снаряжения, позволит взять дополнительный фунт пищи, что в свою очередь позволит увеличить пройденный путь.

Из всех предметов снаряжения на первом плане по важности находятся сани. От них зависит все. Они должны сочетать в себе такие качества, как легкость, прочность и удобство на ходу. Каждая мелочь очень важна, и, по-видимому, даже небольшие модификации могут повлиять на их качества так же, как изменения очертания судна влияют на его скорость. Несмотря на кажущуюся простоту, для постройки саней, предназначенных для определенных целей, требуется немалый опыт, и в той же мере этот опыт необходим, чтобы уже готовые сани отнимали как можно меньше сил для их управления.

Особенности льда внутренних областей Гренландии таковы, что позволяют строить более легкие сани, чем для путешествия по морскому льду, хотя многие участки ледяного покрова, где поверхность испещрена зазубринами, станут для саней серьезным испытанием на прочность и выносливость. Основное отличие саней, предназначенных для путешествия на наземном льду, от тех, которые предполагается использовать на морском ледяном покрове, заключается в более широком и плоском полозе, необходимом для того, чтобы сани не тонули в глубоком мягком снегу,

Опыт моих путешествий 1886, 1891, 1892, 1893 и 1894 годов в постройке и использовании саней позволил мне четко и определенно представлять, что важно, а что несущественно в этом вопросе, и когда я начал делать рисунки саней для разведывательного путешествия весной 1895 г., я знал, что хочу получить. Результаты подтвердили мою уверенность.

Следующее – удобная одежда, в высшей степени важная для полярного путешественника вещь; среди арктических авторитетов наблюдается разнообразие мнений по этому поводу. Сватка[14] склоняется в пользу одежды исключительно из оленьего меха. Грили[15] же не верит в меховую одежду. Мнение последнего, однако, скорее относится к одежде из тюленьего меха, который считается аборигенами совсем не теплым. Мой собственный опыт убеждает меня, что меховая одежда абсолютно необходима в полярной экспедиции и что путешественник гораздо комфортнее чувствует себя в одежде из меха, чем из шерсти, естественно, при условии, что одежда качественная и человек правильно ее носит. Это особенно касается путешествий по гренландскому льду, где ветер гораздо более пронизывающий, чем на уровне моря.

Ничто, кроме меха и непроницаемой одежды из натуральной кожи, не защитит путешественника от этого ветра, и исследователь, путешествующий по ледяному покрову без меховой одежды, делает это или из-за невежества, или потому, что просто не понимает, насколько это опасно; он горько пожалеет об этом своем заблуждении. В нашей одежде, подобранной с учетом накопленного в прошлые годы опыта, мы чувствовали себя комфортно при любой температуре в интервале от –60° до +50 °F, при любом виде деятельности, от сна в палатке до перетаскивания саней на снегоступах по глубокому снегу.

Палатка всегда считалась совершенно необходимым элементом снаряжения полярной санной партии. Некоторые авторитеты выступали в пользу иглу, однако эти снежные юрты никогда не использовались путешественниками, которых не сопровождали аборигены. В моих же путешествиях по ледяному покрову 1886 и 1892 гг. у меня не было палатки, и мой опыт позволяет утверждать, что палатка в экспедиции – не более чем излишняя роскошь. В хорошую погоду было вполне достаточно подветренной стороны саней, а в бурю – куска парусины, прикрепленного одним концом к стоящим вертикально лыжам или натянутого на три снежных выступа и прикрытого сверху санями.

При разработке плана кампании 1894 г. я не включил палатку в список, хотя палатка, используемая нами в ходе подготовительной работы и оставленная на зиму на ледяном покрове, была нами взята, когда мы достигли склада с припасами. Разыгравшаяся во время равноденствия буря показала, что палатка необходима для работы на ледяном покрове ранней весной. Вот почему она использовалась нами в ходе всего этого путешествия.

Когда я думал над тем, какая палатка нужна для кампании 1895 г., я держал в уме две цели: во-первых, уменьшить величину и вес до минимума, при достаточном уровне комфорта; и, во-вторых, реализовать на практике идею, возникшую у меня в 1891 г., а именно прикрепить палатку к специально приспособленным саням. Обе эти цели были успешно достигнуты, и палатка, состоящая из тента, пола и полога для входа, весила 13 фунтов и вполне соответствовала всем нашим требованиям.

Человек, путешествующий по океану, использует компас, секстант и хронометр, я же, путешествуя по большому льду, заменил лаг одометром и лот – анероидом. Показания последнего позволяют рассчитывать путь таким образом, чтобы собаки меньше уставали; он также предостерегает в туманную погоду от приближения к земле, между которой и спокойными, гладкими высотами внутреннего ледяного покрова находятся опасные участки голого голубого льда и зияюшие расщелины, и где путешественника могут подстерегать бешеные шквалы и сильные бури.

Мой набор инструментов для путешествия состоял из теодолита, секстанта и искусственного горизонта, трех хронометров, нескольких компасов, двух измерителей пути, трех анероидов, нескольких термометров, пары биноклей и фотокамеры.

Теодолит («Фот и К°», Вашингтон) использовался чаще, чем секстант, для наблюдений на ледяном покрове, так как с его помощью можно было определить, наблюдая в течение двух или трех часов, широту, долготу и магнитное склонение с достаточной для практических целей точностью. Секстант и искусственный горизонт были взяты про запас, на случай, если вдруг испортится теодолит.

Хронометры («Говард вотч компани», Бостон) были карманными. Они были открытого типа, заводились с помощью ключа и помещались в алюминиевый ящичек[16], который был сделан специально по моему заказу и который я носил во время путешествия на груди под одеждой, на цепочке, надетой на шею. Эти хронометры удовлетворяли всем моим требованиям, были легкими и точно показывали время.

Набор компасов состоял из одного четырехдюймового лодочного компаса и нескольких компасов карманного размера в ящиках. Карманные компасы применялись для определения направления, когда я шел впереди партии. Лодочный же компас использовался так же, как и на море; он был прикреплен к верхушке моих саней в течение первых трехсот миль путешествия к северу, когда я был вынужден править и погонять упряжку из десяти собак. На обратном пути он позволял нам правильно выбирать направление во время тумана: без него наше продвижение было бы очень затруднено.

Измеритель пройденного пути, или одометр, состоял из колеса и двух записывающих механизмов.

Моя разведка внутреннего льда в 1886 г. показала, что одометр был необходимой вещью в снаряжении человека, путешествующего по большому льду. За исключением самого северного края ледяного покрова, местность, пройденная мной, вполне подходила для использования этого прибора. Этот инструмент избавил меня от скучной и трудной работы, позволив сократить количество необходимых наблюдений за солнцем; состояние ледяного покрова делало эти наблюдения, даже при наиболее благоприятных условиях, в высшей степени трудными и часто невозможными или, и это в лучшем случае, просто неудовлетворительными. Постоянные ветер и вьюга делали применение искусственного горизонта очень затруднительным, даже когда температура была достаточно высокой и не влияла на состояние ртути. Похожие причины – снежная поверхность, которая то была исключительно твердой, то, наоборот, слишком мягкой, а также постоянные колебания из-за ветра, затрудняли использование теодолита.

Рефракция и атмосферные колебания на ледяном покрове всегда сильны, и яркий блеск солнца, даже если смотреть на него через специальные стекла, настолько сильно раздражает глаза, уже и без того утомленные постоянным блеском неба и снега днем и ночью, что эти наблюдения для меня становились настоящей мукой. Они обычно заканчивались тем, что кто-либо другой был вынужден идти во главе партии, в то время как я шел с завязанными глазами за санями.



Компас же и одометр дают возможность получить необходимые данные с точностью, которая делает ненужными частые наблюдения за солнцем, и показывают путешественнику в любое время дня его положение и скорость, с которой он передвигается.

Зимой 1891–1892 гг. я реализовал на практике эту идею, и во время путешествия по ледяному покрову в 1892 г. колесо одометра было впервые использовано в полярной работе; полученные с его помощью результаты были вполне удовлетворительными. Затем в 1893 и 1894 гг. было сделано несколько колес, и одометр постепенно совершенствовался, так что когда пришло время делать колесо для путешествия 1895 г., у меня были совершенно четкие мысли по поводу того, каким оно должно быть. Результатом стало колесо, удовлетворявшее всем требованиям[17].

Мои анероиды представляли собой прекрасные алюминиевые инструменты, трех дюймов в диаметре, показывающие высоту до двенадцати тысяч футов. Подобно хронометрам, я держал их в одном ящике, что облегчало сравнения.

Все термометры – стандартные, работы Грина, самозаписывающие, настроенные на максимальную и минимальную температуру, а также обыкновенные ртутный и спиртовый.

Бинокли («Академик Оптикс») были алюминиевые, очень легкие, хорошей силы и четкости.

Камера «Кодак Истмен», № 4, была разработана специально для меня и содержала в себе 250 негативов. Эта камера была очень легкой, прочной и удовлетворяла всем моим требованиям[18].

Норвежские лыжи, индейские снегоступы и самые темные, дымчатые солнцезащитные очки также были важными компонентами моего снаряжения.

* * *

Как мне кажется, в этом введении необходимо дать основные сведения о характерных чертах и особенностях Сермиксоа, или большого материкового ледяного щита Гренландии, этой Сахары севера, гиперборейского Гадеса. Я буду вполне удовлетворен, если читатель получит пусть даже поверхностные знания об этом ледяном покрове.

Выражение «внутренний лед», под которым известно это образование, на самом деле дает неверное представление. Поверхность эта образована не льдом, а очень плотным снегом. Так как вся поверхность земной коры приподнята над уровнем моря на высоту от 4 до 9 тысяч футов, то береговые горы, которые видны морякам с расстояния от 60 до 80 миль, исчезают под ледяными шапками, как только путешественник оказывается на расстоянии 15–20 миль от берега. После этого он путешествует днями и неделями, не видя ничего, кроме голубой со стальным отливом линии горизонта.

Вопросы о характеристиках этого уникального наземного образования – находится ли эта огромная залежь льда и снега в стационарном состоянии, увеличивается или уменьшается – представляют большой интерес для геологов и гляциологов.

Основные из упомянутых факторов – ледники, ветер, таяние и испарение. Первые выступают из каждой глубокой долины береговых гор и сбрасывают в море в течение года огромное количество льда из нижних слоев «большого льда», в виде многочисленных образований айсбергов.

Интенсивность света оказывает огромное влияние на ледяной покров. Мои путешествия по «большому льду» проходили в течение полярного лета, т. е. когда солнце постоянно оставалось над горизонтом в течение четырех месяцев. Полярное солнце в ясную погоду светит так же сильно, как где-нибудь в южных широтах, и когда этот свет, усиленный отражением от бесконечной и абсолютно гладкой сверкающей белой поверхности льда, выходит в очень разреженные и чистые верхние слои полярной атмосферы, интенсивность света становится такой, что осознать ее силу может только тот, кто видел это своими глазами. Этот ослепляющий свет настолько жгуч, что даже самые подготовленные и привыкшие к такому свету, но незащищенные глаза могут переносить его только несколько часов. Человек, оказавшийся летом в центре «большого льда» без каких-либо средств для защиты глаз, в конце дня будет таким же беспомощным, как слепой котенок. Путешественник по «большому льду» должен постоянно оберегать свои глаза с помощью защитных стекол из темного дымчатого стекла, но даже с ними мы часто были вынуждены в пути и во время ночлега дополнительно защищать наши глаза меховыми повязками, чтобы предохранить их от света, который пробивается даже сквозь закрытые веки.

Иногда, хотя и очень редко, на белую равнину бросают тень облака, но обычно они или являются предвестниками ураганных бурь, заволакивающих все небо, или проносятся в виде размытых прозрачных перистых облаков. В ясный день путешественник видит в этой белой пустыне только снег, небо и солнце. В облачную же погоду исчезают даже они. Много раз я путешествовал в такую погоду, двигаясь в сером пространстве, чувствуя снег под снегоступами, но не видя его. Ни солнца, ни неба, ни снега, ни горизонта – абсолютно ничего, на чем мог бы задержаться взгляд. Зенит и надир не различимы, вокруг безмолвная серая пустота. Силуэты моих снегоступов выделялись резко и ясно, с каждым шагом я чувствовал снег, однако мне казалось, что я иду в пустоте, так как глаза мои больше ничего не видели. Пространство между моими снегоступами было точно таким же, как и небо. Мутный свет, заполнявший все вокруг, казалось, шел как снизу, так и сверху. Я никогда не забуду, хотя и не могу описать словами, какое это на меня производило впечатление. Напряжение как физическое, так и моральное от этой слепоты с широко открытыми глазами, было таким, что спустя некоторое время я был вынужден остановиться, пока не пройдет туман, или образовавшиеся вверху облака не дадут мне возможности определить направление движения.

Ветер никогда не утихает на «большом льду». День и ночь, летом и зимой, из года в год дует он, то с большей, то с меньшей силой, из застывшего сердца «большого льда», неся с собой снежные массы и спускаясь по направлению прямо к земле. Достигнув ее, он проносит снег через горные вершины и засыпает вьюгами и вихрями долины. Немало снега долетает и до береговых утесов, над которыми он проносится вихрем в море или на морской лед. Во время небольших бризов эта метель почти не заметна и поднимается не более чем на фут или два над поверхностью. Когда же ветер усиливается, снежинки становятся больше, сила потока летящего снега увеличивается, пока в диких порывах замерзшей Сахары эта вьюга не превращается в ревущую, стонущую, ослепляющую, удушающую Ниагару снега, поднимающегося на сотни футов в воздух.

Эта вьюга почти мгновенно засыпает всякий неподвижный предмет, и путешественнику почти невозможно в ней дышать. Несущийся снег проникает повсюду, подобно воде. Когда метель не поднимается на высоту выше колена, поверхность ее так же осязаема и почти так же ясно видна, как поверхность воды, и это непрекращающееся, головокружительное движение и пронзительный свист сводят с ума, как капание воды на голову жертв во время пытки в специальной комнате. У меня нет сомнений, что именно в это время и в этом месте, среди полярной ночи в центре этого «большого льда», находится самое холодное место на земном шаре, отделенное от действия солнечных лучей снежно-ледяным одеялом в милю или более толщиной, и на расстоянии 250 миль от возможного влияния океана.

Охарактеризовать районы внутреннего льда, которые я лично наблюдал в 1886 г., углубившись в залив Диско, можно следующим образом. Береговая линия очень разнообразна по своему строению в зависимости от широты местности, времени года, высоты и рельефа соседних гор. Когда лед выступает книзу долины в виде длинного языка или потока, края его стягиваются и сжимаются от более теплых скал с каждой стороны, образуя глубокий каньон, заполненный чаще всего ледниковым потоком. Верхние слои льда, подтаявшие от тепла, идущего от гор, и разрыхленные ежедневными колебаниями температуры больше, чем своим движением вперед, представляют собой хаотический лабиринт трещин, рытвин и небольших снежных холмов, которые становятся больше по отношению к длине ледяного языка по мере приближения к морю. У меньших ледников, спускающихся сквозь мелкие расщелины гребня горной гряды, изломаны только края, верхние же слои покрыты сетью узких разломов.

Выше, вдоль гряды, где скалы обращены на юг или возвышаются над границей льда, между льдом и скалами могут образоваться глубокие каньоны. Ложе каньона почти всегда заполнено водой. Там, где скалы ниже уровня льда, и тело, отраженное от скал, оттесняло лед, он спускается с утесов в виде куполообразных склонов. Часто скалы заметаются со льда тонким твердым снегом, подобно насыпям, через основание которых береговые потоки промывают туннель. Еще выше, на самой вершине гряды, лед лежит на скалах ровным слоем. Что же касается вида внутреннего льда, лежащего за береговой линией, то поверхность его вблизи края представляет собой ряд скругленных, нагроможденных друг на друга льдин, более крутых и высоких на обращенной к земле стороне, которая иногда бывает отвесной. Далее эти льдины переходят в длинные плоские пригорки, в свою очередь уменьшающиеся в высоту по направлению внутрь, до тех пор, пока не переходят в плоскую, слегка приподнятую равнину, которая становится в конце концов ровной.

Идя от края ледяного покрова до его центра, можно заметить до пяти отдельных зон, количество и ширина которых меняется в зависимости от времени года, широты и высоты. Зимой вся поверхность покрыта, без сомнения, глубоким непрерывным слоем тонкого сухого снега. Позже, весной, теплое солнце в полдень размягчает поверхность снега вдоль нижних границ льда, ночью же он замерзает, образуя легкую корку. Постепенно эта корка распространяется дальше внутрь, и летом снег вдоль границ внутреннего льда насыщается водой. Впоследствии эта зона насыщенного водой снега следует за зоной корки внутрь, снег же вдоль границ льда полностью тает, образуя в углублениях колодцы и ручьи, которые прорезают во льду глубокие промоины; формируются заполненные водой полости, открываются старые трещины и появляются новые. Эта зона быстро распространяется и расширяется вслед за другими, а позади нее граница льда становится неровной и грязной, на его тающей поверхности появляются голыши, валуны и морены, и к концу полярного лета лед становится рыхлым, испаряется под действием тепла и протачивается ручьями, образуя непроходимую поверхность.

Во время моего путешествия 1891 г. по ледяному покрову северной Гренландии, направляясь на север, я всегда старался не отклоняться к востоку, но меня постоянно уводило в сторону то непредвиденное обстоятельство, что большие фьорды северо-западного берега простирались вглубь ледниковых бассейнов, и я вследствие этого постоянно терял время и испытывал определенное беспокойство. В обратном путешествии, в том же самом году, я шел дальше от берега, чтобы избежать этих препятствий; это оказалось верным решением. Очевидно, что из этих двух маршрутов, имеющих одинаковые отправные и финишные точки, и очерчивающих продолговатый эллиптический сектор, нужно выбирать некий промежуточный вариант, дорогу, по которой я и отправлюсь в следующем путешествии; эта дорога будет не только короче, но и позволит обойти расщелины и крутые торосы, характерные для первого пути, и глубокий мягкий снег – для другого.

Так и произошло; учитывая опыт путешествия к северу, я изменил направление обратного пути еще больше, чтобы уменьшить расстояние на несколько миль и облегчить путешествие. Сравнение четырех профилей льдов между Китовым проливом и заливом Независимости очень интересно: оно дает очень четкое представление о рельефе «большого льда», в действительности практически плоской горной системы льда с центральным хребтом, боковыми отрогами и промежуточными долинами.

Широкая зона «утечки», которая была четко видна у вершины залива Диско, очень узка и местами совсем сходит на нет вдоль края ледяного покрова в северной Гренландии. Нунатаки[19], часто встречающиеся в южной Гренландии, в северной части страны, по моим наблюдениям, можно увидеть только на пути ледников и в нижней части их бассейнов и никогда на удалении от береговой полосы.

Во время первого путешествия я шел вблизи края льда и пересекал, если можно так сказать, большие бассейны вымывания и находящиеся между ними водоразделы; их профиль демонстрирует, в какой последовательности поверхность поднималась и опускалась, как на железнодорожном пути, идущем вдоль подножия горной системы. Профиль обратного путешествия того же года показывает только одно углубление – в бассейне Гумбольдта. Профили двух путешествий 1894 г. идеальны в том смысле, что демонстрируют быстрое поднятие от залива Бодуэна до поверхности центральной массы льда и затем постепенное восхождение по западному склону континентального водораздела до его вершины, вблизи залива Независимости, откуда спуск к краю льда делается крутым.

Несомненно, что гребень водораздела гренландского континентального льда находится к востоку от срединной линии земли. Очевидно, что, пересекая водораздел по пути к бухте Независимости, он тянется к северо-западу и, быстро снижаясь, теряется в береговых торосах «большого льда», вблизи места, где сходятся пролив Виктории и северо-западный берег. От этого континентального водораздела отходят ветви к полуострову мыса Йорка, к земле Прудо, Вашингтона, Холла и т. д. Между этими водоразделами находятся громадные бассейны, питающие ледники бухты Меллвилла, залива Инглфилда, бассейна Кена, фьордов Петермана и Шерарда-Осборна.

Опытный путешественник, пересекая «большой лед» может, подобно своему собрату на море, избежать или преодолеть неблагоприятные условия. Если он подойдет слишком близко к земле, т. е. к краю льда, и окажется между скалами и бурунами, т. е. трещинами и крутыми торосами голубого льда, он немедленно должен выйти в море, т. е. уйти вглубь земли. Когда же он встретит в море дующие навстречу ветры или бури, т. е. расщелины в леднике и глубокий, мягкий снег, он может избежать этого, направившись к берегу, где он вскоре доберется до твердой почвы.

Систематичность ветров, дующих на «большом льду» Гренландии, как мне удалось установить во время более чем семимесячного пребывания на нем и более или менее продолжительных ежемесячных посещений, просто феноменальна. За исключением атмосферных явлений необычайной силы, вызывающих штормы, ветер «большого льда» в Гренландии постоянно направлен радиально от центра к краям, перпендикулярно ближайшей части береговой полосы земли. Это направление ветра настолько неизменно и четко соотносится с этой перпендикулярностью, что я могу сравнить его только с течением воды, спускающейся по склонам «большого льда» с центрального внутреннего купола к берегу. Направление к ближайшей земле всегда легко определить по ветру. Изменение направления ветра показывает, что по соседству находятся большие фьорды, а если перейти через водораздел, то об этом «сообщит» практически безветренная зона или зона ветров переменного направления, за которой ветер начинает дуть в противоположном направлении, независимо от показаний барометра.

Сразу же после моего возвращения в 1892 г. было высказано мнение, что ветер, сносящий снег с ледяного покрова, является одной из главных причин, препятствующих увеличению высоты льда; фактор этот почти равноценен объединенному вкладу испарения, берегового и подледникового таяния и выноса льда ледниками. Это мнение было подтверждено и развито моими последующими наблюдениями. Учитывая, что массы воздуха с холодных высот внутреннего покрова к береговой линии перемещаются с большей или меньшей интенсивностью в течение всего года, и что тонкий слой снега таким образом сносится с края ледяного покрова на свободную ото льда землю, где он тает, следует признать, что это мнение имеет право на существование. Я уверен, что ученые, изучающие ледниковые явления, должны уделить особое внимание определению реального количества переносимого таким образом снега.

Природа «большого льда» такова, что производит сильное впечатление даже на очень прозаические умы. Думая о нем, я редко вспоминаю голод, холод, изматывающую работу, разочарования, через которые мне довелось пройти, путешествуя по «большому льду». Размышляя о его переменчивости, я вижу этот лед как одно из самых интереснейших и величайших явлений на нашей земле. Единственное, в чем я могу его упрекнуть – что он забрал слишком много жизней моих собак.

* * *

В заключение несколько слов по поводу собственно полярных исследований. Начиная с древних времен, когда люди представляли себе, что далеко за Землей людоедов находится вечно освещаемый солнцем Гиперборейский рай, и до настоящего времени область, находящаяся за Полярным кругом, за той магической линией, которая ограничивает северный диск полуночного солнца и полуденной ночи, всегда оказывала странное возбуждающее воздействие на мужчин и женщин самого разного уровня развития, возраста, живущих в самых разных условиях.

Ныне исследования, и в том, что касается как самого дела, и его подготовки, сильно отличаются от того, что было в прошлом. Невозможно более перейти границы познания одним броском, совершенным силой ума или с помощью кропотливой работы… Дни, когда Галилей или Колумб могли одним скачком достичь и перейти узкую границу мира разума или материи, уже прошли. Полярное исследование должно, подобно другим занятиям, стать бизнесом, работой; его нужно проводить из года в год, пользуясь каждой представляющейся возможностью.

Два стандартных возражения против полярных исследований – трата средств и человеческие жертвы. Некоторые люди настолько страстно отстаивают свое мнение, считая полярную работу транжирством, что кажется, будто бы деньги, потраченные на полярную экспедицию, попросту зарыты на севере в снег и, следовательно, безвозвратно потеряны. Но эти люди забывают, что провизия для этих экспедиций закупается еще дома, и что они служат для поддержания существования определенного числа людей в течение некоторого времени, и не суть важно, живут ли эти люди дома или отправляются в путешествие.

Другое возражение, мол, полярная работа забирает слишком много жизней, в действительности не имеет ничего общего с реальными фактами. Тем, кто знаком с посвященной полярным исследованиям литературой, хорошо известно, что число погибших, даже с учетом тех экспедиций, которые бесследно исчезли среди диких просторов белого севера, составляет около двух процентов от всего числа людей, занятых в этом деле; смертность эта ниже ежегодных потерь среди рыбаков и матросов Британских островов. В течение всех одиннадцати лет, когда я был занят исследованиями, только одна жизнь была потеряна, и это стало результатом случайности и не было напрямую связано с полярной работой; такое несчастье могло случиться в Альпах или в каком-нибудь нашем диком горном округе.

Мой опыт окончательно утвердил меня во мнении, что для полярной работы необходимо снаряжать небольшие партии. Результаты, полученные Гре, Ре, Холлом, Сваткой, Грили и другими, были получены партиями, состоящими из двух или трех человек. Множества несчастных случаев, которые являются неотъемлемой частью полярной истории, можно было бы избежать, если бы партии были маленькими. Бытует мнение, что чем больше состав экспедиции – тем безопаснее путешествие. Но против такого протестует, кажется, сам дух полярных стран; вынужденные временно или постоянно питаться ресурсами определенного района (что вполне вероятно в полярном путешествии), члены большой партии умрут там, где маленькая партия без проблем найдет себе пропитание. Трус, больной, бунтарь приведут к падению духа скорее в большой, чем в маленькой партии. В экспедиции Франклина не осталось ни одного живого человека из ста тридцати восьми, которые могли бы рассказать нам ужасную историю их последних дней, и я не сомневаюсь, что гибель этой экспедиции стала прямым следствием того, что в ней было слишком много участников. Когда все идет хорошо, большая партия чувствует себя хорошо, но когда начинаются проблемы, смута вспыхивает моментально. Нет ничего более ужасного, чем отступление и борьба за существование большой партии, на которую обрушивается вся ярость полярной непогоды.

Каким бы выдающимся ни был руководитель, он не способен передать всей большой партии свою отвагу и уверенность в успехе, как мог бы он это сделать с маленькой. Каждый член экспедиции представляет собой, если можно так сказать, дренажную трубу для жизненного магнетизма и силы руководителя, от которых зависит судьба партии. До известного предела его пример заразителен, и его жизнерадостность, инициативность и отвага находят отклик в каждом члене партии, но когда дни трудной работы, холода, голода и разочарования уменьшают физические и моральные силы, вливание очередной порции мужества в упавшего духом потребует такой же ощутимой траты жизненных и нервных сил руководителя, как наполнение сосуда водой из резервуара; а резервуар при этих обстоятельствах не наполняется так же быстро, как в обычных условиях.

Тем людям, которые, не понимая пользы от этих усилий, спрашивают: «Какой смысл в полярных исследованиях?», я могу ответить: «Какую пользу приносят соревнования яхт, состязания атлетов, испытания машин и военных кораблей или любое другое из бесчисленных испытаний, бывших со времен сотворения мира единственным способом определить превосходство одних людей, машин, методов, наций над другими?» Если бы меня просили перечислить все возможные выгоды полярных исследований, я должен был бы откровенно сказать, что не могу этого сделать, точно так же, как ни я и никто другой не могли сказать пятнадцать или двадцать лет тому назад, что ничем не примечательная трава, растущая на берегах тропических рек, сделает реальностью электрическую лампу накаливания[20]. Нет ничего удивительного в том, что в области удивительнейших контрастов, где действующие вулканы окружены вечным льдом и снегом, и где маки, эти символы теплоты, сна и роскоши цветут у самого подножия ледников, будут найдены вещества, которые принесут пользу будущим поколениям.

Но предположим, что полярная экспедиция – это только эмоции, и она не приносит денег, не развивает торговли, не служит делу колонизации, не делает богатыми многих людей. Пусть она и остается эмоциями. Любовь, патриотизм и религия – тоже чувства и эмоции, и мы не ждем от них прибыли.

Однако, то, в жертву чему были принесены такие люди, как наши соотечественники Кен, Холл, Де Лонг, Шип и Локвуд и, по ту сторону океана, – Франклин, Белло, Крозье и еще многие другие, и что вдохновило перо Маркгема, Петермана, Барро, Мелвилла и других, не нуждается в защите. Нет ни одной страницы истории, которой бы Англия гордилась более, чем те, где записаны деяния и открытия ее сыновей в царстве полуночных ночей и полуденного солнца, и нет ни одного американца, который бы не гордился подвигами Де Хейвена, Кена, Хейса, Холла, Де Лонга, Грили, Локвуда и Шлея.

Какие бы доводы не приводились против полярных исследований, нет никаких сомнений в том, что ни одна часть земного шара не обладает такой притягательной силой для молодых и старых, ученых и не ученых, слабых и сильных, как эти снежные страны. И можно с уверенностью сказать, что как северная полярная звезда будет светить всегда, так, независимо от пользы или бесполезности, какое-то внутреннее обаяние полярной работы и непреодолимое стремление человека к остающемуся еще неизвестным ему уголку земли будут манить его на белый север до тех пор, пока не будет нанесена на карту каждая квадратная миля моря и суши.


Разведка гренландского внутреннего льда в 1886 году

Как только морской департамент предоставил мне отпуск, я сделал необходимые распоряжения и покинул Сидней[21] в конце мая 1886 г. на борту парового китобойного судна «Орел» под управлением капитана Джекмана.

Северное путешествие в Гренландию было для меня новостью и представляло огромный интерес. Мастерство, с которым Джекман направлял крепкий, обшитый железом нос «Орла», прокладывая проход через весенний лед пролива Дэвиса, стало для меня настоящим открытием.

Свежий воздух, солнце, которое со временем стало светить на небе в течение всех 24 часов, и бесконечная смена контрастов сделали это путешествие незабываемым.

Один день: непрекращающаяся музыка скрипа и визга от ударов, когда «Орел» разбивал лед, последовательность действий: остановка, задний ход, передний ход; непрерывный шум рулевой цепи, когда руль клали налево, вправо, снова налево и с высоты мачты неизменный крик человека, ведущего судно. Следующий день: сумасшедшая скачка судна, бросающегося в волны, палуба, окатываемая водой, пеной и брызгами, которые прорываются через борта и мостик, как ослепительная снежная метель, в то время как наверху скрипели снасти, а безумный северо-восточный ветер натягивал канаты так, словно они были сделаны из железа.

На следующий же день палуба «Орла» была совершенно неподвижна, как пол в доме, хотя все судно вибрировало от шума замерзшего такелажа над головой, а наверху, над самыми мачтами, повис безжизненный свинцовый купол; с подветренной стороны – чернильное море, кажущееся еще более черным на фоне белой кружащейся пены, срываемой с волн и разбиваемой в снежные хлопья, которые поднимаются вверх в такое же светлое, как они, небо; с наветренной стороны – плотные, скрипящие белые паковые льды с заключенными в них двумя или тремя призрачными айсбергами, а над ними узкая полоса света «ледяного отблеска», похожая на длинный низкий зимний закат солнца или светло-серебристое двустороннее лезвие меча викингов.

Затем, выйдя из тумана и шторма, мы встретили подернутое рябью сапфирное, золотое море с великолепным, покрытым барашками небом над ним, а здесь и там плыли айсберги, переливающиеся голубым и розовым в горизонтальных лучах полуночного солнца.

Шестого июня «Орел» оставил меня в Годхавне[22] и отправился к северу на китовый промысел. Здесь я был вынужден ждать две недели, пока бухта Диско не очистится ото льда. В течение этих двух недель погода была весьма неустойчива. Дождь, снег, туман, ветер, тишина, тропическое солнечное сияние и холод – все сыграли свои роли в эти капризные часы. Растения цвели вдоль снежных сугробов, овсянки пели на скалах, над морем оживленно летали чайки, морские ласточки и утки, и воздух был наполнен шумом бегущей воды, в то время как вечный ледяной покров острова смотрел вниз с вершин утесов.

Свадьба, крещение, посещение «магазина» с его богатствами полярных сокровищ – мехами и моржовой костью, и долгие прогулки по утесам и ледяному покрову острова занимали мое время, пока я, наконец, не отправился в Ритенбанк, находящийся у вершины бухты, на небольшом парусном вельботе, со смешанным экипажем: Нейльс – чернобородый, сероглазый; Петер – желтоволосый, голубоглазый; Иккиас, Йохан и Даниель, а также, в качестве лоцмана и переводчика, Фредерик, бывший одним из погонщиков собак английской экспедиции 1875 и 1877 гг.

Моей целью, в общем, было достичь края внутреннего льда, как можно ближе к северо-восточному краяю бухты Диско (мне бы хотелось у основания полуострова Нурсоак) и затем отправиться к горе Петермана на восточном берегу. Но по различным причинам я был вынужден изменить свои планы.

Мое санное снаряжение было идеально легким и совершенным, оно изготавливалось под моим личным наблюдением, и я не собирался использовать собак. Главными компонентами снаряжения были: двое саней длиной девять футов и шириной тринадцать дюймов и весивших вместе с упряжью по двадцать три фунта каждые, сделанные из орешника, стали и кожи по модифицированному образцу саней, применявшихся в заливе Гудзона; маленькие закрытые спиртовые горелки, девятифутовые ясеневые альпенштоки со стальным наконечником на одном конце и долотом на другом, снегоступы, лыжи и так называемые «снего-коньки».

Съестные припасы состояли из чая, сахара, сгущенного молока, сухого хлеба, пеммикана[23], брусничного варенья, сушеного гороха, либиховского бульона и смеси из мяса, бисквитов и сушеного картофеля; все это было помещено в двухфунтовые кружки фирмы «Ричард и Роббинс» из Дувра в Делавэре. 23 июня я оставил Ритенбанк; со мной были мой друг Христиан Майгор помощник губернатора Ритенбанка, и восемь туземцев на умиаке[24] и двух вспомогательных каяках. В полночь мы обогнули южную оконечность острова Арвепринс в бухте Диско и направились мимо выхода из пролива Икаресак ко входу во фьорд Пакитсок. Над нами висели тяжелые и сырые облака, а впереди каждый выступ темных гор и нижняя сторона темного, облачного навеса над ними были залиты бледным, холодным сиянием внутреннего льда.

Войдя в узкий, окруженный скалами фьорд, мы остановились. На следующий день мы пошли вверх по фьорду через узкий каньон, отделяющий верхний фьорд от нижнего, который туземцы считают проходимым только во время прилива определенной высоты. Одна стена каньона сверкала от ярко-желтого солнечного света, лившегося через западный вход, другая лежала в глубокой пурпуровой тени; между ними протекал бурный темно-зеленый поток; за каньоном блестел голубым светом верхний фьорд, известный под названием Иллартлек, а вершины внутренних гор окрасились в матовый желтый цвет. Позади каньона фьорд расширялся в большое озеро, через несколько миль снова сужающееся. Выше этого места вода была светло-зеленого цвета и быстро делалась мельче, светлее и свежее.

В шесть часов утра 25 июня мы пристали к берегу в верхней части фьорда. В течение суток я исследовал горную плотину высотой около 2500 футов, которая сдерживает внутренний лед, и нашел проходимый путь на поверхность ледяного покрова. Утром 28-го числа наши вещи уже были у подножия льда на 2500 футов выше уровня моря, и утром 29-го наши двое саней, «Свитхёрт» и «Принцесса Тира» (эти сани были названы в честь самой юной датской принцессы), лежали со своим грузом на обращенном к земле краю ледяного покрова, на 1956 футов выше моря. Мы легли с подветренной стороны саней, но ветер и ослепительное солнце не позволяли нам уснуть. Массы черных скал за краем внутреннего льда дрожали в ослепительном блеске, голубой фьорд далеко под нами в одних местах сверкал раскаленным блеском, в других же был стального цвета, словно замерзший, а позади гор лежала голубая бухта Диско.



В 8 часов утра, когда снег затвердел, Майгор и я отправились на восток к ледяному покрову. Когда мы уходили, голубизна бухты Диско местами была испещрена жемчужно-белым туманом, который вливался через теснины, скользил с гор у входа во фьорды и сползал по их восточным откосам перистыми волнами серебристого цвета. Немного позже масса черных облаков закрыла солнце, и в полночь туман затянул местность позади нас. В час утра он дошел до нас; скорость, с которой он покрыл все и окутал нас серым покровом, была просто поразительной. Мы продвигались вперед, пока туман не сменился изморозью, и не поднялся ветер, и тогда я остановился на высоте трех тысяч футов над морем. Перевернув сани набок и положив наши прорезиненные подушки и одеяла с подветренной стороны, мы легли. В это время ветер стал штормовым, и изморозь, ставшая настоящим снегом, неслась непрерывным потоком над санями.

Мы лежали за санями, которые вскоре замело снегом вместе с нами, до вечера второго дня, когда постоянное завывание шторма перешло в перемежающиеся порывы. Мы вылезли и увидели позади и ниже нас плотные массы облаков, черных снизу и темно-свинцового цвета сверху, несущихся к северу буквально над поверхностью земли. Сама земля, покрытая на возвышенностях свежевыпавшим снегом, в других местах была черна, как ночь, а фьорд словно превратился в чернильный пруд. Впереди бледный, какой-то сверхъестественный свет стелился почти до зенита, и по всем направлениям лежал мертвый, молчаливый внутренний лед, сметаемый бешеными снежными буранами, со своими неровностями, сглаженными светом без теней.

Так как в шесть часов вечера облака с каждым мгновением становились все чернее и чернее, и все указывало на то, что шторм продолжается, то я решил взять инструменты, вернуться к палатке и ждать более благоприятной погоды. На уровне края ледяного языка начал падать вместо снега дождь, и края расщелин и голубые возвышенности напоминали покрытую маслом сталь и оказались совершенно непроходимы. Нам ничего не оставалось, как вскарабкаться на гребень горной плотины и спуститься вниз с утесов в долину. Здесь мы перешли вброд ледниковую реку и в полночь добрались до палатки; дождь лил как из ведра, ветер дул вниз по долине, угрожая каждую минуту снести палатку, и ледниковая река превратилась в ревущий поток. Поистине, внутренний лед послал нам свой нам свирепый привет, но мы не отступали.

На четвертый день, 5 июля, после полудня, показались участки голубого неба, и мы снова взобрались на ледяные утесы, нашли сани, откопали их и снова отправились на восток.

К северу и востоку от нас поверхность льда была выше, и наросты, по-видимому, длиннее и более плоские, чем те, которые мы уже прошли. На юго-востоке располагался большой ветвистый бассейн ледника Якобсхавн, простирающийся к востоку вглубь внутреннего льда, подобно большому заливу, и выше, сквозь центр его, словно волны спокойного моря, проступали шероховатые линии самого ледника. Незадолго до отправления, я ходил около саней без лыж и альпенштока и провалился в узкую расщелину; я повис на мгновение, удержавшись на раскинутых руках, прежде чем выкарабкаться, а обломки предательской снежной арки скатывались вниз в лазурную глубину до тех пор, пока вызванное ими эхо не стало похоже на бой серебряных курантов. Наши снегоступы страховали от повторения подобной неприятности во время перехода через сеть трещин, распространившихся к востоку от нашего лагеря. По мере движения вперед они исчезали, и в холоде раннего утра вся поверхность стала твердой, сплошной коркой, очень удобной для передвижения.

Два или три маленьких углубления, которые оказались на нашем пути, были достаточно замерзшими, чтобы выдержать нас, когда мы быстро проходили их, наполовину идя, наполовину скользя на лыжах. Переходя одно из них, Майгор оказался слишком близко за мной; лед, треснувший и ослабевший под моим весом, сломался, и «Принцесса Тира» оказалась в воде глубиной около 5 футов; ценой огромных усилий нам удалось вытащить ее. Это событие заставило нас остановиться в углублении на высоте 3300 футов над морем; мы легли с подветренной стороны саней и проспали несколько часов, после чего провели весь день, просушивая нашу обувь и спальные принадлежности Майгора, намокшие и одеревеневшие на морозе.

Как только солнце склонилось к северо-западу, и снег достаточно затвердел, чтобы выдержать наши сани, мы подвязали снегоступы и снова тронулись в путь. Вскоре мы достигли длинного узкого озера, простирающегося поперек нашего пути влево и еще недостаточно замерзшего, чтобы выдержать нас. Обход этого озера стоил нам двух лишних миль, но и затем мы были вынуждены идти по каше из насыщенного водой снега, которая окружала озеро по обеим его сторонам.

Вскоре после полуночи снежная поверхность сделалась твердой и грубозернистой, с небольшими отдельными участками снега, похожего по чистоте и белизне на мрамор – последствиями последнего шторма.

Позже мы встречали места, покрытые блестящим снегом такой твердости, что даже гвозди нашей обуви и стальные подрезы саней едва оставляли след. Свирепый утренний ветер заставил нас остановиться на высоте 4100 футов над уровнем моря. Вся поверхность внутреннего льда, насколько мы могли видеть, сверкала и блестела в утреннем солнце с ослепительной яркостью, которую просто невозможно описать.

Мы помнили по прошлой остановке, что невозможно спать при сильном блеске солнца и под порывами ветра, и с помощью имевшихся у нас материалов построили грубую хижину, вырезая снежные камни длинной, узкой пилой и складывая низкую стену вокруг трех сторон прямоугольника, на которой разостлали прорезиненные одеяла и прикрыли их санями.

В течение следующих десяти дней мы шли, преодолевая различные испытания, вперед, чаще против ветра. Иногда далеко вверху, в синеве, висели неподвижно очень нежные на вид перистые облака, а то над горизонтом снова появлялись черные кучевые полосы туч. Раз или два мы были окружены густым туманом, покрывавшим все тонкими, молочно-белыми кристаллами льда, и во время одного перехода яркий паргелий раскрасил северо-восточную часть неба радужными красками и вызвал ответные вспышки света на блестящем снежном поле.

После того как мы достигли высоты 6000 футов, температура упала до 10° и 8,5 °F.

Когда мы снова тронулись в путь 15-го числа, ветер переменился на северо-восточный и со снегом. Мы шли против него в наглазниках, тащили сани, нагнув головы, держали путь по ветру, но наши сани постоянно проваливались, а снегоступы забивались снегом, и это вынудило нас остановиться и ждать окончания бури на высоте 7525 футов. Слишком утомленные и полусонные от нашей борьбы с бурей, чтобы заняться строительством хижины, даже если бы мягкий снег и позволил сделать это, мы легли у наших саней и заснули.

Когда я проснулся, то увидел, что нас занесло снегом; мы пролежали здесь 48 часов, в то время как ветер и метель скользили по засыпавшему нас снегу с непрерывным угрюмым ревом. Затем, во время затишья, мы выбрались наружу и вырыли неглубокую яму, накрыли ее прорезиненным одеялом, откопали наши сани и мешки, нагрузили одеяла санями, просунули под них свои мешки и забрались сами в это импровизированное укрытие.

Около пяти часов утра, в понедельник 19-го, узкая лента голубого кристаллического цвета появилась среди облаков на юго-востоке и расширялась и увеличивалась до тех пор, пока не достигла солнца. Затем наступил день, теплый, ясный, почти спокойный, давший мне возможность сделать наблюдения и высушить всю нашу одежду. Наш лагерь, на высоте 7525 футов над морем, на расстоянии сотни миль от края внутреннего льда, находился в мелком бассейне, заполненном снегом, выпавшим до последней бури, плотным, как зернистый сахар, глубиной, насколько мне позволял измерить мой альпеншток, около 6 футов.

У нас оставалось провизии на шесть дней, и так как я не знал точно, что произошло в нижней части внутреннего льда во время нашего отсутствия, то решил вернуться. Мы связали «Свитхёрт» и «Принцессу Тиру» вместе и сделали крепкий и гибкий, насколько это возможно, маленький плот. Черный парус, желтые перекладины и боковины, красный развевающийся вымпел и блестящая жесть груза – все это выглядело очень контрастно на фоне бескрайних белых просторов внутреннего льда.

Поздним вечером 19-го числа мы отправились обратно под безоблачным небом. Наш путь время от времени сопровождался интересным явлением: мы замечали, как опускались большие участки снега, и это сопровождалось характерными приглушенными звуками, которые с шумом расходились под ледяной коркой по всем направлениям, пока не замирали окончательно; это было похоже на то, когда кто-либо катается ранней весной по свежезамерзшему озеру. Над нами было абсолютно чистое голубое небо, с одной стороны красное солнце, с другой – желтая луна, а равнина, по которой мы шли, была подернута бриллиантовой пылью. В полночь северное небо было похоже на море малинового света, а снег погружался в изящные оттенки розового.



Весь следующий день дул восточный ветер, и сани весело шли по ветру, не требуя дополнительных усилий с нашей стороны – нам оставалось только править ими и удерживать в нужном направлении.

Пока мы шли, небо и снег снова дарили нам свой фантастический блеск. Не было видно ни облачка, только на большой высоте плыли два или три хрупких перистых облака.

Снежная пыль, поднятая нашими лыжами, быстро вилась перед нами двумя длинными волнистыми линиями бледно-розового цвета, кружась и волнуясь, словно это духи льда устроили свою неведомую игру.

Когда мы остановились, ветер за санями дул со страшной силой. Приделав к плоту руль (топор, привязанный к концу лыжи), мы легли около саней. Когда желтое солнце снова дошло до северного горизонта, Майгор и я встали, заняли свои места на санях и начали путешествие, подобного которому, насколько я знаю, не было в полярной работе. С полуночи до 5 часов утра мы шли вперед, быстро взбираясь на возвышенности и так же быстро спускаясь вниз. Руль действовал великолепно. Затем поперек нашей дороги появилась группа больших, покрытых снегом расщелин, и земля (это были полуостров Нурсоак и бухта Диско), темная и полускрытая туманом, с поразительной быстротой выступила из-за белой завесы под нами. Некоторые из расщелин, самые крупные, какие нам довелось увидеть, были около 50 футов шириной; все их скопление растянулось на примерно полмили в поперечнике.

Над расщелинами нависали снежные арки, хотя местами эти арки обвалились. Снежные арки были, по-видимому, достаточно крепкими, и мы направили сани на них и, придерживаясь за боковины плота, пролетали по ним. Края всех этих громадных трещин были окаймлены нависшими снежными языками, что не позволяло приблизиться к ним, чтобы измерить и посмотреть, насколько глубоко они уходят вниз. Мы могли только бросать поспешные взгляды на эти арки, проносясь по ним, и видели, что их растрескавшиеся голубые стены, обвешанные гигантскими сосульками и покрытые фантастическими ледяными рисунками, спускались до глубины темно-голубой ночи.

Участок за расщелинами позволил нам спускаться очень быстро, и мы, вскочив на сани, продолжили стремительный бег. Ветер, натянувший парус с такой силой, что грозил сорвать его с мачты, и быстрый спуск увлекали нас вниз с захватывающей дух быстротой. Наш плот скользил по снегу, легко и изящно подымаясь и опускаясь на каждой неровности.

Мы не скоро забудем тот славный бег по ледяным склонам, в хрустящем воздухе, при розовом свете полярного летнего утра. Примерно за час мы достигли области, где каждое углубление представляло собой голубое озеро, часто скрытое ледяными холмами. Мы были вынуждены спустить наш парус, сойти с плота и идти до тех пор, пока на нашем пути не оказалось огромный участок мокрого снега. Всего за это время мы спустились на 2125 футов. Снег у того места, где мы остановились, был насыщен водой, и ветер грозил снести нас в это снежное болото. Здесь мы оставались до полуночи, ожидая, пока поверхность промерзнет достаточно, чтобы выдержать нас. Однако уже на расстоянии пятидесяти ярдов от лагеря мы провалились по колено, и наши снегоступы оказались полностью забиты мокрым снегом.

По счастью, глубина этой снежной каши нигде не превышала трех футов и, перейдя вброд ручеек, протекавший в центре участка, мы наконец выбрались на сухой снег и, очистив сани от налипшего снега и льда, принялись бежать, чтобы восстановить кровообращение в ногах. В течение нескольких часов полузамерзшие снежно-ледяные болота чередовались с твердым голубым льдом, покрытым промоинами. Затем все изменилось: мокрый снег и озера исчезли, и поверхность, по которой мы шли, представляла собой белый зернистый лед, исчерченный по всем направлениям бороздами от 1 до 4 футов глубиной и от 2 до 10 футов шириной, с небольшим ручейком в глубине каждой.

Вершины почти всех ледяных холмов были испещрены расщелинами, где-то больше, где-то меньше, и одна из них, покрытая легкой, снежной аркой, чуть было не стоила жизни моему другу. Мы толкали сани, как обычно, до тех пор, пока их концы не оказывались на противоположных краях расщелины. Я перескочил через нее, чтобы подтянуть наш санный плот, в то время как Майгор его толкал. К несчастью, прыгая за мной, он поскользнулся, наступил на снежную арку, подавшуюся под ним, и провалился в расщелину, цепляясь за заднюю часть саней, передок которых резко рванул вверх, едва не вырвавшись из моих рук. На мгновение сани повисли, качаясь на краю пропасти, и жизнь человека зависела от того, упадут они или нет. Мне все-таки удалось удержать их, и голова Майгора появилась из расщелины; сани медленно наклонялись, и Майгор бледный, но улыбающийся, выбрался на лед.

Чуть поодаль от того места неприятное, хотя и неопасное приключение ждало уже меня: когда я спускался в ледниковый ручей глубиной по колено, чтобы перетащить «Свитхёрт» и «Принцессу Тиру» через него, поток сбил меня с ног, я оказался в глубокой впадине ниже этого места, а затем поток с головокружительной быстротой увлек меня вдоль своих полированных краев. Моя беспомощность в борьбе с этим потоком, едва более шести футов шириной и пяти футов глубиной, буквально взбесила меня, и как только на отмели появилось место, где можно было упереться заостренным концом моих снегоступов, я вскарабкался на крутой берег и побежал на помощь Майгору, который с трудом удерживал полупогруженные сани, борясь с течением потока.

По мере приближения к земле количество борозд и расщелин увеличивалось. Солнце, поднявшееся после своего короткого пребывания за горизонтом, блеском утра заставило нас забыть обо всем. Разнообразие глубоких богатых красок среди темных гор под нами было просто удивительным; мы увидели пробивающийся сквозь массивные проходы темный голубой цвет фьордов Пакитсок и Кангендлюарсарсок и за ними пролив Икаресак. Позади нас желтое солнце выплывало из моря света над голубовато-стальной линией замерзшего горизонта. Достигнув края ледяного языка, мы прикрепили сани и, привязав инструменты на спину, спустились по леднику.

На первый взгляд все выглядело точно также, как и три недели назад, но эти три недели полярного лета превратили каждый дюйм поверхности в твердый, блестящий, маслянистый голубой лед, и поверхность стала резче, глубже, более угловатой и сильнее выраженной, как на гравюре, которая дольше, чем обычно, была подвержена действию кислоты. Борозды, настолько широкие, что по ним, с любой стороны, спокойно проходили человек и сани, теперь выглядеди словно в десятки раз увеличенное лезвие ножа. Расщелины, через которые мы перескакивали, стали непроходимыми пропастями. Спускаясь по долине, мы находили новые скопления цветов, появившиеся за время нашего отсутствия. Местами дерн был покрыт пурпурными цветами, повсюду в изобилии росли нежные голубые колокольчики. Жара в долине, даже в этот ранний час, тяготила нас, привыкших к атмосфере внутреннего льда, и когда мы добрались до палатки, почти всю свою одежду, за исключением обуви, я нес на спине.

Два дня спустя, когда мои воспаленные глаза и потрескавшееся и покрытое волдырями лицо пришли в более-менее нормальное состояние, мы перетащили сани через горы, спустили их к палатке на себе и вернулись в Ритенбанк. Здесь, к большому моему сожалению, я был вынужден расстаться с моим рыжебородым, голубоглазым другом Майгором и отправился один к леднику Тоссукатек у основания полуострова Нурсоак.

Переезд в небольшой лодке от Ритенбанка до Кекертака. где я набрал экипаж и нанял умиак для путешествия вверх по фьорду, прошел без особых приключений, за исключением одной ночи, проведенной во время ливня на черном мысе Ниакарнак в ожидании, когда быстро проносящиеся мимо айсберги и поля льда дадут нам возможность переехать через фьорд. Черные скалы, дождь, весело стучавший по моему прорезиненному одеялу, словно по железной крыше, и сама местность укрытая траурным облачным навесом с несущимися по нему разорванными вуалями дождя, представляли собой первозданно-дикую картину, подобной которой я до этого никогда не видел.

От Кекертака я отправился к фьорду Тоссукатек в умиаке с командой широкоплечих, краснощеких, белозубых молодцов – лучших представителей из всех встречавшихся мне эскимосов. На мой неопытный взгляд фьорд казался совершенно непроходимым. От одного берега до другого он был буквально заполонен громадными плоскими айсбергами; в узких проходах и извилистых полыньях между ними, по-видимому, теснились обломки айсбергов и поля плавающего льда. Но мои лоцманы в каяках, казалось, инстинктивно знали, где был проход, и на второй день мы без приключений добрались до вершины фьорда.

Это путешествие вдоль длинного, узкого истока такого громадного и подвижного ледника, как Тоссукатек, было преисполнено неописуемого величия. Воздух постоянно сотрясался от ударов, разнообразных по силе – от щелканья пистона до канонады тяжелой артиллерии; буквально ежесекундно до нас долетали отраженные раскаты, словно где-то бушевала гроза, и волны, вызванные разламывающимися айсбергами, заставляли весь этот величественный ледяной флот качаться, вздыматься и разбиваться с беспрестанным шумом о скалы.

Ледник, когда я увидел его в первый раз, простерся поперек вершины фьорда, подобно гигантской розовой плотине, а над ним вздымался голубой величественный внутренний лед.

Поздним вечером 3 августа, как только солнце опустилось за северные горы, я выбрался из своей маленькой палатки, разбитой у самого края ледяного покрова, и в одиночку отправился на разведку «большого льда» через основание полуострова Нурсоак. Три дня спустя я вернулся, пройдя по льду до края ледника Карриак около 25 миль к северу, где буквально на несколько мгновений остановился, чтобы полюбоваться величественным бассейном большого ледника, который представлял собой хаотическое нагромождение льда. Затем подул юго-восточный ветер, который пронес через великолепные, испещренные ледяными горами голубые воды фьорда Оменак черные облака. Они нависли над Нурсоаком, скрыли снежные вершины Окайтсорталика и Майоркарсуатсиака и их «коллег» и подернули пространство вокруг меня вуалью падающего снега и дождя.

Затем, пробиваясь сквозь бурю, я вернулся по своим следам к палатке. Эта уединенная прогулка в молчании, унынии и бесконечной шири «большого льда» произвела на меня огромное впечатление.

Вернувшись в Кекертак, я взобрался на извилистый пик Найат на северной стороне фьорда, откуда открывается великолепный вид на всю северо-восточную часть бухты Диско. Перед глазами наблюдателя, находящегося на пике Найат, расстилается, словно на карте, весь фьорд Тоссукатек со своими разветвлениями в проливе Икаресак и с громадным ледником у его вершины, и, по-видимому, ровный горизонт простирается от северо-востока к юго-западу. Из Кекертака я отправился к знаменитым, богатым ископаемым материалом пластам Атанекердлюк. Здесь я нашел остатки деревьев, черные окаменелости, четко демонстрирующие строение древесины и коры. Куски песчаника хорошо раскалывались на пластинки, между которыми были видны ясные, резкие отпечатки больших, с неровными углами, листьев; каждая мельчайшая прожилка и тонкая зазубрина краев были видны так же четко, как линии гравюры на стали; встречались и длинные, узкие, сужающиеся к концам листья, и великолепные перистые папоротники.

У тех, кто может по достоинству оценить удивительную историю этих отпечатков листьев, не исследованных еще под микроскопом специалистами, эти ископаемые вызывают странное впечатление. Как будто держишь в руках только что разрезанные, серые страницы книги, отпечатанной бесконечное число веков тому назад, со свежими, зелеными листьями, рассыпанными по ней, которые кажутся знакомыми нам и напоминают листья бука, магнолии и дуба, какие мы можем видеть в июне на залитых солнцем окраинах какого-нибудь из наших лесов; однако, взглянув поверх страницы, мы видим внизу под собой скопление громадных айсбергов и, за узким проливом, вечный ледяной купол острова Диско, венчающий утесы и разбросавший по их бокам ледяные рукава. Я спустился вниз, и меня не покидало странное фантастическое чувство, что если я сейчас вернусь и взгляну на ущелья, то увижу лиственный лес, шелестящий и сверкающий в солнечным свете. Однако все это составляет только часть этого края поразительных контрастов; этого края полуночного солнца и полуденной ночи, тропического неба и вечного снега, гор, полускрытых вечными ледяными покровами, но еще наполненных жаром древних вулканических огней.

От Атанекердлюка я отправился в Кекертак, оттуда в Ритенбанк, затем снова на неповоротливом парусном вельботе в Годхавн, куда за мной 6 сентября пришел «Орел».

Из Годхавна «Орел» отправился прямо на запад, через залив Баффина, пройдя сквозь участки скоплений обломков «срединного» льда, и бросил якорь вблизи острова Агнесмонумент, к северу от реки Клайд. Низкий берег и лежащие позади него горы были практически полностью укрыты снегом; сплошное ледяное подножие скрывало берег. Новый лед намерзает быстро, и уже утром он оттеснил нас, и «Орел» пошел к северу и бросил якорь в бухте Проворства. Этот известный китобоям, но не нанесенный на карту проход, находится к северу от мыса Каргенхольм, в группе совершенно не исследованных островов и глубоких фьордов. Окрестности гавани, очертания которых проступали сквозь густой снег, и гонимые ветром облака создавали впечатление первозданной природы; в глубине гавани виднелись остроконечные, разбросанные то тут, то там горы.

Черные, вертикальные скалы их вершин резко и очень рельефно выделялись на белом фоне. Девять дней простояли мы здесь, среди практически беспрестанного снежного шторма. Затем 20-го числа на рассвете Джекман направил «Орла» против задувающей с северо-востока метели и пошел назад к фьорду Эглингтон. Земля с подветренной стороны постепенно вышла из облаков, и показался мыс Адер, позади которого к северу был хорошо заметен конический пик. Пики на северо-западе от него также были скорее конической формы. Далее на мрачном заднем плане рельефно вырисовывался пролив Скотта; его вертикальные стены были далеко видны среди гор, уходящих вглубь земли. Если смотреть на остров Скотта у входа в гавань, то он напоминает гигантскую крепость с вертикальными стенами 1500 футов высотой, гладкими и ровными, словно они были выложены каменщиками.

Достигнув Эглинтона, мы направились к бухте Равенскрег, на южной его стороне. Берег здесь представляет собой ровную скалу, без гальки и песка вдоль ее сглаженного волной берега. В гавани уже находились три китобойных судна: «Эскимос», «Деятельный» и «Нева Зембла»; при наступлении ночи свой якорь здесь бросил и «Орел».

Бухта Равенскрег одна из самых удобных на всем этом берегу. Узкий, глубокий проход врезается на несколько миль в землю. На следующий день пришла «Терра Нова»; китобои стояли здесь следующие десять дней, ежедневно посылая шлюпки на поиски китов. Иногда до тридцати шлюпок сновали туда-сюда, и тогда фьорд выглядел очень оживленно. Если ветер был благоприятным, суда сами ходили под парусами (китобои никогда не пользуются винтами, находясь вблизи китов) и плавали возле устья фьорда. Во время вылазок на берег члены экипажей этих кораблей убили до десятка медведей. Однажды шлюпки «Орла» также пришли со шкурами двух медведей, убитых острогами в воде. Экипажи трех лодок боролись вместе, чтобы не позволить одному из этих могучих животных забраться в лодку и отомстить за предательский удар сталью.

В последний день сентября мы отправились к острову Бьют на южной стороне Клайда. Берег от Эглинтона до Клайда похож на длинное глубокое ущелье. В полдень следующего дня мы подошли к Катерхеду (на картах китобойных кораблей он обозначен как мыс Рейпера). Здесь мы увидели корабли, это были «Полынья», «Эскимос» и «Терра Нова», а затем шли вдоль берега от Катерхеда до мыса Катер десять дней. В течение этого времени снег шел почти беспрерывно, и молодой лед образовывался с подветренной стороны выступающих мест или около старого льда, где была тихая вода. Однажды утром барометр быстро упал, а после обеда перестал идти снег, после чего с юго-востока на нас обрушился ужасный шторм.

Абсолютный штиль, спокойное море – и вдруг практически бесшумно появляются высокие тяжелые волны, до этого подымавшие и опускавшие, словно пробки, огромные айсберги. Затем волны бросали огромные куски льда на юго-восточную отмель Катерхеда и разбивали их о скалы, и все это действо сопровождалось грохотом, вздымающейся пеной и раздробленным на мелкие кусочки и разлетающимся во все стороны льдом. На закате ярко-голубые стальные западные горы стояли среди пылающего неба и моря, затем появились бриллиантовые россыпи звезд; Млечный Путь соперничал по яркости с зарей, и бешеный ветер дул сквозь утесы. Нас задел край полярного урагана, несущегося по проливу.

8 октября я в первый раз увидел кита; он был и первым, увиденным с борта «Орла» в это лето. Громадное черное животное играло в небольшой полынье среди паковых льдов вблизи горы; когда кит падал головой вниз, его хвост и без малого половина тела выделялись на фоне гор; в этот момент было видно, что хвост, взбивающий тучи морской пены, находится на уровне грот-реи. Порезвившись несколько минут, кит ушел куда-то на юг. У Катерхеда к нам на борт поднялись несколько туземцев. Одно семейство – вдова, старший и младший сыновья, и дочь с ребенком, – показалось вполне опрятным и смышленым. У старой дамы были татуировки в виде линий, изгибающихся от переносицы вверх над глазами и от ноздрей через щеки к ушам.

У дочери было веселое и даже миловидное лицо, с темно-карими глазами и румянцем на щеках. На ногах у нее были особые длинные сапоги из тюленьей кожи – каммингсы, с громадными карманами с наружной стороны. То, как они выглядели над коленями, напомнило мне шаровары турчанок. Ребенок был полностью, за исключением лица и рук, завернут в пятнистую шкуру, и когда его вытащили для кормления, он был похож на цыпленка, только что вылупившегося из скорлупы. Сыновья были крупными, широколицыми парнями, взгляд которых говорил об их сообразительности.

Утром 10-го числа мы обнаружили, что у всех кораблей по ватерлинии намерз тяжелый пояс льда. В полдень «Орел» снова отправился на юг. В полночь мы вошли в лед к северу от мыса Хупера, и на следующий день я и Джекман застрелили трех медведей. Надо сказать, что такая охота сама по себе не опасна для охотника, однако есть определенный азарт в том, чтобы пробиваться сквозь лед и, догоняя громадную дичь, править китобойным судном, словно крепкой лошадью на охоте. Лед был достаточно плотным, так что «Орел» едва плыл вровень с медведями, судно, содрогаясь от ударов ледяных полей, дрожало, медведи же прыгали с одной льдины на другую, скрывались среди ледяных холмов и бросались в широкие полыньи, так что мы без толку потратили несколько патронов, прежде чем попали в одного из них.

Трудно было сказать, удачен выстрел или нет, так как даже при незначительном ранении животное с ревом хваталось за рану. Один из медведей, получивший, когда он пустился бежать, пулю в заднюю лапу из моего винчестера, схватился за рану, дважды лягнул лапой и задвигался еще быстрее, затем капитан прострелил ему вторую лапу; после этого мы несколько раз промахнулись, и он бросился в воду. В этот момент я пустил ему пулю в голову, зверь зашатался, и когда он пытался выбраться на лед, вторая пуля, попавшая в основание черепа, окончательно свалила его на землю. Это был старый медведь, без единого грамма лишнего жира, с великолепной головой и зубами. Его мощнейшим лапам позавидовал бы любой профессиональный борец.

13-го числа, после полудня, «Орел» прошел по краю паковых льдов и вошел в темные, с рябью на поверхности, свободные ото льда воды пролива, около мыса Вальсингам.

На следующий день после полудня нас настиг полярный ураган; поначалу снег падал ровными слоями на палубу, а затем с невероятной быстротой поднялись огромные волны. Мы работали до тех пор, пока все китоловные приспособления не были переправлены из шлюпок в трюм, вместе со всем, что невозможно было зафиксировать на палубе; сами вельботы были привязаны двойными канатами, люки закрыты, и паруса были закреплены еще сильнее; затем весь экипаж подтянул якорь, сразу три матроса с трудом повернули штурвал, и старое судно встало носом к урагану. Цепляясь за подветренную сторону около мостика, совершенно засыпанные, за исключением глаз, снегом, я и Джекман стояли, наблюдая за бешеными волнами, которые догоняли нас, появляясь из ослепляющей метели. В течение нескольких мгновений ничего невозможно было расслышать. Затем зеленое чудовище подбросило корму «Орла» высоко в воздух, пронеслось над гакабортом, прорвалось сквозь трубу винтового двигателя и с шумом ушло дальше. «Вперед!» – прозвучал сигнал в машинное отделение: штурвал сделал оборот, двинулся руль, и, подстегиваемый винтом, парусами и рулем, «Орел» закрутился как волчок, взобрался на второе серо-зеленое чудовище, прошел через его вершину и спустился с другой стороны.

На носу отдали парус, с таким грохотом, словно это был выстрел из пушки, и с парусами, которые были натянуты шкотами так, что стали похожими на косые, расправленные наполовину крылья летающего тезки нашего корабля, «Орел» накренился и лег на воду. Вскоре с подветренной стороны смыло шлюпки, шлюпбалки и пиллерсы; затем жестокая волна разбила наветренные укрепления, вода оказалась в кают-компании, и все в ней поплыло. Незадолго до наступления темноты вахтенный пронзительно закричал: «Лед!» и в тот же миг перед носом судна показалась покачивающаяся громадная голубая, лишь немного выступающая над поверхностью воды, масса льда. Когда «Орел» нырнул на нее, с мостика казалось, что его утлегарь находился от льда на расстоянии одного фута, затем ледяная глыба покачнулась и ушла в сторону. На мгновение подброшенная на вершину волны, она качалась высоко над кормой, проходя мимо нее. Кипящий водоворот и голубоватый блеск под кормой «Орла» показал место, где она погрузилась в воду.

Затем наступила абсолютно темная ночь, и мы вошли в пролив. В полночь снег прекратился, луна ярко засияла, и «Орел» легко шел по стихающим волнам. Ближе к утру мы подошли к американской китобойной базе в проливе Камберленд, где стояли на якоре около шестнадцати дней. 1 ноября мы подняли якорь и в течение суток прокладывали свой путь через плотный молодой лед. Крепкое старое судно, дрожащее от киля до клотика, шло через плотный, быстро замерзающий паковый лед, чтобы не попасть в «зимнее заключение». Эта борьба со льдом разительно отличалась от июньской во время нашего пути в Гренландию. Тогда это была быстрая работа сильного и искусного борца, который не знает проблем, теперь же это было натужное усилие гиганта, пытающегося справиться с тяжестью, которую он едва может сдвинуть.

Два дня мы провели под защитой залива Фильда и затем снова направились на юг. Всю ночь с машиной, работающей на всех парах, с черными на фоне южного месяца парусами, с такими же черными, покачивающимися среди звезд мачтами, «Орел» шел на юг мимо пролива Гудзона под ярким занавесом фантастического в своем великолепии сияния.

Сначала северное сияние простиралось с севера на юг, поперек пролива, в виде блестящей, белой, волнующейся занавеси, край которой, казалось, касался вершин мачт. Затем занавесь исчезла, и с севера судно осветилось волнообразными потоками бледного, размытого света; они, сформировавшись в волнистые складки, двигались и дрожали в воздухе, увеличивались и исчезали, отделялись и сходились вместе, удивительным образом напоминая то, как открывается и закрывается японский веер, и наконец, словно испуганные каким-то недружелюбным вихрем так, что каждая складка стала излучать золотые, фиолетовые, зеленые и малиновые огни, они разделились на парящие фрагменты и растворились в светящихся слабым светом облаках.

После этого мы шли вдоль берега Лабрадора в течение недели неприятных ветров и бурь, нагнавших туман, снег и яростные серо-зеленые волны, изредка освещаемые на мгновение прорвавшимся лучом бледного ноябрьского солнца. 17 ноября «Орел» бросил якорь в гавани Сент-Джон, и мое первое полярное путешествие закончилось. Но бациллы «северной болезни», попавшие в мою кровь, и «полярная лихорадка» остались во мне навеки.


Цель и результаты разведки 1886 года

Цель.

Получить практические знания и оценить возможные трудности и состояние льда внутренней части Гренландии; опробовать некоторые методы и компоненты снаряжения; провести доступные научные наблюдения; проникнуть вглубь «внутреннего льда», насколько возможно дальше.

Результаты.

Достиг наивысшей, чем когда-либо ранее, точки «внутреннего льда».

Проник дальше, чем любой другой белый человек до сих пор.

Впервые достиг внутреннего плато вечной мерзлоты.

Определил главные особенности внутреннего льда от края до середины.

Получил ценные знания и практический опыт относительно условий ледяного покрова и необходимого снаряжения, а также полярного плавания, ознакомился с полярными берегами на значительном протяжении.

Появились идеи, очень ценные в будущем, относительно одометра, парусов и проч.

Сделаны следующие выводы:

Взойти на «внутренний лед» нужно в точке, находящейся как можно выше над уровнем моря, и там, где присутствие больших и быстротекущих ледников указывает на крутой подъем на лед вблизи берега.

Партия должна быть минимальной по численности, ее члены должны в совершенстве уметь пользоваться лыжами и снегоступами.

Поверхность «внутреннего льда» предоставляет отличную возможность добраться до восточного берега и, в случае, если ледяной покров простирается на то же расстояние, что и поверхность земли, то и до северной оконечности Гренландии.

Предлагаю следующие варианты пути;

«От основания полуострова Нурсоак до вершины фьорда Франца-Иосифа и обратно» (А) [25].

«От Китового пролива до северной оконечности Гренландии, то есть пересечь ледяной покров к восточному берегу. Этот путь будет ключом для решения гренландской проблемы» (В) [26].

«От бухты Диско до мыса Дана» (Д). [27]


СЕВЕРО-ГРЕНЛАНДСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ 1891–1892 гг.

Глава I. От Бруклина до бухты Мак-Кормика

Последние ящики и пакеты были, наконец, доставлены на мое маленькое судно. В 5 часов пополудни, 6 июня 1891 г., «Коршун» отчалил от пристани у Балтик-стрит в Бруклине и вышел в Ист-Ривер. Яркий солнечный свет освещал толпу друзей и зевак, прощавшхся с нами с пристани. Мы шли к северной Гренландии, и на каждом пароходе и каботажном судне на переполненной Ист-Ривер знали об этом. Нас приветствовали свистками – прощались с нами и желали счастливой дороги. Флаги, висевшие вдоль Ист-Ривер, приветствовали нас и говорили нам «до свидания». Целая армада огромных кораблей прошла мимо нас один за другим, приветствуя свистками; их палубы были усеяны пассажирами, которые махали нам платками. У Флашинга и возле других мест множество яхт приветствовали нас выстрелами из пушек. Пожелания счастливой дороги смолкли только тогда, когда нас скрыла ночь. Наш маленький мир, – все пространство под палубой было занято, и даже на самой палубе находилось мое снаряжение, – был, наконец, предоставлен самому себе.

Список пассажиров «Коршуна» состоял из шестнадцати человек. Семеро были членами Северо-гренландской экспедиции, девятеро же других составляли научную партию, посланную Академией естественных наук в Филадельфии с целью сопроводить меня до места моего назначения и провести научные исследования в соответствии с заданием во время пребывания там «Коршуна». Эта партия была известна под названием западно-гренландская экспедиция.

Численность моей партии была минимально необходимой для предполагаемой работы. Я думаю, что время больших полярных экспедиций прошло. Великая задача будущего, подобно многим делам прошлого, будет решена очень маленькими партиями[28]. Понимая, что каждый лишний человек – это элемент опасности и неудачи, я выбрал из сотен желающих разделить мою судьбу, письма которых я получал в течение нескольких месяцев, только пятерых. Все они были молоды и, помимо выдающихся физических данных, были людьми воспитанными и образованными. На мой взгляд, люди именно такого типа лучше всего подходят для того, чтобы с наименьшими неблагоприятными последствиями преодолевать трудности полярной зимы и проделать двух или трехмесячное путешествие на санях, когда разумное самообладание, присущее молодости умение приспосабливаться к окружающим условиям и энтузиазм перевешивают бездумную выносливость мышц, закаленных годами тренировки.

Моими помощниками стали: Фредерик А. Кук, врач и этнолог экспедиции, родом из Нью-Йорка, получивший степень в Колледже врачей и медиков и в Нью-йоркском университете. Он практиковал в Нью-Йорке в течение нескольких лет. Ему было 26 лет.

Лэнгдон Джибсон из Флашинга, мой орнитолог и главный охотник; крепкий, молодой охотник 26 лет, член Общества американских орнитологов. Он был членом экспедиции Брауна – Стэнтона, исследовавшей каньон Колорадо в 1889–1890 гг.

Эдвин Аструп из Христиании в Норвегии; крепкий юноша, только недавно приехавший в Соединенные Штаты. Сын командира королевской гвардии, он получил диплом первой степени коммерческого колледжа в Христиании и брал многочисленные призы в спорте, в особенности, в катании на коньках.

Джон М. Вергоев из Луисвилля, минералог и метеоролог. 25 лет, учился в одном из восточных университетов. Мистер Вергоев щедро содействовал решению финансовых проблем экспедиции.

Мэттью Хэнсон, мой слуга; смелый чернокожий парень, родом из Виргинии, 23 года. Его ум и преданность, выдающиеся отвага и выносливость, проявленные им в течение нескольких лет, проведенных со мной в различных экспедициях и в джунглях Никарагуа, убедили меня в том, что он очень ценный член партии.



Миссис Пири сопровождала партию. Здоровая, молодая, энергичная и полная восторженного интереса к делу, она не видела причины, почему она не сможет перенести условий и среды, в которых датские женщины проводят годы своей жизни. Я согласился с этим мнением и полагал, что во многих отношениях ее присутствие и помощь будут также содействовать ценным выводам экспедиции, как они были бесценны для меня во время подготовки. События доказали справедливость этого мнения.

Я был начальником обеих экспедиций, северо-гренландской и западно-гренландской, пока первая не расположилась на зимние квартиры в заливе Мак-Кормика. Западно-гренландская экспедиция затем начала свою отдельную работу под руководством известного геолога, профессора Анджело Гейльприна. С профессором Гейльприном были проф. Бенджамин Шарп, зоолог; проф. Дж. Ф. Холт, зоолог; доктор Уильям Хьюз, орнитолог; мистер Леви Менгель, энтомолог; доктор Уильям Бурк, ботаник; мистер Александр Кинили, журналист «Нью-Йорк Геральд»; доктор Роберт Кили, врач и мистер Фрейзер Ашхёрст.

Командиром «Коршуна», паровой шхуны водоизмещением 280 тонн, был покойный капитан Ричард Пайк, известный полярный шкипер и один из лучших мореплавателей среди льдов. Смерть его, весной 1893 г., повсюду вызвала сожаление. Командуя «Протеем», он доставил в 1881 г. экспедицию лейтенанта Грили в бухту Леди Франклин. При этом капитан Пайк совершил феноменально быстрый переход через пролив Смита до места, где был расположен лагерь лейтенанта Грили. Два года спустя капитан Пайк командовал «Протеем», когда лейтенант Гарлингтон попытался спасти Грили. После того, как судно было раздавлено льдом возле мыса Сабин, он отступил со своим экипажем проливом Мелвилла в Упернавик.

Под командованием капитана Пайка находился экипаж из 15 человек, вместе с нами – 31 человек, – всех этих людей нужно было разместить в очень тесном пространстве. «Коршун» был крепким судном, хорошо приспособленным для путешествий, способным развить скорость в семь узлов. Он был совершенно переполнен, и поэтому для моей партии были обустроены дополнительные каюты.

Вопросы снабжения пищевыми продуктами, одеждой и другой экипировкой и приборами для научных исследований были предметом моего пристального и продолжительного обдумывания, изучения опыта моих предшественников.

Мое снаряжение хоть и было одним из самых недорогих, которое когда-либо использовалось на «белом севере», однако в его подготовке было учтено все, что могло повлиять на удобство и общий успех экспедиции.

Съестные припасы, взятые нами, немного отличались от провизии последних полярных экспедиций. Припасы были рассчитаны на полтора года, чай, сахар и кофе – на два с половиной года. Я взял немного мяса, за исключением пеммикана, поскольку считал, что мы сможем без проблем добыть оленину в нужных нам количествах. Разнообразные сушеные овощи, мясная мука, пеммикан и плитки шоколада были специально приготовлены для моей экспедиции.

Я взял с собой лесоматериалов в расчете на дом площадью 240 квадратных футов. В моем распоряжении были два вельбота – «Мери Пири» и «Вера», специально построенных для экспедиции. Первый был назван по имени моей матери, которой я стольким обязан, а второй – в честь крепкого бота, 30 лет назад вернувшего доктора Кейна и его храбрых спутников друзьям и цивилизации, проплывшего мимо тех же скал и заливов, которые вскоре увидят новую «Веру».

Я взял двое новых саней, использованных мной для разведки внутреннего льда в 1881 г., и достаточный запас пиломатериалов, чтобы сделать новые.

Среди других важных предметов снаряжения следует отметить: индейские снегоступы и норвежские лыжи, мокасины, прорезиненные накладки для передвижения по льду, спиртовки и достаточное количество шерстяной одежды. Меховой одеждой и мясом экспедицию должна была снабжать местность вокруг моей главной квартиры.

Мой арсенал состоял из винчестеров 44-го калибра, магазинных винтовок 45-го калибра, дробовика 10-го калибра, трехствольного ружья Дэли и двухствольной винтовки 45-го калибра. Амуниция – два ящика ружейных патронов.

В набор измерительных приборов входили: маленький теодолит, специально изготовленный фирмой «Фот и К°», Вашингтон, с призматическим окуляром и цветными стеклами, один семидюймовый секстант с искусственным горизонтом и ртутью, карманный секстант, три карманных хронометра, сделанных специально для меня фирмой «Говард и К°», Бостон, несколько компасов различных систем, пять анероидов, один прибор для измерения точки кипения, стальная рулетка и полевые бинокли.

Для метеорологических исследований были предназначены ртутный барометр, гигрометр, несколько наборов термометров, рассчитанных на максимальную и минимальную температуру, обыкновенные ртутные термометры, глубоководный термометр и анемометр.

Мое фотографическое снаряжение состояло из камер «Истмен Кодак» и пленок, сделанных специально для меня компанией Истмена.

Кроме того, я взял синие морские огни и сигналы, ракеты, зажигательные стекла, кремень и огниво, карманные лампы и другие вещи, казалось бы, не достойные упоминания, однако очень важные в местности, где невозможно достать куска веревки или обычной иглы.

11 июня, на пятый день после отплытия из Нью-Йорка, мы пришли в гавань Сиднея, и в то время, как экипаж работал весь день, наполняя угольные камеры, члены обеих экспедиций наслаждались своим последним днем в цивилизации. В пятницу вечером, 12-го числа, 180 тонн угля из копей мыса Бретон были погружены на судно; в общем его запасы составляли более 300 тонн, размещенных в камерах, трюме и на палубе. Затем, бросив последний взгляд на окружавшие залив холмы, только недавно одетые в зеленое прикосновением весны, мы вышли в море и направились на север через залив Святого Лаврентия к проливу Бель-Иль.

За кормой бушевала гроза, а около полудня следующего дня усиливающийся ветер перешел в ураган, что стало тяжким испытанием для матросов нашего корабля. Маленький «Коршун», однако, показал себя хорошим судном. Его шкафут и часть квартердека были загружены до бортов углем; на остальной части палубы стояли сундуки, ящики и бочонки. Но несмотря на тяжелый груз «Коршун» шел гораздо быстрее, чем можно было ожидать. В течение ночи море утихло.

Проплывая вдоль западных берегов Ньюфаундленда, сквозь просветы в тумане мы видели горы, испещренные прожилками снега. В Сиднее нам сообщили, что пролив Бель-Иль свободен ото льда, но рано утром в понедельник мы вошли в паковые льды, и члены моей экспедиции получили первый опыт по преодолению этой вполне обычной фазы полярного плавания. Такой плотный полярный лед, заполнивший пролив Бель-Иль от одного конца до другого, никогда не встречался здесь ранее в это время года. Ледяные поля покачивались на волнах, и ритмичный шум разбивающихся краев белых паковых льдов был сильнее шума прибоя на берегу. Поля были от 5 до 100 футов в диаметре и от 1 до 8 футов толщиной; несколько небольших глыб достигали высоты 8—10 футов.

Двигаясь туда и назад вдоль края льда, тщетно разыскивая проход, чтобы направиться на север, мы любовались прекрасными видами грозных берегов Ньюфаундленда и Лабрадора. Несколько ньюфаундлендских рыбаков подошли к нам на вельботах и рассказали о своих трудностях: многие жители их поселений заболели, а у них не было лекарств, и в течение нескольких месяцев ни одно судно не заходило к ним. Мы дали им лекарства и письма к нашим друзьям.

Несмотря на то, что меня несколько беспокоило замедление продвижения вперед, я все-таки наслаждался нашим новым положением. Когда «Коршун», утомленный поисками прохода, приставал там и здесь к ледяному полю, мы ловили рыбу, фотографировали или одевали коньки и лыжи и практиковались. Мы поймали 400 фунтов прекрасной трески и засолили ее для нашего северо-гренландского склада провизии. Мириады серых чаек, чаек-моевок и тюленей оживляли сцену. Были также и сценические эффекты. В понедельник ночью мы наслаждались великолепным закатом. Море отражало, словно зеркало, розовый блеск западного неба, и берег Лабрадора стал пурпурным. Изрезанный фантастическим образом лед плавал вокруг нас, и тишина нарушалась разве что криками чаек и фырканьем китов. Пять дней сражались мы со льдом, то продвигаясь вперед на несколько миль, то отступая назад, когда лед снова захватывал нас. Наконец, в пятницу после обеда, мы снова почувствовали волнение открытого моря и, идя на всех парах и под всеми парусами, скоро выбрались из льдов и пошли со скоростью 8 узлов. Проплывая мимо маяков Бель-Иля, мы увидели, как сторожа подняли британский флаг, желая показать, что они заметили нас, а может быть, просто приветствуя первое судно, которое они увидели в этом году. Когда мы вышли из пролива Бель-Иль, наши лица загорели, словно под тропическим солнцем, под воздействием ослепительного блеска покрытых снегом ледяных полей.

Следующие пять бурных дней стали тяжелым испытанием для маленького «Коршуна». В четверг утром корабль был вынужден лечь в дрейф на несколько часов, дважды зарывшись в воду и с трудом поднявшись под тяжестью зеленой воды, залившей нос и шкафут. Наши моряки, однако, забыли о своих несчастьях в 11 часов вечера 23 июня, когда мы в первый раз увидели величие гренландского берега. Вдали показался мыс Отчаяния, и на следующее утро нашему взору предстали горы восточной стороны. Ивигтут, знаменитый своими криолитовыми копями, был рядом, и до полудня мы увидели большую мраморную стену ледника Фредериксхааб, одного из самых обширных в мире; справа от него, вдали виднелась острая покрытая снегом вершина пика Кангарсук высотой 4710 футов – точная копия Маттерхорна[29].

Яркий блеск солнца высвечивал рельефные, зазубренные очертания гор, в 20 милях дальше, на склонах, особенно на северных, на которых было много снега. По мере движения солнца по горизонту свет, тени и резкие профили гор приобрели невероятную величественность. Мы встретили восточный гренландский паковый лед, обогнувший мыс Фарвель, и немного изменили свой путь, чтобы обойти его.

Рано утром в четверг мы прошли Годхоб; к северу от него горы становятся ниже, и до южного фьорда Исорток берег сравнительно низок, а горы скруглены. К северу от южного Исортока, покрытые снегом горы, исполосованные ледниками и изрезанные глубокими ущельями, снова становятся неприступными и суровыми. В пятницу все время после обеда мы шли мимо многочисленных айсбергов, этих весенних отпрысков ледников бухты Диско, восхищающих своим бесконечным разнообразием форм и цвета. Были заметны большие стаи гаг; нескольких мы подстрелили.

Я не буду останавливаться на картинах природы Гренландии, подробно и хорошо описанных путешественниками. Эта книга о доселе неизвестных или малопонятных явлениях северной Гренландии и о приключениях, которых еще не было в полярных исследованиях.

В четверг 27 июля мы бросили якорь в гавани Годхавна – главного поселения Северного инспектората датской Гренландии. Место это не изменилось за те пять лет, с тех пор как я его видел; не появилось новых строений, и площадь была так же пуста, как и раньше. Семейства инспектора Андерсена и губернатора Карстенса разрослись, но инспектор и миссис Андерсен остались такими же, как и раньше, – милой, гостеприимной парой. Мы узнали, что Ганс Хендрик, эскимос, сопровождавший множество экспедиций (в свое время была даже опубликована его автобиография на английском), умер три года назад. Я отправился с миссис Пири и профессором Гейльприном к инспектору Андерсену, и члены экспедиции получили право свободного передвижения. Большая часть из нас отправилась для практики на ледяной покров, спускающийся с вершины острова. Понадобилось четыре часа, чтобы добраться до края ледяного покрова на высоте 2400 футов над уровнем моря. Отсюда мы наслаждались видом вокруг и под нами – подобного не увидишь нигде, кроме как в Гренландии.

Прямо у наших ног раскинулись город и гавань Годхавн с домами – маленькими пятнышками. «Коршун» и датский бриг в гавани казались детскими лодочками. За городом и бухтой Диско, в направлении на юго-восток, виднелись Эгедесминд[30] и туманные Кронпринцевы острова. К западу голубые воды Баффинова залива простирались вдаль до тех пор, пока не исчезали в золотом блеске западного солнца. Левее, над ледяным покровом, тихие воды бухты Диско были покрыты сотнями айсбергов, отколовшихся от гигантского ледника Якобсхавн, блистающее чело которого, прорывающее темный круг гор, было заметно на восточном горизонте. За нами лежал вечный, сплошной ледяной покров, гладкий, как мрамор, со слегка волнистой поверхностью. Мы построили пирамиду высотой 8 футов в память нашего посещения, положив в нее в жестяном ящике листок с датой и списком членов экспедиции и несколько американских монет.

Затем мы вернулись на «Коршун», утомленные и голодные, но полные впечатлений от нашей первой гренландской прогулки.

Следующий день был посвящен экскурсиям по окрестностям. Вечером профессор Гейльприн, Аструп, Кинили, миссис Пири и я обедали у инспектора Андерсена. После обеда мы полюбовались туземными танцами в одном из правительственных строений, а затем провели прекрасный вечер в доме инспектора.

Я намеревался отправиться в путь рано утром в понедельник, но юго-западный ветер, сопровождаемый густым туманом, задержал нас в гавани до 2 часов пополудни, когда мы вышли с развевающимися флагами и с салютом из пушки. Повернув к северу, мы прошли вдоль берега острова Диско, и спустя 36 часов бросили якорь в гавани Упернавика. В течение всего этого времени мы шли по морю, на котором едва была заметна легкая зыбь. За исключением айсбергов, льда на море не было. Вайгат, полуостров Нугсуак, широкое устье фьорда Оменак с большим внутренним льдом, возвышающимся над ним и хорошо заметным издали, и величественная гора Сандерсон-Хоуп, – в этот момент все они предстали в своем самом прекрасном и величественном виде.



Я узнал, что Бейер, губернатор Упернавика, не сможет выделить нам ни одного каяка или туземного переводчика, чтобы он мог сопровождать нас, поэтому, посетив его с официальным визитом в сопровождении профессора Гейльприна и миссис Пири, я продолжил свой путь, оставив позади самый северный город на земном шаре. «Коршун» шел по летнему морю, вдоль многочисленных красно-коричневых островов, словно стороживших полярный берег. В просветах между горами и с вершины каждого фьорда на нас смотрела мраморная поверхность внутреннего льда; трещины в нижних его частях иногда были видны невооруженным глазом.

Мы прошли, не заметив совершенно льда, мимо камней-реперов, которыми китобои измеряют необходимое для свободного прохода пространство в своих ежегодных сражениях с ледяными полями. В 6 часов утра мы подошли к Утиным островам, хорошо известному сборному и наблюдательному пункту китобоев, пережидающих здесь, пока откроется ледяная преграда залива Мелвилла. У этих островов мы оставались до вечера и хотели запастись яйцами гаг, которые несутся здесь тысячами. К сожалению, мы пришли слишком поздно – яйца уже были насижены и стали несъедобными.

Покинув острова, мы отправились прямо к мысу Йорк с самыми радужными надеждами быстро пройти через залив Мелвидла и, может быть, достичь Китового пролива 4 июля; в этот день, более 275 лет тому назад, знаменитый Баффин бросил якорь в проливе. Однако нас ждало жестокое разочарование. В шестнадцати милях к северу от Утиных островов нам преградили путь паковые льды залива Мелвилла, и, пройдя вдоль его края вплоть до Чертова Пальца[31], а затем назад, снова на запад, в поисках прохода, «Коршун» в 7.30 утра 2 июля направил свой крепкий нос прямо в паковые льды и начал долгую борьбу.



Гренландский ледяной покров, видневшийся над береговой линией гор, казался очень неровным и изрезанным расщелинами. Я, однако, не сомневался, что дальше, во внутренних областях, он предоставит нам благоприятные условия для санного путешествия, какие я и ожидал найти на внутреннем льду северной Гренландии. Озадаченный льдами залива Мелвилла, я в самом начале своей полярной работы столкнулся с одной из вполне обычных превратностей полярного исследования на судах, в то время как в нескольких милях к востоку от нас находилось внутреннее ледяное плато – великолепный путь к дальнему северу.

Паковые льды, когда мы впервые встретили их, уже подтаяли и были толщиной от шести до пятнадцати дюймов. Ледяные пластины, очень маленькие и закругленные ледяные поля, с поперечником, в среднем, около 25 футов, и многочисленные айсберги были рассыпаны среди паковых льдов. Когда же мы прошли дальше, толщина некоторых пластин достигала шести-семи футов.

Мы шли, хотя и в рваном ритме, всю ночь на 4 июля, но на следующее утро лед сделался толще, и мы дрейфовали, совершенно беспомощные, в его объятиях целую неделю. Праздничный день 4 июля мы отметили выстрелом судовой пушки, а поднятие флагов было встречено ружейным салютом. Мы выпили за процветание родины, а затем сделали групповые снимки экспедиции с «Коршуном» на заднем плане. На обед у нас была жареная гага, пудинг и пунш «Залив Мелвилла», состоявший из снега, молока, рома, лимонного сока и сахара. Наше празднование национального торжества выдалось на славу, за исключением пунша: ром был не из лучших и, очевидно, был взят в большем, чем нужно, количестве.

Вскоре после того, как мы вошли в лед, был организован наблюдательный пост, и главным нашим занятием в течение нескольких дней стало тщательное исследование ледяных полей с этого возвышения, в ожидании изменений. Белый, однообразный простор паковых льдов плюс снег и туман – картина, которую мы наблюдали каждый день, была совсем безрадостной.

9-го числа я провел наблюдения и определил наше местоположение – 74° с. ш. и примерно, 60° з. д.

На поверхности ледяных полей образовались озера, лед быстро таял и насыщался талой водой. Температура достигала 31 °F., минимальное значение – 28 °F. Часть рей и мачты с подветренной стороны покрылись толстым слоем инея, что придало им чудесный зимний вид.

Мы уже стали терять надежду, что сможем выбраться из дрейфующего льда, а еще некоторое время спустя у некоторых членов партии явилось предчувствие, что мы проведем всю зиму в паковых льдах залива Мелвилла – не очень привлекательная перспектива, особенно учитывая то обстоятельство, что когда мы делали наши запасы, то не учитывали подобное развитие событий.

В пять часов пополудни, в пятницу 11 июля, без видимой причины лед распался на части, пары были быстро разведены, и «Коршун» начал медленно и с трудом продвигаться вперед; так продолжалось до полуночи воскресенья.

Периоды, когда нам удавалось пробиться через лед, чередовались с остановками, и, в целом, за день мы продвинулись немного вперед.

Около восьми часов вечера, в пятницу 11 июля, «Коршун» пробивал проход через достаточно плотный лед, а я в момент, когда корабль сдавал назад, чтобы совершить очередной бросок вперед, стоял на корме и наблюдал за его ходом. Как только я дошел до борта, громадный кусок льда зацепил руль, сильно толкнул его вверх и вырвал штурвал из рук двух матросов. Одному из них не удалось зацепиться за штурвал и его перебросило через палубу. В следующее мгновение моя нога оказалась зажатой между железным румпелем и стенкой каюты – обе кости над лодыжкой были сломаны.

Я крикнул рулевым, чтобы они прислали ко мне докторов Шарпа и Кука; вскоре доктора вместе с Джибсоном перенесли меня в каюту и положили на стол. Мне перебинтовали ногу и уложили на длинной постели в каюте, где я был вынужден оставаться до тех пор, пока меня не перенесли на берег в наш зимний лагерь. Благодаря профессионализму моего врача Кука и неусыпной и чуткой заботе миссис Пири, я вскоре полностью поправился. Прежде чем это произошло, я воспользовался днями, проведенными во льдах, чтобы приспособить и подогнать все части нашего дома, так что когда мы достигли пункта назначения, сборка постройки отняла совсем немного времени.

Мое увечное состояние сделало вдвойне безрадостным неприятную задержку во льдах. Почти всю следующую неделю мы провели, ломая лед и пользуясь всякой возможностью продвинуться хоть немного вперед. Некоторое приятное разнообразие скрасило нашу жизнь, когда однажды вечером, после того, как мы две недели сражались с ледяными полями, кто-то сообщил, что к «Коршуну» приближается медведь. В мгновение ока все, за исключением меня, были на палубе, присев за бортом с ружьями в руках и ожидая, когда зверь подойдет поближе.

Через несколько минут я услышал продолжительную стрельбу, и вскоре мне сообщили, что медведь уже убит.

Животное было длиной 7 футов и 1 дюйм и весило около 600 фунтов. Две освежеванные задние части весили около 100 фунтов. Но обе они, к сожалению, были потеряны из-за невнимательности матроса, положившего их на борт.

Затем была замечена семья медведей – старая медведица и двое медвежат; кто-то из членов экипажа и экспедиции бросился на лед преследовать их, а «Коршун» пошел в обратном направлении, чтобы попытаться отрезать им путь. Медведи были, однако, слишком осторожны, и, быстро отступив, вскоре исчезли из виду. Говорили, что один охотник в пылу азарта перескочил через борт судна и ринулся преследовать медведей без ружья, и его по возвращении с охоты должны были поднять на борт. Мы видели миллионы разных птиц, охотились на гаг и чаек, а также на тюленей, и это занятие вносило хотя бы какое-то разнообразие в нашу жизнь.

Вечером 16-го числа два ледяных поля затерли «Коршуна», и так как все иные способы освободить его были тщетны, мы пробурили во льду лунки, в которые заложили пороховые заряды. Взрыв разрушил большой пласт льда, после чего корабль, идя кормой вперед, скоро освободился из своего опасного положения. В полночь 17-го числа вода очистилась ото льда, и «Коршун» смог целых 19 часов идти так быстро, что, когда мы снова остановились, то уже увидели мыс Йорк.



В понедельник утром, 26 июля, земля находилась от нас всего в восьми милях, и отсюда была видна береговая линия от мыса Йорк до Конической скалы. 23-го, спустя ровно три недели, как мы оказались во льдах, «Коршун» очутился в чистой воде к северу от Конической скалы. Он, казалось, как и мы, наслаждался полученной свободой и весело шел к северу, мимо ледника Петовик, острова и пролива Вольстенхольм, затем обогнул мыс Парри и вошел в Китовый пролив.

Я надеялся зайти в этот пролив и обустроить зимний лагерь на северном берегу залива Инглфилда. У залива Барден, на южной стороне Китового пролива, мы остановились у поселения полярных горцев, в котором проживали семь взрослых и пятеро детей. Мы приобрели здесь несколько поделок туземной работы, а затем отправились к острову Герберта. Здесь коренных жителей мы не обнаружили и сразу же направились к Китовому проливу, чтобы добраться до места, где предполагалось обустроить мой лагерь, – неподалеку от мыса Тирконнелль на северном берегу залива Инглфилда. Однако лед монолитным полем простирался от восточного конца острова Герберта на юго-восток до мыса Паулет, и наше продвижение вперед вскоре было приостановлено.

Повернув в обратную сторону, «Коршун» прошел между островами Нортумберленд и Герберта и попытался войти в залив Инглфилда с востока, через пролив Мэрчисона. Но и здесь нам снова пришлось остановиться. «Коршун» вошел в пролив, находящийся немного дальше к западу и известный под названием бухта Мак-Кормика, и здесь моя партия обустроила лагерь на следующий год.

Возле того места, где должен был стоять дом, росли цветы, вокруг были видны многочисленные следы оленя, лисицы и зайца, в водах бухты обитали тюлени и моржи, были также заметны многочисленные признаки пребывания коренных жителей. Мы нашли только одну населенную деревню, другие же, в которых мы побывали, по всей видимости, были покинуты на время. Повсюду, где бы мы ни причаливали, мы находили лисьи капканы с приманками и запасы мяса и ворвани. Вот почему меня не покидала уверенность, что моя экспедиция не будет страдать от нехватки свежего мяса.


Глава II. Подготовка нашего северо-гренландского дома

Моя борьба со льдами залива Мелвилла была куда более серьезной, чем у моих предшественников, исследовавших северную Гренландию. Это, во-первых, произошло из-за сравнительно небольших размеров моего судна, а, во-вторых, стало следствием слишком раннего начала экспедиции.

Три недели отняла у нас борьба со льдом – ровно столько, сколько я намеревался посвятить подготовительной работе, которая предшествовала реализации главных целей моей экспедиции. Впрочем, у нас было еще около трех месяцев, чтобы работать, до тех пор, пока полярная ночь не заставит нас бездействовать.

Первое, что нужно было сделать, это выбрать подходящее место для лагеря, поставить дом и как можно скорее наладить наше полярное хозяйство. Затем, если эскимосы сами не подойдут к нашей главной квартире, необходимо наладить с ними контакт. Я полагал, что один или несколько охотников будут нам очень полезны. Кроме того, мне хотелось, чтобы они жили возле нас. Было бы хорошо познакомиться с этим изолированным от цивилизации и самым северным из всех народов, и я надеялся, подразумевая изучение этой интересной расы, убедить некоторых из них провести зимние месяцы вблизи нашего зимнего лагеря.

Так или иначе, следующие двенадцать недель будут нелегким испытанием для моих охотников, так как нам нужно будет заготовить свежего мяса и оленьих и тюленьих шкур, необходимых для изготовления полярной одежды. Я надеялся, что мы найдем нескольких туземок, которые будут шить нам меховую одежду. Мне также хотелось, если представится такая возможность, послать санную партию на внутренний лед через землю Прудо к северу, чтобы обустроить один или несколько складов провизии для партии, которая отправится к северному берегу следующей весной. Так как моя маленькая партия была ослаблена моей временной нетрудоспособностью, я чувствовал, что предстоящие работы потребуют от всех больших усилий.

Страстное желание работать занимало мои мысли, когда я беспомощно лежал в каюте, но моя партия пользовалась возможностью отдохнуть в прекрасный полярный летней день и наслаждалась великолепными видами по пути к бухте Мак-Кормика. Солнце только что поднялось с низшей точки своего почти горизонтального пути над увенчанными льдом скалами, которые опоясывают северный берег пролива. Все было наполнено светом, теплотой, жизнь вокруг буквально кипела.

Один или два оленя спокойно паслись на покрытых мхом и цветами склонах, протянувшихся вдоль южного берега между водой и темно-коричневыми и красно-бурыми скалами, которые окружают пролив и поддерживают внутренний лед. Вниз по долинам, промытым водой среди песчаных и базальтовых скал, опоясывающих залив, неслись ручейки, похожие издали на серебряные ленты. Стайки пуночек трещали и чирикали, и тучи маленьких гагарок оживляли воздух протяжными криками и быстрыми ударами крыльев. Лед еще покрывал большую часть залива, но возле берега уже виднелась широкая промоина. Сверкающие айсберги плыли по воде, в которой резвились тюлени, нарвалы и стаи белых китов; узкие полосы воды разбегались во все стороны по темному льду, разрезая его на большие поля, медленно плавающие вперед-назад вместе с приливом.



Мы установили, что размеры бухты составляют около 9 миль в ширину у устья и около 15 миль в длину. Как и большая часть этой береговой линии, она была нанесена на карту неправильно. Согласно карте, берега бухты можно было назвать восточным и западным, в действительности же они составляли скорее северную и южную ее границы. Бухта суживается очень постепенно к своей вершине, где ее ширина – около 4 миль. У вершины виднелся громадный ледник, с которого в воду сходят айсберги, рассыпанные по проливу.

Я немедленно послал свою партию на берег, сначала на южную, а затем на северную сторону бухты, чтобы выбрать место для лагеря. Сделать это было не так уж и легко, так как нужно было учесть сразу несколько обстоятельств, а тот, кто должен был принять окончательное решение, вынужден был смотреть глазами других. Дом должен стоять не слишком далеко от берега, на участке, где он не будет раздавлен оползнем или камнепадом, где его не смоют потоки воды ранним летом и где, однако, он будет прикрыт от неистовых порывов зимних ветров и будет максимально освещаться солнечным светом.

Лед не давал возможности изучить северный берег, хотя я и предпочел бы зимовать на этой стороне бухты, так как она предоставляла лучшую защиту от северных ветров. Миссис Пири сопровождала разведывательную партию, и ее взвешенное решение окончательно определило выбор места. Она предпочла маленький холмик на южном берегу, между двумя ручейками, на высоте около 100 футов от уровня воды бухты. Мягкая земля этой небольшой, покрытой травой и цветами возвышенности позволила построить дом, не проводя трудоемких земляных работ, откос во все стороны обеспечивал сухость, а легкое возвышение предоставляло хороший вид на бухту. Единственным недостатком этого места было то обстоятельство, что утесы с южной стороны будут закрывать солнце ранней весной и поздней осенью, однако с этим пришлось смириться.

В воскресенье, 16 июля, погода была в выcшей степени ясной и теплой. Ранним утром члены моей партии сошли на берег с кирками, лопатами и лесоматериалами и начали копать фундамент. На фут ниже поверхности почва уже была замерзшей. Эта работа продолжалась целый день, после чего настало время заняться каркасом, уже подогнанным в бухте Мелвилла: его нужно было только собрать и сколотить гвоздями.

Я долго изучал все аспекты строительства моего дома. Мне хотелось, чтобы он сочетал минимальные вес и размеры с максимальной прочностью, теплотой и удобством.

Внутренние размеры дома составляли: 21 фут в длину, 12 футов в ширину и 8 футов в высоту от пола до потолка.

Хотя постройка дома началась сразу же после прибытия и велась очень энергично до тех пор, пока он не был перекрыт крышей, однако окончательно наше жилище было достроено только через несколько недель; работы в нем продолжалась время от времени, в промежутках между другими, более важными и срочными занятиями.

Завершенный дом состоял из двух обшивок, наружной и внутренней, разделенных воздушным пространством, образованным каркасом; ширина этого пространства варьировалась в пределах от 10 дюймов по бокам до более 3 футов в центре кровли.

С наружной стороны он был покрыт воздухонепроницаемой обшивкой, состоящей из плотно подогнанных листов просмоленной бумаги двойной толщины; с внутренней стороны – обшит толстыми досками, все щели между которыми были законопачены серой оберточной бумагой. Внутренняя стена была дополнительно обтянута плотными красными шерстяными индейскими одеялами.

Это сделало дом теплым и уютным и вполне пригодным для проживания летом и весной. Однако защитить нас от неистовых бурь полярной зимней ночи и температуры в полсотни градусов ниже нуля он не мог. Именно поэтому на расстоянии 4 футов вокруг всего дома была построена стена.

Основанием этой стены были камни, торф, пустые бочки, верхняя ее часть была построена из деревянных ящиков, в которых хранились жестяные коробки с продуктами, Ящики были расставлены с перекрытием, как обычно делают при кладке кирпичной стены. Я заранее предполагал и такое использование этих ящиков и поэтому специально заказал одинаковыми по размерам.

Зазор между домом и стеной был накрыт брезентом, а позже, когда пошел снег, кровля дома и коридора также были накрыты брезентом, этим же материалом были плотно обложены с наружной стороны и стены. Расположив таким образом ящики с продуктами, я высвободил дополнительное пространство внутри дома; доступ к продуктам был таким же простым, как если бы они хранились в доме на полках, а защитная стена прекрасно оберегала дом от капризов погоды.

В то время, как члены моей партии строили дом, экипаж судна занимался выгрузкой припасов и угля. Решение этой задачи отняло четыре совсем не легких дня. Айсберги не позволяли «Коршуну» стать на якорь, и он медленно курсировал вдоль берега, в то время как припасы перевозились моими вельботами.

В понедельник, 27 июля, после обеда меня перевезли, привязав к доске, на берег и положили в моей маленькой палатке, поставленной позади дома, откуда я мог наблюдать за работой. Мои люди работали до полуночи; в этом им любезно помогал мистер Ашхёрст, из партии профессора Гейльприна. Когда весь каркас был выгружен, они отправились на «Коршун», оставив миссис Пири и меня в палатке. Стая белых китов подошла, пыхтя и фыркая, к берегу перед палаткой; они и пуночки были единственными, кто навестил нас этой ночью.

Наш лагерь находился на расстоянии двух с третью миль к северо-востоку от мыса Кливленда, крайней точки южного берега бухты. Наши координаты были 77°40' с. ш. и 40°40' з. д. Мы расположились примерно на 30 миль севернее той широты, на которой разбилась несчастная «Жанеттта». На расстоянии одного градуса к северу произошли главные события в истории экспедиций пролива Смита. Два или три дня пути на вельботе или санях, в зависимости от времени года, привели бы нас к зимним лагерям Кейна, Хейса и Баддингтона или к страшному мысу Сабин, где погибла большая часть партии Грили. С нашего берега мы могли видеть острова, названия которых вписаны золотым буквами в летописи полярных исследований. За западной оконечностью острова Нортумберленд в хорошую погоду ясно и четко просматривались утесы «острова Гаклюйта», приютившего, почти триста лет тому назад, храброго Баффина с его маленьким судном.

Мы готовились провести зимнюю ночь на расстоянии 740 географических миль от Северного полюса.

Миссис Пири и я попрощались с нашими друзьями из западно-гренландской экспедиции и экипажем судна вечером 29 июля, так как «Коршун» должен был отчалить ночью или на следующее утро. Члены моей партии оставались на «Коршуне» и писали письма домой. Всю ночь ветер и дождь налетали порывами на нашу белую палатку на пустынном гренландском берегу. К утру мы заснули, но около 5.30 я был разбужен свистком «Коршуна». Я услышал прощальные крики, медленный шум винта «Коршуна» и скрип весел в уключинах. Моя партия переправлялась на берег, а «Коршун» ушел от нас к солнечным южным берегам. Миссис Пири, утомленная долгим бодрствованием, крепко спала, и я не хотел будить ее, прежде всего потому, что вид маленького судна, которое долго было для нее домом, а теперь исчезало среди айсбергов, мог сильно ее расстроить.

Вельбот доплыл до берега, и вскоре я услышал веселый стук молотков по стропилам и доскам нашего еще не накрытого крышей дома. Я уверен, что эта радостная на первый взгляд суматоха многим помогала забыть об уплывающем вдаль «Коршуне». Мои ребята работали усердно и хорошо, но они еще не втянулись в работу, добавляла проблем и штормовая погода, так что мы провели в палатке еще две ночи, хотя каждую ночь ждали, что неистовые шквалы, налетавшими со стороны рифов, сорвут ее с места и унесут прочь. Чтобы этого не произошло, каждый день палатку приходилось укреплять новыми валунами и крепче привязывать канатами.



Наконец, крыша, пол и стены были готовы, и мы перешли в дом из совершенно промокшей к тому моменту палатки; меня перенесли и положили в одном из углов на ряд ящиков с брикетами для растопки печи. Затем мы сложили печь, печная труба была выведена на крышу, как это принято в сельских домах, и постепенно наше снаряжение было перенесено под крышу и просушено.

Именно печь больше, чем любой другой элемент интерьера дома, потребовала нашего пристального внимания. Опустив ее в углубление в полу, так что очаг располагался ниже уровня пола, и проведя трубу через двойное окно, оба стекла которого были заменены жестяными листами, чтобы полностью изолировать трубу на всем ее протяжении от соприкосновения с деревянными частями, мы добились двух главных целей: согревали наше жилище у самого пола и надежно предохраняли дом от возможного возгорания.

Следующим жизненно необходимым в нашем домашнем обиходе делом стало обустройство правильной и равномерной вентиляции. Это было достигнуто соответствующим расположением воздуховодов, через которые из дома выходили влага и углекислый газ.

Когда на улице было очень холодно, теплый воздух, выходящий из трубы, был похож на густой белый дым. Грубые, но удобные койки были специально сделаны и подогнаны для каждого из нас; они вместе с небольшим числом стульев, столом и несколькими ящиками книг, составили меблировку дома. Наша библиотека состояла, по большей части из книг, посвященных полярным исследованиям, романов и других книг, а также итальянского словаря, который нам прислал кто-то из наших друзей, не приложив при этом, правда, другой литературы на этом языке.

Когда пошел снег, вся стена вокруг дома была засыпана слоем снега в фут толщиной; снег лежал на крыше так называемого коридора – прохода между домом и стеной вокруг него. Из валунов и снега мы возвели толстую стену для защиты кровли, а затем узкий снежный вход в коридор. Теперь наша крепость была хорошо защищена от самых жестоких холодов, бурь и снегопадов.

За исключением первых десяти дней, в течение месяца, после того как «Коршун» покинул нас, погода в целом была просто прекрасной. День за днем ярко светило солнце, вода в бухте была чистой и прозрачной, айсберги, освещенные нежным солнечным светом, казались сделанными из мрамора, дул тихий и теплый ветер. Я думаю, что погода, которой мы наслаждались в течение августа, была нехарактерной для этих краев, или, может быть, это было «полярное бабье лето». Однако уже к концу месяца дали о себе знать предвестники приближающейся зимы.

В последних числах августа появился сильный туман, погода резко стала портиться. 28 августа пошел снег, снегопад не прекращался в течение часа или даже двух. На следующий день горы по обеим сторонам бухты были покрыты снегом на высоте до 400 футов над уровнем моря. Дождь чередовался со снегом, и день был очень неприятным. Мы провели его, устроив в преддверии санного сезона ревизию наших саней. 29 августа снова пошел снег, а в полночь земля в первый раз была белой до самого уровня воды. На следующий день снег, однако, сошел и его не было видно ниже 300–400 футов над водой. В последний день августа стало очевидным, что лето заканчивалось. Маленький ручеек, протекавший вблизи дома, уже два дня как замерз.

Вскоре после того как уплыл «Коршун», я уже смог немного ходить на костылях, и сидя перед домом принимал солнечные ванны и наслаждался чистейшим воздухом. До середины месяца бухта не замерзала, но многочисленные небольшие айсберги были рассеяны по ее поверхности, и мы часто слышали громкий треск, когда они ломались на куски. Еще 15 августа я заметил, что снег на обледенелых вершинах гор, окружающих бухту Мак-Кормика, очень быстро таял, и был хорошо заметен голубовато-зеленый лед. Погода по большей части радовала нас, и я часто сидел перед домом, напротив моего вельбота «Мери Пири», наслаждаясь лучами северного солнца. Маленький ручеек около дома весело журчал, стаи гагарок летали над берегом, пронзительно крича, и каждые несколько минут я слышал разносившиеся по бухте треск и грохот разломившегося напополам айсберга. Мхи и скудная растительность скалистых склонов вдоль берега приобретали пурпурный оттенок, словно это была осенняя листва.

16 августа, распределив койки среди членов экспедиции, я окрестил наш дом, назвав «домом Красной скалы», из-за красноватых утесов, на фоне которых он стоял. Когда «Коршун» входил в бухту, эти скалы прежде всего бросились нам в глаза. Вскоре в доме Красной Скалы начались и празднества. Чтобы разнообразить наше существование, мы решили отмечать события и годовщины, имеющие особое значение для членов нашей партии. Первый из праздников в новом доме пришелся на 8 августа, день рождения моего помощника Мэтта. После утреннего кофе все пошли на охоту и вернулись вскоре после полудня с первым добытым оленем, которого Аструп подстрелил на плато за скалами позади дома. На охоте все нагуляли аппетит, что как раз подходило для праздничного обеда. Мэтт составил меню, и взяв все что нужно из наших припасов, сотворил изысканную трапезу.

Третья годовщина нашей с миссис Пири свадьбы пришлась на 11 августа, и в то время, как наши товарищи отправились на лодках охотиться на тюленей, миссис Пири создавала небольшое кулинарное чудо. Роскошный пир был сервирован на непокрытом скатертью столе в жестяных тарелках. В меню входили: рагу из гагарок, горячие бисквиты, яблочный пирог, груши, кофе и по стакану сотерна[32] на каждого. Такой изысканный обед очень понравился членам нашей партии, и они заявили, что отныне годовщины свадеб должны отмечаться как можно торжественнее.

По несколько часов подряд я проводил на солнце около дома или на откосах между домом и утесами. Я с удовольствием наблюдал за разнообразными проявлениями жизни вокруг меня. Стаи моевок ловили рыбу вдоль берега, белые киты играли в воде; их игры доставляли нам массу удовольствия. Немногочисленные серые чайки пролетали над нашим лагерем. 14 августа я увидел голубого песца, шедшего вдоль берега перед домом. Увидев меня, он остановился, но прежде чем миссис Пири принесла ружье, медленно побежал вверх. Я свистнул, и животное снова остановилось. Позвав Мэтта, я дал ему ружье и приказал идти за песцом. Вскоре Мэтт понял, что свист заставлял песца останавливаться и оглядываться вокруг, и таким образом, посвистывая время от времени, он подошел на расстояние выстрела и застрелил его. У песца были светло-коричневые глаза, он был истощенным и весил 7 фунтов. Его зубы стерлись, и, семеня на своих длинных ногах по берегу, он напоминал паука. Когда Мэтт нес свою добычу домой, над ним кружился ворон, и я застрелил его из моего трехствольного ружья. Он весил 3 фунта и был также очень тощим.

Немало часов я провел, наблюдая за огромными стаями гагарок, кружившими над нашим лагерем. Однажды после обеда, где-то в середине августа, мы наблюдали за перелетом стай, в каждой из которых насчитывалось от полудюжины до 200–300 птиц. Они летели практически над водой в трех-четырех футах от поверхности на расстоянии 100–200 ярдов от берега. Другие стаи кружили высоко в воздухе над домом, третьи – еще выше и были едва заметны. Большинство стай летели более или менее правильными треугольниками или серпами, вершиной или выпуклой стороной всегда вперед. 29 августа гагарки окончательно улетели от нас, попадались только отдельные, видимо случайно отставшие птицы. Кайры также исчезли, но серых чаек было еще много, они кружили стаями по 20 или больше птиц. 28 августа у мыса Кливленда я заметил гренландского сокола[33].



Моя сломанная нога зажила и 15 августа на костылях я вышел на первую прогулку; 16-го я взошел ковыляя на холм и слегка оперся сломанной ногой на землю. Ровно пять недель тому назад я сломал ногу, – это были пять недель потерянного бесценного времени, но я не буду сожалеть об этом, так как нога заживала и, без сомнения, все с ней будет хорошо, как и раньше.

Большую часть времени после 13 августа я проводил с маленьким теодолитом, определяя меридиан. 16-го я провел следующую серию наблюдений и через несколько дней получил данные для определения широты и часового пояса.

В 3.30 утра 18 августа Мэтт с криком вбежал в мою комнату: «Они вернулись, сэр!» И через несколько минут, обогнув мыс, наша партия высадилась перед домом со 130 кайрами Бринниха[34], в сопровождении семейства эскимосов – мужа, жены и двух детей, у которых были каяк, гарпун, сани и собака. Партия застрелила вблизи острова Герберта маленького моржа, которого они оттащили до мыса Кливленда и привязали там. Они очень преуспели в своем путешествии и всего за шесть дней добились очень многого. Все позавтракали, легли спать и проспали почти до полудня. После обеда, оставив Вергоева и доктора Кука дома и взяв с собой эскимоса, мы отправились к мысу Кливленда, чтобы освежевать моржа. Туземец сделал это очень быстро и умело.

Эскимосы поставили свою палатку около дома, привязали собаку к камню около небольшого ручья, и все, по-видимому, были довольны. Хотя «Коршун» на пути к бухте Мак-Кормика останавливался у Нетиулюме, эскимосского поселения на южном берегу Китового пролива, я по причине произошедшего со мной несчастья не видел никого из туземцев, так что первыми эскимосами, которых я встретил, и было это семейство, приведенное моей партией с собой с острова Нортумберленд. Мужчину звали Иква, его жену – Мен, девочку – Аннадор и мальчика – Нойя. Они все время были с нами, до тех пор, пока мы не покинули дом Красной скалы, за исключением нескольких коротких визитов домой; как мы узнали впоследствии, целью этих визитов было похвалиться своей важностью перед соплеменниками и похвастаться приобретенными у белых богатствами. Эти люди очень привязались к нам, так же как и мы к ним, и терпение и настойчивость Иквы, которому я дал один из моих винчестеров, позволили вдоволь разнообразить припасы дома Красной скалы олениной, а Мен стала преданной служанкой миссис Пири.

В августе мы хорошо поохотились, а впоследствии, после общения и ценных подсказок опытных местных охотников, охота стала еще лучше. Я уже упоминал, что нашего первого оленя мы застрелили 8 августа на черном плато позади дома. Вскоре после этого партия вернулась с острова Нортумберленд, где не слишком удачно охотилась на белых китов, но на следующий день до полудня Иква прибежал в дом, крича: «Морж, морж!» и показывая на бухту. Мы были уверены, что в бухту заплыли как минимум три или четыре моржа, и вскоре вельбот с охотниками уже был около них; через несколько минут, после залпа из двенадцати-пятнадцати выстрелов, убитый морж лежал на причале, несколько других были ранены. Морж весил 1569 фунтов, из этой массы кровь и внутренние органы весили 125 фунтов, а шкура – 220 фунтов, длина животного составляла 9 футов. Иква использовал шкуру на кровлю своего зимнего жилища, стены которого он начал возводить днем раньше. Камни он носил издалека; некоторые из них весили до 100 фунтов.

27 августа, вскоре после полуночи, Джибсон, Мэтт и Иква поймали самку моржа и детеныша. Молодое животное, тоже самка, привели к берегу, где оно лаяло, словно охрипший бульдог, пока его не пристрелили, чтобы положить конец его страданиям. Мы также подбили много серых чаек, гагарок и других птиц. В конце месяца мы наблюдали за заходом солнца, в первый раз со времени нашего прибытия в полярную область. В ночь на 29 августа нам впервые понадобился свет, и вахтенный жег свечи по несколько часов. Длинный летний день окончился, но зима пока еще не пришла.

В понедельник 31 августа на рассвете было светло и тихо, и я отправил Аструпа на лыжах в кратковременную разведку внутреннего льда к востоку от бухты Мак-Кормика.

Он вернулся в полночь спустя шестнадцать часов, пройдя, согласно расчетам, около 17 миль, но не обогнул вершины бухты. Аструп добрался до высоты 2645 футов, минимальное значение температуры, зафиксированное им, составило +25 °F. Он сообщил, что внутренний лед, в плане передвижения по нему, находится в прекрасном состоянии. Наш разведчик не видел ни трещин, ни промоин, ни полыней. Его наблюдения, однако, наталкивали на мысль, что отправная точка нашего весеннего санного путешествия по внутреннему льду должна находиться на северо-восточном берегу бухты, так как оказалось, что от вершины бухты Мак-Кормика до Китового пролива через лед проходила глубокая долина.


Глава III. Путешествие на вельботе к островам

12 августа, после обеда, Джибсон, д-р Кук, Вергоев и Аструп (Джибсон в качестве командира и д-р Кук в качестве заместителя) отправились на вельботе «Вера», с запасом провизии на 14 дней, на острова Герберта, Нортумберленд и Гаклюйта, чтобы заняться охотой на птиц, сделать планы жилищ эскимосов, наладить контакт с коренными жителями, получить от них меха и одежды, сообщить им о нашем месторасположении и, если получится, убедить одну семью поселиться рядом с нами. «Вера» была снабжена веслами, парусами, якорем, компасом, картой, керосиновой лампой, ружьем, порохом и пятьюстами патронами. После обеда члены партии занимались сборами: укладывали чай, кофе, сахар и другие продукты и личные вещи, необходимые в этом путешествии. «Вера» отчалила при легком благоприятном бризе; были ясно видны скалы острова Нортумберленд.

Приведенные ниже инструкция Джибсону, командиру экспедиции, его отчет о путешествии и выдержки из докладов других членов партии, иллюстрируют результаты и события, произошедшие за время экспедиции.

Дом Красной Скалы, северная Гренландия 12 августа 1891 года.

Сэр, сим вы назначаетесь командиром экспедиции на острова Гаклюйта, Нортумберленд и Герберта и, если возможно, на южную сторону Китового пролива.

По отплытии вы отправитесь к острову Гаклюйта и попытаетесь найти птичьи базары кайр, если они там есть. Если это удастся, то наберите птиц сколько можете и затем отправляйтесь к поселению на южной стороне острова Герберта. «Коршун» посетил его во время своего пути сюда, и в то время там никого не было. Если вы обнаружите где-нибудь по дороге птичьи базары, то вам не нужно идти к острову Гаклюйта. Оставайтесь в поселении на острове Герберта столько, сколько нужно, чтобы Аструп смог зарисовать планировку и виды поселения, а д-р Кук, (в случае, если вернутся жители деревни) завершил переговоры (он имеет инструкции касательно этих переговоров).

Покончив с этим, исследуйте берега островов Нортумберленд и Герберта, насколько это возможно, в течение не более 10 дней, а затем возвращайтесь в лагерь.

В случае, если вы не обнаружите туземцев на островах Герберта и Нортумберленд, оставляю за вами решение, идти ли вам к леднику Иттиблу. Хотя было бы желательно войти в контакт с туземцами и получить от них меха и одежду, однако ваше путешествие в любом случае не должно продолжаться более двух недель и вы не должны подвергать себя риску, идя через пролив.

Во время плавания остерегайтесь айсбергов; при стоянке на якоре или у берега обязательно наличие вахтенного.

Находясь по соседству с коренными жителями, выставляйте людей для охраны вельбота и его снаряжения.

Во время путешествия вам необходимо вести журнал и по возвращении представить его мне.

В заключение, я обращаю ваше внимание на необходимость четкого выполнения инструкций, а также внимательного отношения к снаряжению, так как от этого зависит успех вашего предприятия и благополучие ваших подчиненных.

С почтением Р. Пири, командир экспедиции. Мистеру Лэнгдону Джибсону.
* * *
Дом Красной Скалы, северная Гренландия. 12 августа 1891 года.

Сэр, вы назначаетесь заместителем командира лодочной экспедиции на острова Герберта, Нортумберленд и Гаклюйта и в случае, если с мистером Джибсоном случится что-либо серьезное, вы примете команду.

Во время отсутствия экспедиции вы должны скрупулезно отмечать месторасположение всех эскимосских деревень на посещенных вами берегах и заносить все необходимые сведения, касающихся их планировки, размеров, материалов и т. д.

Если вы обнаружите туземцев, то попытайтесь получить от них шкуры северного оленя, медведя, песца, а также, что особенно важно, унты.

Попытайтесь объяснить туземцам, где находится дом, и что они могут найти в нем необходимые для них вещи в обмен на меха и орудия.

По возможности убедите семейную пару (у которых есть каяк и прочие принадлежности) вернуться с вами и поселиться на зиму вблизи нашего лагеря.

Если вам это не удастся, постарайтесь привести хотя бы одного мужчину с каяком, пообещав ему в качестве вознаграждения ружье.

Р. Пири, командир экспедиции. Доктору Куку, врачу и этнологу.
* * *
Дом Красной Скалы, северная Гренландия. 12 августа 1891 года.

Сэр, во время отсутствия лодочной экспедиции вам необходимо производить насколько возможно полные метеорологическое и топографическое исследования местности и сделать, если удастся, с помощью компаса и анероида заботливый вертикальный разрез, нормальный к берегу, простирающийся от уровня моря до верхушки утесов.

Также вам поручается вести наблюдения за погодой.

С почтением Р. Пири, командир экспедиции. Вергоеву, минералогу.
* * *

Аструпа я на словах просил сделать наброски планов жилищ и деревень эскимосов.


Рапорт Лэнгдона Джибсона, командира лодочной экспедиции

12 августа. Получив путевые инструкции, мы отплыли от дома Красной Скалы в 4 ч 10 мин пополудни; экипаж вельбота состоял, кроме меня самого, из трех человек: Кука, Аструпа и Вергоева. Мы плыли до мыса Кливленда при легком восточном ветре, который сопровождался небольшим дождем. На траверсе мыса ветер утих, и мы были вынуждены взяться за весла. В семь часов мы остановились и поужинали печеным горохом, солониной, сухарями и кофе. Прямо перед собой мы видели, по направлению к острову Герберта, скопления льда, который, как нам показалось, был разломан. В 8 часов легкий юго-восточный бриз подхватил нас и позволил подойти с северо-запада к северной оконечности острова Герберта. Вскоре мы приблизились ко льдам, на которых виднелись какие-то бесчисленные черные точки, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении большим стадом моржей. Убрав паруса, поскольку мы не хотели вступать в состязание с ними при таком слабом ветре, и взявшись за весла, мы осторожно гребли, пока не подошли на расстояние 50 футов до льдины, на которой находилось 14 животных.

Подождав немного, чтобы доктор смог сделать несколько снимков, мы затем выстрелили все разом; наши пули, казалось, не повредили толстую шкуру животных, так как они со злобным рычанием один за другим поскатывались в воду, и льдина, на которой они находились, освободившись от тяжести, поднялась, по крайней мере, на фут из воды. Мы ждали, что нам делать дальше: грести или стрелять, Моржи вскоре показались на поверхности на некотором удалении; сделав еще несколько выстрелов, мы отправились дальше, так как стало ясно, что это бесполезная трата патронов. Тем временем ветер снова усилился, и мы, поставив парус, быстро поплыли вперед и без всяких трудностей преодолели ледовые скопления, казавшиеся серьезной преградой. В 10 часов мы прошли пролив, разделяющий острова Герберта и Нортумберленд, и вскоре плыли вдоль последнего, берега которого являют собой в высшей степени унылый вид, так как совершенно лишены растительности. В 11 часов я и доктор Кук легли спать, оставив Аструпа на руле, а Вергоева следить за парусом.

13 августа. В 3 часа утра мы сменили вахтенных. Остров Гаклюйта был теперь хорошо виден прямо по курсу, на расстоянии около шести миль. Ветер усилился, перешел в почти шторм и вызвал сильное волнение, против которого «Вера» держалась удивительно хорошо. Кайры летали около острова; каждая что-то несла в клюве. Это ясно указывало на то, что мы найдем здесь птичьи базары. В пять часов мы подошли к острову, волны разбивались так сильно о его крутой и утесистый берег, что не было никакой возможности безопасно причалить. Проходя мимо одного места, мы подошли к нескольким отвесным скалам, которые местами, казалось, выдавались вперед.

Скалы эти повернуты на запад, и в расщелинах, которыми были покрыты утесы, мы нашли множество кайр. Мы оставались здесь довольно долго, чтобы подстрелить их как можно больше, но нам было трудно вылавливать из бушующей воды птиц, падающих у подножия скал. Поэтому я все же решил поискать подходящее для высадки место, где можно разгрузить вельбот и затем вернуться за добычей. Мы нашли его около того места, где заканчивались скалы, на гладком, покатом утесе, обращенном к юго-западу. Мы разгрузили «Веру» и занялись завтраком, после которого вернулись к птичьему базару. К 8 часам мы добыли около 40 штук, в среднем больше одной птицы на патрон, несмотря на то, что нам удалось достать примерно 70 % убитых кайр, так как некоторые падали на выступающие края скал и утесов и оставались там.

Птиц, упавших в воду, мы подбирали следующим образом: убив несколько штук, мы откладывали ружья, и два человека подводили вельбот кормой к скалам, третий удерживал его багром от удара о скалы, а четвертый ловил птиц. Во время этого занятия мы несколько раз едва не разбились, так как волны были еще очень высокими. Мы вернулись в лагерь и позавтракали, после чего Вергоев ушел, чтобы сделать рисунок поперечного среза острова, а доктор Кук и Аструп пошли вдоль берега, в поисках следов обитания туземцев. После обеда шел дождь, и доктор с Аструпом вернулись в 4 часа, ничего не найдя, за исключением нескольких лисьих капканов. Так как ветер стих, мы снова отправились к птичьему базару и вернулись в лагерь через два часа с 62 птицами. Мы не стали сразу ужинать, дождавшись Вергоева, который вернулся в 8 часов. Он дошел до наивысшей точки острова, откуда открывался прекрасный вид на практически свободный ото льда пролив Смита и Землю Гриннелла, хорошо видную с противоположной стороны.

На обратном пути он заметил двух молодых лисиц грязно-сер ого цвета, подошедших совсем близко к нему и привлеченных, очевидно, куском тюленьего сала, который он вытащил из лисьего капкана и нес в руках. Он нашел этот капкан (скорее всего, он был поставлен совсем недавно), на высоте 1100 футов. После ужина наши товарищи легли спать с подветренной стороны нависшей скалы, а я и Вергоев заступили на ночную вахту.

14 августа. Утром под проливным дождем мы вновь наведались на птичий базар и вернулись в лагерь к 9 часам с 30 птицами. Таким образом, весь наш запас достиг 132 штук. В эту последнюю охоту я заметил пару топориков, которые, очевидно, гнездились среди кайр. Также здесь мы видели воронов, обыкновенных гаг, черных кайр, люриков, чаек-моевок и серых чаек. Вороны, коих было великое множество, были практически ручными. Некоторые из них даже пытались подобрать выброшенные нами кости птиц. Мы снова позавтракали и в 11 часов отправились на остров Нортумберленд, остановившись на несколько минут на восточной оконечности острова, чтобы исследовать небольшое гнездовье люриков.

Мы быстро прошли разделяющий два острова пролив, в котором натолкнулись на сильное западное течение. Прилив достиг половинной высоты и продолжал подниматься. Ветра не было, и мы на веслах медленно подошли к нескольким хижинам эскимосов (в 7 часов). Они оказались пустыми и сильно разрушенными. Мы остановились здесь на ночь. После ужина, после прогулки по берегу, мы легли спать. Доктор Кук и Аструп заступили на ночную вахту, во время которой они делали рисунки, фотографии и проводили измерения.

15 августа. В 8 часов утра мы продолжили наш объезд, держась берега. Мы были вынуждены идти на веслах, так как ветер был совсем слабый. В разное время нам попались на глаза три лисицы, бегавших по берегу и тщетно пытавшихся поймать серых чаек, которые взлетали только тогда, когда лисы были совсем рядом с ними. Около 12 часов мы увидели три каменных иглу и готовились причалить к берегу, как вдруг услышали звук выстрела.

Посмотрев на холм, мы заметили идущего к нам туземца, за которым вскоре появились его жена и двое детей, меньшего женщина несла в своем мешке. Мы сделали завтрак и угостили туземцев. Кофе и сухари им понравились, но горох и томаты, видимо, пришлись не по вкусу. После обеда женщина сделала нам пару унт, а затем мы попытались показать им жестами, что хотим, чтобы они пошли с нами. Иква (так звали мужчину) ничего не ответил. Вергоев и я заступили на ночную вахту. Дождь перестал, и казалось, что небо должно проясниться.

16 августа. Утром, после завтрака, мы устроили небольшое совещание, что нам делать дальше в этот воскресный день: отправиться в путь или остаться. Так как все желали вернуться в дом Красной скалы, то я решил ехать. После того, как мы погрузили наше снаряжение на вельбот, мы еще раз попытались убедить Икву и его жену отправиться с нами, и они, к нашему удивлению, согласились, по-видимому, без какой бы то ни было предварительной подготовки. Иква привел свою собаку, Сампу, и каяк, который мы привязали к вельботу. Вскоре после отплытия мы увидели ледник, поверхность которого была окрашена какой-то темной красно-коричневой субстанцией, при этом недавно отделившиеся от ледника айсберги были абсолютно чистыми.

Немного поодаль мы нашли древко гарпуна, с которыми туземцы обычно охотятся на тюленей, и затем, обогнув небольшой мыс, оказались совсем рядом с эскимосским поселением. Мы увидели туземцев, бегавших от одного иглу к другому; один из них взял каяк и поплыл нам навстречу. В этом месте было много льда. Удачно выбрав место, мы причалили к берегу, и тотчас наш вельбот окружили туземцы, которые, наверное, забрались бы в него, если бы мы позволили им это. Мы решили провести здесь остаток дня. Доктор Кук покинул нас и вскоре раздобыл несколько ценных этнографических образцов. Мы также получили еще две пары унт. Найденный нами гарпун принадлежал одному из туземцев и мы вернули его хозяину.

Южная сторона этого острова сильно отличается от северной. Растительность здесь просто роскошная. Холмы покрыты зеленью, за исключением мест, закрытых группами скал, по форме напоминающих усеченную пирамиду, из которых на значительную высоту выступают практически отвесные стены. На этих стенах в большом количестве гнездятся серые чайки, а чуть ниже, на камнях, величина которых варьируется от размеров человеческой головы до размеров всего тела, обитают люрики.

17 августа. Утром, когда все было готово для отправления, мы узнали, что наш друг Иква и его семейство решили не идти дальше, и никакие уговоры с нашей стороны не могли заставить изменить их решение, поэтому мы пошли без них. Вскоре после того, как мы покинули эскимосскую деревню, мы прошли мимо другого ледника, позади которого находились несколько иглу. Остановившись здесь, чтобы сделать несколько рисунков и измерений, мы внезапно вспомнили, что забыли несколько купленных нами оленьих шкур, поэтому вернулись, оставив Аструпа зарисовать местность. Нам нужно было пройти не больше мили, и вскоре мы добрались до стоянки, где забрали две шкуры и снова попытались убедить Икву.

На этот раз он согласился и вскоре уже сидел в нашем вельботе. Его багаж состоял только из взятой взаймы палатки и куска вяленого жира нарвала, который он бросил на носу. Когда мы остановились, чтобы забрать Аструпа, Иква отошел на небольшое расстояние от берега и вскоре вернулся с эскимосскими санями, которые мы также разместили на носу. Здесь мы наполнили нашу бочку водой из ручья и снова отправились в путь. Так как ветра не было, то мы были вынуждены грести, пристроив к этому занятию и Икву. Мы прошли через пролив, разделяющий острова Нортумберленд и Герберта в 5 часов утра, и увидели четко вырисовывавшиеся красные скалы бухты Мак-Кормика. Отойдя на две мили от острова Герберта, мы встретили, по-видимому, тот же самый пояс льда, что и во время пути к островам. Моржей, очевидно, было так же много, как и раньше. Иква, по-видимому, хотел поохотиться на них; я направил вельбот к льдине, на которой спало одно животное. Иква ждал, пока мы подойдем на расстояние десяти футов к льдине, и пустил свой гарпун в бок моржа.

В тот же момент выстрел Аструпа убил животное. Морж один раз вынырнул на поверхность, протащил нас на небольшое расстояние, а затем веревка быстро натянулась, уйдя отвесно вниз. Мы стреляли несколько раз и в других моржей, но без особого успеха. Когда мы вытаскивали убитого моржа, большой самец, по-видимому, более смелый, чем остальные, показался в нескольких футах от нашего ботика, и мне удалось пустить ему пулю в загривок. Иква бросил в него гарпун, и мы быстро подтащили моржа к лодке. Икв-а принялся (как мне сначала показалось) выпускать из него кровь, но я быстро сообразил, что он хотел только отрубить голову.

Я позволил ему отцепить тушу большого моржа, взяв только голову и клыки, а другого привязал к корме, и мы отбуксировали его домой, что оказалось в высшей степени нелегкой задачей. В пылу азарта мы не заметили, как Мен оказалась на дне вельбота, где она сидела, зажатая, вместе со своими детьми, кричавшими что есть мочи. Было около 7 часов вечера, когда мы убили нашего моржа, а в 4.30 следующего утра сильно утомленный экипаж вытащил тушу на берег мыса Кливленда, и через полчаса мы прибыли к дому Красной скалы, после пятидневного отсутствия, совершив очень приятное путешествие.

Лэнгдон Джибсон.
* * *
Дом Красной скалы, северная Гренландия, 12 декабря 1891 г.

Сэр, во исполнение ваших инструкций от 12 августа 1891 г. я представляю вам следующий рапорт с отчетом о проделанной работе во время путешествия на вельботе вокруг островов Гаклюйта и Нортумберленд, с 12 по 19 августа.

На острове Гаклюйт мы обнаружили лишь небольшие следы пребывания здесь эскимосов.

Мы находили лисьи капканы вдоль юго-западного берега, но только один был с приманкой.

Вблизи южной оконечности, ниже гнездовья люриков, я нашел стоянку, где две хижины стояли посреди большой поляны, покрытой восхитительным зеленым мхом.

В некоторых местах валуны использовались вместо очагов, это было видно по тому, что они были закопчены.

Единственным пропитанием этого народа во время их пребывания здесь была, очевидно, птица или зайчатина. Я не нашел больших костей, например, тюленя или моржа. Птичьи же перья и кости были разбросаны повсюду. Я обнаружил только один небольшой склад с тушками люриков, устроенный тут, очевидно, очень давно. Тушки птиц уже сильно разложились.



Ряды валунов, почти одиниковой величины, стояли в правильном порядке на высоте не менее 600 футов.

Мы также видели лисьи капканы и заячьи силки на юго-западном берегу острова Нортумберленд. Но лишь в нескольких лисьих капканах была приманка и ни в одном из силков мы не обнаружили веревок. Многие из этих лисьих капканов были установлены на высоких скалах, ниже гнездовья.

Первые признаки обитания эскимосов на острове Нортумберленд были обнаружены нами в бухте к западу от большого ледника. Между деревней и ледником протекал довольно широкий ручей.

Опустевшее поселение состояло из двух каменных иглу, двух собачьих конур и восьми складов птицы и ворвани. Все входы, как в иглу, так и в конурах, открывались прямо на юг; кровля иглу была частично разобрана, частично обвалилась. Материалы для постройки использовались те же самые, что и в ранее виденных нами хижинах эскимосов: каркас стен в основном состоял из больших костей, черепов, лопаточных костей и хребтов китов, моржей и нарвалов.

Результаты измерений этих жилищ приведены в рапорте Аструпа, поданном одновременно с моим.

Мы не нашли могильников, однако обнаружили большие кучи костей и останков, преимущественно, китов и оленей.

Возле другой большой бухты мы увидели еще одно поселение эскимосов. Здесь было три каменных иглу; с двух кровли были сняты, а третий был подготовлен для зимовки.

Поначалу, когда мы увидели эти жилища с большого расстояния, мы не заметили признаков жизни, но подойдя ближе, почти к самому берегу, увидели человека, появившегося из-за находившихся неподалеку холмов,

Он был больше похож на какое-то животное, чем на человека. Эскимос не выказывал страха, а сошел прямо к берегу и помог нам пристать, смеялся и несколько раз принимался что-то говорить. Конечно, мы не понимали ни слова из сказанного. Вскоре появилась женщина с двумя детьми. Мы сели завтракать и предложили им поесть с нами. Им, как нам показалось, было приятно наше гостеприимство, они ели все, что мы давали, но из всей нашей пищи им понравились только кофе и бисквиты. То же самое, кстати, произошло и в следующем поселении.

После этого я попытался дать понять эскимосам, что мне было нужно. Я уже осмотрел каменные иглу, но не нашел в них абсолютно ничего ценного для нас.

Женщина исчезла на полчаса, а затем вернулась с темной шкурой. Она тотчас принялась делать унты, которые я обменял на нож.

Мужчина сказал, что у них нет больше шкур, что, очевидно, было правдой, учитывая состояние их одежды.

Пока женщина делала унты, Джибсон вместе с мужчиной отправились к гнездовью, которое находилось прямо под их жилищем.

Перед тем как идти спать, я попытался объяснить эскимосу, что мы уже провели одну ночь здесь, затем мы пригласили их отправиться с нами в нашем вельботе.

На следующий день я осмотрел иглу. В них было два кострища, Сажа на камнях указывала на то, что жители использовали эти места вместо очага.

Характерное и для других мест скопление костей и останков животных окружало иглу. Один, подготовленный для зимовки, был полностью очищен, покрыт мхом и подперт с наружной стороны небольшими камнями.

Позади каждого дома находилось несколько складов птицы и ворвани, но не было построек для собак. Все склады были пусты, за исключением одного, в котором было немного сала.

Я нашел три могилы, на расстоянии пятидесяти ярдов позади иглу, но скелеты были сильно повреждены, так что отыскал я их с большим трудом.

Когда мы сели в наш вельбот и приготовились отчалить, эскимосы, как казалось, не собирались ехать с нами, но после небольших раздумий мужчина вытащил свой каяк, посадил в него женщину и детей и затем пошел за своей собакой. Мы подумали, что убедили их и они поедут с нами, но вскоре мужчина сказал нам, что по другую сторону мыса есть еще одно поселение.

Обогнув мыс, мы увидели хижину и человека в каяке, плывшего навстречу.

Этот человек, казалось, был очень нам рад, лицо его просто сияло. Он привел нас к поселению, где в это время собрались жители: мужчины на берегу, женщины и дети рядом на скалах перед первым иглу.

Наши друзья из предыдущего поселения покинули нас. Мы позавтракали и снова поделились пищей с туземцами. Один из мужчин принес серую чайку и предложил ее нам.

После завтрака я пересчитал жителей деревни, их оказалось тринадцать.

Каждый мужчина имел каяк, гарпун, копье и птичью сеть, у двоих были луки и стрелы, а у нескольких – веревки и жилы нарвала. Их запасы сала и мяса, казалось, были свалены в одну кучу; нежирное мясо вялилось на веревках.

В первую же ночь эти люди доказали, что они не боятся белых и вполне нам доверяют. Около десяти часов вечера все мужчины стремительно запрыгнули в своих каяки и погнались за нарвалом, оставив своих жен и детей совершенно беззащитными. Около пяти часов утра они вернулись с нарвалом.

Именно здесь я заметил у туземцев то, что постоянно замечал с тех пор, а именно частые и продолжительные кровотечения из носа, причиной которых, по всей видимости, является возбуждение или напряженная физическая деятельность.

У них были две очень важные и бросающиеся в глаза физиологические черты, которые здесь особенно привлекли мое внимание. Они, по-видимому, были присущи этому народу; первая – чрезвычайно быстрое и свободное капиллярное кровообращение; вторая – очень развитая соединительная ткань, как у тюленя или моржа.

Для себя я также отметил характерные особенности поведения жителей этого поселения: заботливое отношение к охотничьим принадлежностям, внимание к мелочам, очень бережное и экономное отношение к железу и дереву.

Они сказали нам, что слышали свисток «Коршуна». Мы объяснили, где был наш лагерь, и что у нас в изобилии есть дерево и ножи.

Перед отъездом мы пытались убедить эскимоса по имени Михотиу отправиться с нами, но он медлил. Наконец, Михотиа и еще один житель этого поселения, Ангодоблау, последовали за нами в своих каяках. Иква и его жена, очевидно, не поняли нас и не собирались идти дальше. Мы уже добрались до зимнего поселения эскимосов, когда заметили, что забыли кое-что из своих вещей.

Аструп вышел на берег, чтобы снять размеры иглу, остальные же вернулись назад за забытыми вещами, при этом наши спутники в каяках нас покинули.

Я снова попытался убедить Икву ехать с нами. Он колебался, но затем согласился, забрал свои вещи и все, что мог взять взаймы, сложил их в наш вельбот и вместе со своей семьей отправился с нами.

Добравшись до места, отмеченного на карте под номером № 5, мы увидели два каменных иглу, но не решились сойти на берег, чтобы изучить их, так как боялись потерять наше «приобретение» – семью эскимосов.

Это поселение из двух иглу также находилось на берегу небольшой бухты. Один из иглу был в два раза больше другого. Туземцы называли это место Кайати.

Иква говорил нам, прежде чем сесть в вельбот, что его жена и дети заболеют морской болезнью, но когда мы плыли по проливу, она и дети спокойно спали, и, не просыпаясь так и доплыли к Красной скале.

С почтением Кук, врач Северо-гренландской экспедиции.
Описание острова Гаклюйта

Остров Гаклюйта, длиной три или четыре мили с северо-запада на юго-восток и около мили шириной в самой широкой части, отделен от острова Нортумберленд проливом, по-видимому, шириной мили в две. Наивысшая точка острова – 1320 футов, она находится на расстоянии около двух миль от западной оконечности на северной стороне острова. Остров от запада к востоку постепенно повышается, пока не достигает высочайшей точки, – плато примерно милю длиной.

Также остров имеет уклон с севера на юг. На северной стороне утесы находятся на берегу, на южной же берег низменный, и утесы возвышаются дальше от берега и не так отвесны.

На восточном берегу выступает полуостров; на нем находится наивысшая точка острова. Стороны выступа образованы очень отвесными утесами, на которых собираются во множестве серые чайки.



По мере приближения к краю острова со стороны Нортумберленда местность становится круче, чем на северо-западной стороне. На расстоянии полмили от этого берега находится пирамида около 4 футов высотой. Еще одна пирамида построена и на плато. Когда мы были на вершине, ветер был настолько сильным, что нам казалось, что земля дрожит под нашими ногами.

На расстоянии двух миль от вершины, на южной стороне острова, в 300–400 ярдах от юго-восточной оконечности, находятся два пика, вероятно, базальтовых. Они стоят на расстоянии 150 ярдов один от другого и видимы на некотором расстоянии от острова. На один из них, высотой примерно 280 футов, как показал анероид, можно забраться. Другой, высотой около 50 футов, находится ближе к берегу и поэтому недоступен.

Ледник, по-видимому, течет с севера на юг, и делит остров практически напополам. На плато юго-восточной части острова растет в изобилии трава и цветы, примерно 80—100 акров выглядят, словно цветник в ухоженном саду.

Недалеко от этого места, на расстоянии 80 ярдов от пирамиды, был обнаружен лисий капкан с приманкой старого тюленьего сала. Возвращаясь в лагерь, я вымок на южной стороне острова, проходя по разбросанным камням, под которыми во многих местах текла вода. Пройдя милю от пиков-близнецов, я достиг подножия холма и через примерно три четверти мили подошел к леднику, находящемуся на высоте 300 футов. Пройдя прогулочным шагом около мили, я увидел не очень высокие скалы; от этого места до лагеря рельеф местности был практически ровным.

На плато, почти в центре острова, находилось строение, когда-то бывшее каменной хижиной, но в настоящее время обвалившееся. Две пустые загородки были в прошлом очагом. Скалы на этом острове по большей части были красного и белого цвета; здесь было много гранита и кварца. Во многих местах утесы покрылись слоем птичьего помета. Неподалеку от нашего лагеря высились скалы, которые благодаря своему расположению представляли собой естественное убежище для человека и животных.

Вода здесь не переставая стекала с утесов в море; место для лагеря было прекрасное.

Когда я возвращался с другого конца острова, две лисы, вероятно, очень молодые, привлеченные куском сала, который я вытащил из лисьего капкана, подошли на расстояние 8 футов ко мне, так что если бы не скалы, я вполне мог бы их поймать. Ружья у меня с собой не оказалось.

Температура на вершине была 46 °F. Был почти весенний день, один раз шел дождь.

Вергоев.

Глава IV. Экспедиции на лодках и санях

В первые дни сентября мы занимались подготовкой первого санного путешествия по внутреннему льду. Я намеревался отправиться на «Мери Пири» в верхнюю часть бухты Мак-Кормика в среду 2 сентября утром. Но восточный ветер, дувший в это утро из бухты, поднял такую волну, что во время этого путешествия люди и снаряжение промокли бы до нитки. Поэтому я отложил поездку до тех пор, пока погода не улучшится, и мы были вынуждены ждать до утра пятницы 4 сентября.

Наступила пятница, день был ясный и светлый. Я взял с собой Икву и всю партию, за исключением Мэтта, который оставался дома. Кофе был подан в пять часов утра, так что мы могли отправиться рано. Снаряжение было погружено на «Мери Пири», все было готово, ветер и прилив благоприятствовали нам, как вдруг мы заметили, что у вельбота не было руля. По-видимому, его просто оставили без присмотра и его унес прилив. Мы искали его на берегу, пройдя вверх и вниз, но все тщетно. Я решил приспособить руль «Веры», и в одиннадцать часов утра мы тронулись в путь. Пару миль попутный ветер помогал нам, но затем он стих и мы взялись за весла, однако прилив был теперь против нас, и мы продвигались вперед очень медленно.

В три часа пополудни мы причалили под первым нависающим ледником, в 8 милях к востоку от дома Красной скалы. Его массивная передняя часть, около 100 футов высотой, поднимавшаяся и опускавшаяся в соответствии с рельефом местности, свисала далеко вниз сбоку холма. Здесь мы занялись завтраком, но как только чай закипел, мы были вынуждены срочно отвести вельбот от берега, чтобы отлив не оставил нас на мели и мы не потеряли еще несколько часов. Выйдя с мелководья, мы бросили якорь и оставались на месте, пока не покончили с трапезой.

Отправившись дальше, мы гребли против сильного встречного ветра и, подплывая к верховью бухты, увидели стадо оленей, пасущихся на покрытом травой склоне. Я высадил Аструпа охотиться на них, вельбот же отправился на поиски места для лагеря. У верховья бухты я увидел в море сплошную цепь валунов, протянувшуюся параллельно берегу на расстоянии около 100 ярдов от него, которая представляла собой у всей вершины бухты крутую, покрытую песком отмель от 6 до 20 футов высотой, усеянную валунами. Перед этой грядой море было достаточно глубоким, но из-за валунов, выступающих из воды с внутренней стороны, за грядой было очень мелко.

Плывя перпендикулярно верховью бухты, за устьем мутной ледниковой речки, впадающей почти в ее центре, мы нашли в гряде узкий проход. Я направил туда наш вельбот и в 7 часов вечера в том месте, где берег был ниже всего, причалил. Мы находились у северо-восточного края бухты.

Только мы перенесли наши вещи на берег и развели огонь в керосинке, как услышали несколько выстрелов из ружья Аструпа. Доктор Кук и Иква взяли ружья и присоединились к нему, оставив меня с Джибсоном и Вергоевым. Миссис Пири ушла вверх по долине вскоре после того, как мы высадились на берег. Поскольку Джибсон и Вергоев не спали практически всю предыдущую ночь, то я велел им залезть в мешки, а сам остался на вахте. Я натянул брезент и, хотя и не без проблем, соорудил нечто вроде палатки. Около полуночи мои товарищи вернулись с охоты и сообщили, что подстрелили оленя. Мы поужинали, полулежа на земле вокруг небольшой керосиной лампы. Термометр показывал +16 °F. Я назвал наш привал «Лагерь тукту» (так эскимосы называют оленя). Здесь я написал инструкции для путешествия по внутреннему льду, назначив Аструпа, самого опытного среди нас ходока по льду и снегу, начальником маленькой партии.

Экспедиция в составе Аструпа, Джибсона и Вергоева должна была оборудовать небольшой склад провизии – пеммикана, бисквитов и молока, с противоположной стороны земли Прудо, у южн-ого угла ледника Гумбольдта. Этот склад понадобится мне во время моего путешествия следующей весной, и лучше всего его оборудовать на нунатаке, если таковой обнаружится по соседству.

Для собственного пропитания Аструп и его партия взяли провизии на десять дней, и я рассчитывал, что за это время они пройдут и заложат склад на расстоянии 100 миль, т. е. сделают примерно так же, как сделал я в 1886 году.

В субботу утром, после нашей первой ночи в лагере, Аструп пошел вверх по склонам на ледяной покров, чтобы выбрать самый удобный путь для переноса припасов. Остальная партия отправилась за оленем, убитым накануне, назад же они принесли две туши. Аструп вернулся около 6 часов, результаты его разведки оказались вполне удачными. Он обнаружил, что от лагеря до ледяного покрова было менее четырех миль.

Эта ночь была, по-видимому, очень бурной в устье бухты, и утро воскресенья было мрачным и неприятным; половина бухты была скрыта падающим снегом. Партия, отправлявшаяся на внутренний лед, и доктор Кук пошли на утесы, каждый с грузом от 52 до 58 фунтов. Они вернулись в 4 или 5 часов, и я, перевернув вельбот вверх дном, отправил их спать в мешках под ним. Около 4 часов пополудни я разбудил их и отправил на утесы со второй партией груза. Вернувшись до полуночи, уставшие до предела, они все отправились спать под вельбот. Тем временем Иква застрелил еще одного оленя. Весь этот день у входа в бухту шел снег.

Погода в понедельник была точно такой же, как и в воскресенье… Разбудив всех в 11 часов утра, я велел приготовить последнюю партию груза, снять лагерь, спустить вельбот на воду и возвращаться в дом Красной скалы. Когда все было сделано, и члены партии пожарили на огне и поели дичины, было уже 4 часа вечера. По направлению к устью бухты дул очень сильный ветер. После того, как был перенесен оставшийся груз, я попросил доктора Кука вернуться как можно быстрее, чтобы мы могли тронуться в путь и пройти над скалистой отмелью раньше, чем спадет прилив. Как только мои люди скрылись за утесами, меня стали одолевать беспокойные мысли. На берегу остались трое: я, калека на костылях, миссис Пири и эскимос, не понимавший ни слова по-английски.

Перед тем как отправиться в путь, мои люди спустили вельбот на воду, принесли и положили в него мачты и паруса. Вельбот теперь находился на небольшом расстоянии от берега перед нашим лагерем, и был привязан канатом, обмотанным вокруг камня. Мы понемногу носили вещи из лагеря в вельбот, чтобы к моменту, когда придет доктор Кук, все было готово для возвращения к Красной скале. За этим занятием, когда мы находились в лагере и собирали оставшиеся вещи, нас застал сильный шквал, который пронесся над долиной и отбросил вельбот на несколько ярдов от берега вместе с его каменным якорем. К несчастью, каяк Иквы был привязан к вельботу и его унесло вместе с ним. Мачты были поставлены на место загодя, до отправления партии, так как я опасался, что это станет нелегким испытанием для миссис Пири.

Поэтому ветер относил вельбот с привязанным к нему каяком все дальше и дальше от берега. Если он выйдет из узкой лагуны между берегом и отмелью береговой морены, то его якорь повиснет на конце веревки, и вельбот, уже ничем не удерживаемый, растворится в метели и вскоре разобьется о скалы северного берега бухты или его унесет в пролив. Перспектива была малоприятной, так как в вельботе были все наши вещи, а на то, чтобы пройти пятнадцать миль вдоль скалистого берега к дому Красной скалы, мне, учитывая мое состояние, понадобится несколько дней. Хотя воды в бухте было только по пояс, Иква (а я хорошо знал, что эскимосы очень не любят соприкасаться с водой) отказался войти в нее; вместо этого он пытался набросить свою плетеную веревку на вельбот. К сожалению, «Мери Пири» отнесло уже достаточно далеко, и веревка до него не доставала. Все это время наша лодка все дальше и дальше удалялась от берега.

В этот момент миссис Пири осенило: она надела длинные прорезиненные сапоги доктора, вошла в воду и, после двух-трех неудачных попыток, набросила веревочную петлю на форштевень вельбота. Затем она и Иква подтянули его к берегу и привязали. И только позже я понял, что в сапогах были дыры и в них попадала вода, поэтому миссис Пири, когда ловила вельбот, стояла в ледяной воде.



Вскоре после этого приключения ветер стих. Мы сели в лодку, и я вывел ее из лагуны, чтобы не оказаться запертым отливом. Однако как только мы попали на глубокую воду, где якорь уже был бесполезен, ветер подхватил нас и погнал в бухту. Мы с Иквой снова попытались поставить переднюю мачту (так как обе мачты были сняты со своих мест, когда вельбот был у берега), чтобы поднять парус. После двух или трех неудачных попыток, во время одной из которых Иква уронил мачту на мою сломанную ногу, я отказался от этой затеи и сел вместе с ним за весла, а миссис Пири у румпеля.

Мы старались изо всех сил и привели наше маленькое судно под скалы, находящиеся с восточной стороны ледника и хотя бы немного защищавшие нас от ветра, а затем дюйм за дюймом продвигались вдоль берега, пока не бросили якорь с внутренней стороны морены. Я не скоро забуду чувство облегчения, когда мы оказались в безопасности после трех часов борьбы с ветром. Люди, которым не доводилось проходить через подобные испытания, не поймут, вероятно, моих ощущений: я, человек, всегда веривший в свои силы, способный не только сам выбраться из тяжелой ситуации, но и помочь другим, оказался беспомощным и не смог помочь ни своим ближним, ни даже самому себе.

Мы начали понемногу успокаиваться, когда услышали с берега выстрел доктора и сквозь снежную завесу увидели, как он спускается с утесов. Вскоре доктор Кук уже сидел в нашем вельботе, и мы, подняв фок, быстро пошли по бухте к дому Красной скалы, оставляя за собой буруны, в которых весело подпрыгивал каяк Иквы. Все шло хорошо, пока мы не добрались до нависающего ледника, где после нескольких минут тишины ветер изменил направление и стал дуть с носа, угрожая, несмотря на все наши усилия, снести нас назад, в глубину бухты. Направив вельбот к берегу, мы бросили якорь и, укрывшись от бешеного ветра нашими прорезиненными одеялами, ждали, почти до утра, когда ветер достаточно стихнет и позволит нам взяться за весла и привести вельбот к дому Красной скалы.

Прихрамывая, я с помощью доктора шел по снегу к дому и обещал сам себе не покидать его, пока полностью не восстановлюсь. Однако сидеть дома без дела оказалось еще хуже, и два дня спустя я снова сидел в вельботе, в котором мы собирались отправиться к вершине бухты, чтобы поохотиться на оленей. В этот раз меня сопровождали миссис Пири, доктор Кук, Мэтт и Иква, дома же оставалась только жена Иквы с детьми. Высадившись, чтобы позавтракать у нависшего ледника, я внезапно увидел следы – это, как сказал, ни секунды не колеблясь, Иква, был Вергоев.

Изучив путь следов на некоторое расстояние, я увидел, что людей было трое и, так как не было каких-либо признаков несчастья или истощения, подумал, что партия просто вернулась, встретив какое-то препятствие во время путешествия по внутреннему льду. Во время охоты удача улыбнулась нам, и в течение двух-трех дней Мэтт и Иква принесли в лагерь девять прекрасных оленей. Вернувшись с запасом мяса и шкур к дому Красной скалы, я расспросил моих людей об их приключениях на ледяном покрове, а затем послал их к вершине бухты на «Вере», чтобы привезти назад снаряжение.

Попытка оборудовать передовой склад провизии оказалась безуспешной. Санная партия вернулась к Красной скале 12 сентября, с донесением, что мягкий снег сильно затрудняет перевозку припасов. Им удавалось тащить одновременно только одни сани, и поэтому они были вынуждены дважды проходить один и тот же путь; 8 сентября партия преодолела только одну милю, достигнув высоты 2300 футов. Снежная буря и сильный ветер задержали их в лагере до 9 сентября. На следующее утро тащить сани было еще труднее, и они до полудня прошли только милю. Пройдя затем три мили и понимая, что дорога не улучшится, они оставили груз на нунатаке, на высоте 2600 футов над морем, и вернулись домой без саней и спальных мешков.

22 сентября я снова послал Аструпа и Джибсона в верхнюю часть бухты, где они должны были зайти на внутренний лед и изучить условия насколько возможно дальше к северо-западу. Через пять дней они добрались до высоты 4600 футов, после чего, утомленые снежными бурями и тяжелой работой, решили вернуться домой. На третий день у них испортился термометр; до этого самая низкая температура, показанная им, была 2 °F. Аструп высчитал, что они прошли около тридцати миль вглубь территории. Они повернули назад в тот день, когда потеряли из виду землю. Сильные морозы их не донимали, по мнению Аструпа, температура не падала ниже –10 °F; в иглу было еще теплее.

Благодаря результатам этой предварительной разведки следующей весной моя санная партия прошла до северо-восточного берега и назад более 1200 миль, совершенно не утомившись, хотя мы и везли с собой все свои припасы, за исключением овцебыка, убитого на берегах океана. Когда полярная партия отправлялась в свое второе путешествие, миссис Пири, доктор Кук, Мэтт, Иква и я, взяв провизии на неделю, 23 сентября вышли на «Мери Пири» к заливу Инглфилда, чтобы попытаться разузнать, какую дичь мы можем добыть в той местности и познакомиться, по возможности, с эскимосами.

Обогнув мыс Кливленда, мы увидели северный берег пролива Мэрчисона. Несколько гагарок летали над нами; свежий лед начал сковывать пролив. Мы шли до двух часов пополудни, когда были остановлены свежим льдом в полдюйма толщиной. Так как лед был слишком толстым, чтобы идти через него, то мы пошли по его краю к юго-востоку, по направлению к острову Герберта, но найти проход дальше на восток нам не удалось. А затем произошли события, которые заставили забыть нас об этой относительной неудаче.

Мы увидели полтора десятка моржей, лежавших на большой льдине; я не теряя времени направился к ним. Они, по-видимому, не обращали внимания на нас и стали сползать в воду только тогда, когда вельбот практически пристал к льдине. Затем по берегу прокатился оглушительный треск ружейного залпа, а Иква глубоко вонзил гарпун в бок самки, бросившейся за своим детенышем в воду.

Мы едва не перевернулись, когда загарпуненная моржиха с огромной силой дернула наш вельбот, и мы оказались, если можно так сказать, на буксире, быстро плывя за пойманным животным.

Картина была очень впечатляющей. Испуганные и рассерженные моржи выскакивали здесь и там среди айсбергов и льдин, «Мери Пири» шла «на привязи», разбивая острым носом свежий лед, доктор Кук стоял на носу вельбота над веревкой, готовый обрезать ее, если моржиха нырнет под один из айсбергов или под льдину; Мэтт и я пытались, хотя это было и очень трудно сделать на раскачивающейся во все стороны лодке, пустить животному в голову пулю и остановить. Моржиха еще долго таскала нас на гарпуне, пока наконец мы не добили ее и детеныша, и, развернувшись, пошли назад к льдине, где забрали оставленные там головы двух убитых моржей.

Наш охотничий азарт был только раззадорен этим происшествием, и спустя несколько минут нас ждало новое приключение. Мы внезапно буквально наехали на стадо моржей и, сделав залп, убили двоих. Это разозлило моржей, и мы вдруг из охотников стали дичью. Нам пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы не подпустить к вельботу полсотни взбешенных животных. Стрельба не прекращалась ни на секунду, а Иква в это время, пронзительно кричал и колотил гарпуном по борту. Миссис Пири не теряла хладнокровия и перебралась с кормы, где она стояла рядом со мной, на дно вельбота – так она прикрывала своим телом мою сломанную ногу от случайных повреждений и перезаряжала магазины наших винчестеров, Это позволяло стрелять беспрерывно, так что ужасные животные во главе с огромным вожаком не смогли противостоять нам и, в конце концов, отступили, после чего мы перевели дух и подсчитали нашу добычу.

В лодке лежали четыре моржовых головы, и по меньшей мере еще четыре моржа были убиты и пошли ко дну. Мы наконец-то смогли причалить к берегу и расположиться на ночлег.

На следующее утро доктор Кук и Мэтт отправились на восток вдоль берега, к дому одного туземца, который, по словам Иквы, жил неподалеку от мыса Акленд. Их не было двенадцать часов, а я за это время нанес на бумагу рельеф и очертания пролива и сделал несколько его фотографий.

Доктор и Мэтт, пройдя, как они полагали, порядка 40 миль, вернулись в 10 часов вечера. Туземцев они не видели, но обнаружили четыре каменных иглу, превосходившие по размерам виденные нами ранее, из которых только один, по-видимому, был недавно занят. Они также отметили, что свежий лед, ставший на проливе, был уже достаточно крепким, так что по нему можно было пройти.

Поскольку лед не позволял плыть дальше, то мы, не найдя следов оленей на берегу, на следующее утро вернулись к дому Красной скалы, а еще через день, 26 сентября, переехали через бухту Мак-Кормика, чтобы поискать дичь в двух долинах на северной стороне. Отправившись в путь на «Мери Пири», мы вскоре встретили свежий лед и в течение трех часов шли, пробиваясь через него, к северному берегу. Причалив, я отправил доктора Кука и Мэтта разведать верхнюю долину. Миссис Пири и Иква остались со мной в лагере, где я сделал несколько фотографий и измерений. Около 8 часов вечера вернулись доктор Кук и Мэтт с двумя оленьими шкурами и одной тушей – трофеями, добытыми меткими выстрелами Мэтта. Поев, они принесли второго оленя. Из-за слишком крутого берега они не добрались до верхней долины и сообщили, что в глубине бухты лед намного толще. Был тихий, ясный, славный день, и ночью мы наслаждались заслуженным здоровым освежающим сном.



На следующее утро доктор Кук и Мэтт пошли за шкурой убитого тюленя. Когда они вернулись, мы спустили вельбот на воду и поплыли домой. Лед был плотнее, чем днем ранее. Положив свою сломанную ногу на нос лодки, я в течение семи часов ломал лед левой ногой. Вельбот приходилось иногда толкать вперед баграми или веслами, упираясь ими в лед. Если бы промедлили и остались еще на день, то попросту уже не смогли бы переплыть бухту. По пути мы видели много моржей и тюленей. Это путешествие настолько утомило нас, что мы пообедали прямо в нашей маленькой каюте, и эта скромная трапеза показалась нам просто великолепной.

Дни стремительно становились короче, и когда мы успешно завершили охотничью кампанию, переключились на подготовку нашего дома к зиме. В понедельник, 28 сентября, была установлена печка; мы за все время общения впервые увидели неподдельное удивление на лице Иквы, когда разгорелся огонь. Когда пламя с шумом потянуло в трубу, он даже стал пританцовывать, что-то выкрикивая на своем языке. Эта «новинка» отвлекла его на время от тюленьих и моржовых копий, которые он приводил в порядок для зимней охоты. Через две минуты после того, как я разжег огонь, температура поднялась до 90 °F.

На следующий день мы занимались вентиляционными отверстиями, ставили двойные рамы и т. д.

1 октября я установил наш домашний распорядок. Были определены четырехчасовые вахты, и доктор Кук, Вергоев, Джибсон и Аструп распределили их между собой.

В тот день, когда я распределил обязанности, я с удовлетворением насчитал в нашей кладовой пятнадцать оленьих туш; через несколько дней охота возобновилась, так как лед в бухте быстро утолщался. У берега скоро образовался ледяной пояс, и у нас впереди были целые недели хорошего санного пути.

Солнце быстро покидало нас, и 1 октября мы наслаждались его лучами только несколько часов после полудня. 3 октября я впервые прошел почти полмили без костыля и палки.

До наступления зимней ночи мы предприняли еще одно санное путешествие. Утром 7 октября мы отправились к вершине бухты Мак-Кормика, чтобы поохотиться на оленей и привезти назад груз, оставленный там партией, разведывавшей внутренний лед. Экспедиция состояла из миссис Пири, Джибсона, Аструпа и меня. Мы взяли трех собак и двое саней. Недалеко от первого нависающего ледника мы подобрали спальные мешки и принадлежности. Проскочив на санях через пару небольших прорубей и проехав с максимальной скоростью по тонкому льду, который прогибался под нами, мы снова оказались у ледяного пояса на расстоянии мили от верховья бухты и поехали по нему до лагеря, куда прибыли спустя восемь часов после отъезда из дома. Поставив палатку, мы забрались в нее, предварительно надев меховую одежду.

На следующее утро все снова пошли на охоту, я же из-за разболевшейся ноги пролежал весь день в лагере. В пятницу 9-го числа привезли с плато сани и груз, оставленный на внутреннем льду, и все снова отправились за оленями, оставив меня в лагере. Временами срывался снег, но я заметил, что теперь в верхней части бухты не было столько снега, как во время моего предыдущего посещения. 10-го числа снова была охота, и снова, как и день назад, безуспешная. Так как охота не приносила результатов, я решил вернуться к Красной скале. Прежде чем уехать, мы любовались видом откалывающихся от ледника (я назвал его «солнечным ледником») айсбергов,

Лицевая сторона ледника представляла собой крутой откос около ста футов высотой. Далеко вверху над широким фьордом, окаймленным отвесными черными скалами, возвышающимися на высоте от 1000 до 1500 футов над громадной ледяной рекой, мы видели внутренний лед, который постоянно питает ледник и неумолимо сталкивает его в море. Передняя часть ледника дошла до глубокой воды, и в то время как мы рассматривали ее, наше внимание привлекли зловещие звуки, доносившие от ледника. Громадная масса оторвалась с оглушительным грохотом, взметнув в воду тонны воды, и новорожденный айсберг поплыл, ломая свежий лед. На одном из небольших ледников, позади нашего лагеря, было большое место красного цвета, резко выделявшееся на белом фоне и растекавшееся вниз на лицевую сторону ледника. Цвет этого пятна был настолько ярким, что я назвал ледник «Ледником алого сердца».

После пятнадцатичасового путешествия мы прибыли в дом Красной скалы. Эскимосская собака и мой Джек без проблем все это время везли меня, миссис Пири и нашу поклажу, всего около 500 фунтов. Я решил, что это будет моя последняя прогулка в этот сезон, так как было понятно, что тяжелые физические нагрузки пока еще даются мне с большим трудом. Три месяца злоключений с ногой не могли не сказаться на моей выносливости, кроме того, нога начинала беспокоить меня, если я нагружал ее сверх меры.

В 9 часов вечера, в воскресенье 11 октября, стоявший на вахте Джибсон сообщил, что видит северное сияние. Это была бледная, трепещущая занавесь, расстилавшаяся от севера к югу и, по-видимому, не очень далеко от нас. В конце концов, сияние исчезло. В следующую ночь небо снова озарилось сиянием, которое началось в 11 часов и спустя три часа померкло.

Наши попытки раздобыть оленей в верхней части бухты оказались безуспешными, поэтому нас очень обрадовали результаты разведки 13 октября в Долине пяти ледников, на северо-восточной стороне бухты. Джибсон, Аструп и доктор Кук ушли на целых пять дней и вернулись домой с десятью оленьими шкурами, одной лисицей и одним зайцем. Мясо они спрятали. Доктор особенно показал себя во всей красе. До этого ему не удалось добыть ни одного оленя, а теперь он побил рекорд всей экспедиции, подстрелив пятерых во время послеобеденной охоты.

Мы вытащили «Мери Пири» на берег выше уровня приливов, перевернули вверх дном, положили на ледяные столбы, и построили вокруг нее стену из снега – так наш вельбот превратился в кладовую.

В понедельник вечером, 12 октября, Мэтт заметил на противоположном берегу бухты свет. Этот свет вызвал у нас удивление и даже некоторое смятение, мы пытались объяснить его появление причудливым отблеском каких-то блуждающих огней. Но более практично мыслящий Иква сказал, что это лампа эскимоса и что, вероятно, этот человек скоро прибудет к нам. И действительно, на следующий день после завтрака Мен прибежала в дом и взволнованно сообщила: «Там человек!»» В подзорную трубу я увидел мужчину с тремя собаками, который ехал через бухту, и вскоре быстрая упряжка появилась у ледяного пояса и подъехала к нашему лагерю. Эскимоса звали Наудингиа, но мы прозвали его Джамбо, так как для своего народа он был просто великаном – рост 5 футов 7 дюймов, весом более 170 фунтов.

Впечатление от немаленьких размеров Джамбо усиливалось эскимосской одеждой. У него были усы и бородка, одет он был в лисью куртку и штаны из шкуры медведя. Наудингиа, судя по всему, был вполне удовлетворен визитом, и на следующий день в сопровождении Иквы он ушел, чтобы, по-видимому, рассказать соплеменникам об увиденном и о нас самих Не прошло и трех дней, как он вернулся, вместе с двумя земляками, Кахуна и Аротоксуа. Лицо последнего, уже весьма пожилого мужчины, было очень кротким и мягким, его горло прикрывала шкура белого медведя, и мои не слишком почтительные спутники прозвали его «Гораций Грили». Вскоре они уехали домой, но 25 октября, уже вместе с семьями (Кахуна – с женой и тремя детьми, Аротоксуа – с супругой и одним ребенком) вернулись в наш лагерь; они прибыли на двух санях с всего по одной собаке в упряжке, вся партия, за исключением детей, шла пешком. Я позволил вновь прибывшим спать на полу дома.

Самым интересным и оригинальным персонажем среди наших туземных гостей была супруга «Горация Грили» – высокая и худощавая женщина с очень загорелым и морщинистым лицом. Впервые увидев миссис Пири, она принялась истерически смеяться. Затем она села возле печки и стала что-то говорить на своем непонятном языке, при этом не переставая хохотать. Неудивительно, что мы прозвали ее Сара Гамп[35]. Эта старая супружеская пара, как мы выяснили, была в свое время в доме «Полярис» и владела несколькими предметами, которые были подарены членами экспедиции доктора Холла, в частности, ящиком от секстанта и ожерельем из стеклянных бусинок.



1 ноября вечером к нам прибыла еще одна эскимосская семья – Аннаука, его жена Мегипсу и ребенок; они были из Нерке – поселения, находящегося далеко на северо-западе у мыса Александр, где они жили в своей уединенной хижине, ближе к полюсу, чем кто-либо другой на этом свете. Это была опрятная, хорошо одетая, добродушная молодая пара; особенно приятное впечатление производила женщина.

Мы прозвали Мегипсу Дези. Небольшого роста, сообразительная эскимоска сразу поняла все преимущества проживания в нашем доме. Она оказалась очень хорошей швеей и быстро заслужила наше расположение, так что я предложил ей и ее супругу поселиться в снежном иглу рядом с нашим домом и оставаться с нами до возвращения солнца, чтобы она могла шить для нас одежду из меха и спальные мешки.

Аннаука с энтузиазмом принялся за постройку иглу и вскоре уже накрыл его кровлей. Изнутри снежный дом был утеплен прорезиненным одеялом, пальто, которое Дези получила от Мэтта, одеялом, Джибсона и несколькими кусками просмоленного кровельного толя. Куски сала из моих запасов стали топливом для лампы, сделанной из жестянки от бисквитов, и моя швея со своим мужем без проблем прожили в иглу до тех пор, пока не привезли из своего отдаленного дома домашнюю утварь и запасы провизии. В снежном доме они жили до мая, а затем перешли в юрту, или, как ее называют эскимосы, тупик.

Эскимосы быстро сообразили, что имеют в моем лице безотказного покупателя собак. Иква и Наудинга рассказывали, что у эскимосов много собак, и я надеялся, что в будущем мы получим прекрасную собачью упряжку для весеннего санного путешествия. Я расспрашивал о собаках каждого эскимоса, приходившего к Красной скале, и к весне 1892 г. у меня уже были сведения о хозяевах буквально каждой собаки в округе, о том, где они живут и их, если можно так выразиться, финансовом положении; я четко знал, какое имущество у них есть и какие именно вещи они прежде всего захотят получить в обмен на своих собак.

Временами в октябре на наш лагерь налетали снежные бураны, но в целом погода была вполне благоприятной. 3 октября молодой лед достаточно окреп, так что Иква смог пройти полпути через бухту. Мыс Робертсон на противоположном берегу был покрыт красивой белой мантией. 3 ноября лед перед домом на расстоянии 150 футов от берега был толщиной 17 дюймов. Однако проливы между островами Герберта, Нортумберленд и Нетиулюме, на южном берегу Китового пролива, еще не были скованы льдом.

В течение всего октября солнце опускалось все ниже и ниже к горизонту, пока совсем не исчезло. 10 октября оно появилось очень низко за мысом Кливленда в 3 часа 10 минут пополудни и было сильно искажено рефракцией. 19-го числа солнечный свет озарил мыс Робертсона на противоположной стороне бухты около половины третьего пополудни, и мы наблюдали за переливом солнечных лучей, в свете которых искрились белые айсберги в Оменакском проливе и, пусть и совсем недолго, холмы на другой стороне бухты. Из-за облачной погоды мы не смогли точно установить, когда солнце окончательно спряталось за горизонт. 1 ноября для нас «официально» наступила полярная ночь. Однако в 7 часов утра, в ясную погоду, я еще мог различить горы в верхней части бухты. Луна во время полнолуния светила очень ярко.

7 ноября в лагере, не считая членов нашей партии, было семнадцать мужчин, женщин и детей; вой двадцати одной собаки делал ночь очень «оживленной». Мой маленький городок рос почти каждый день, и стало ясно, что нам нужно что-то вроде гостиницы. Поэтому 11 ноября был построен иглу площадью 60 квадратных футов, где могли остановиться посещающие меня друзья.

В это время мы по большей части работали в лагере, прежде всего в доме. Я устроил полки для моей библиотеки, сделал письменную конторку и занимался другими мелочами, которые должны были обеспечить наш комфорт во время зимней ночи. Миссис Пири украсила нашу комнату флагами. Все были заняты постройкой саней из привезенного мной дерева, одометров, предназначенных для измерения расстояния, пройденного нами во время наших будущих санных путешествий, и помп, которые могли понадобиться для откачки воды из наших вельботов при возвращении домой следующим летом; я же много внимания уделял приведению в порядок моего небольшого арсенала.


Глава V. Большая ночь

С наступлением темноты охотничий сезон окончился, и мы поселились на зиму в нашей маленькой квартире.

Я еще раз убедился в ценности добытых нами оленьих шкур. Еще дома я говорил, что только очень плотная кожаная одежда может защитить от пронизывающего до костей ветра внутреннего льда, и каждый день, проведенный здесь, только подтверждал правоту этих слов и заставлял ценить мягкий, легкий, приятный на ощупь мех северного оленя – лучший для пошива одежды и спальных мешков.

Обеспечение этим материалов из районов Китового пролива было одним из самых важных пунктов моего плана, и мои надежды оправдались. Мы добыли необходимое нам количество оленей, шкуры были растянуты и высушены на Красной скале; я придумал и изготовил выкройки для одежды и спальных мешков, а эскимоски сшили их. Подготовка шкур к шитью была весьма непростым занятием, отнимавшим у моих туземных швей немало времени.

Кожа складывается мехом внутрь, а после чего обминается по краю вперед и назад, пока складка не становится совершенно мягкой и гибкой, затем делается следующая складка, и процесс повторяется до тех пор, пока вся кожа не будет тщательно промята; после этого ее выскабливают тупым инструментом, и, если нужно, снова обминают. На то, чтобы подготовить таким образом шкуру кожу большого самца, у двоих работниц уходит целый день.

Мы не сразу привыкли к отсутствию солнечного света. Действительно, 23 ноября день и ночь были одинаково темны, и керосиновые лампы горели круглые сутки. Кто-то по привычке говорил тогда: «Не будем делать этого при лампе, подождем лучше до завтра», забывая, что завтра также не будет солнца. Однако темнота не угнетала нас, что радовало, поскольку самый темный день для нас настанет только через месяц, 22 декабря, и мы не увидим солнца до 13 февраля. В 9 часов утра заря была заметна на утесах позади дома, а в 11 часов айсберги, не затененные мысом Кливленда, были освещены довольно ярко.

На мой взгляд, у нас было множество поводов, чтобы быть благодарными судьбе, и я подумал, что было бы правильно особенно и торжественно отметить тот день, который наша родина празднует в знак признательности за наше национальное и семейное благополучие. Поэтому 25 ноября в доме Красной скалы была выпущена следующая декларация:

Четверг, 26 ноября[36] устанавливается днем благодарения в доме Красной скалы и будет отныне таковым. Пребывание нашей одинокой маленькой партии в добром здравии, с полной дичи кладовой, в доме, прекрасно приспособленным для комфортного существования в самую суровую погоду, являются более чем достаточными поводами, чтобы считать празднование этого дня не простой формальностью.

Р. Пири. Командир Северо-Гренландской экспедиции.

В день благодарения мы с миссис Пири пошли на мыс Кливленда, чтобы полюбоваться полуденными сумерками. Температура была 12,5 °F. Было достаточно светло, и когда мы добрались до мыса, южный горизонт весь пылал. Повсюду разливался розовый свет зари, а прямо над каналом, между островами Герберта и Нортумберленд висел серебряный молодой месяц.

Вечером, при температуре вне дома 16 1/3 °F, мы сидели в нашей маленькой уютной комнате и вкушали прекрасный, соответствующий празднику обед: жареная серая чайка с зеленым горошком, пирог с дичью, горячие бисквиты, ромовый пудинг, яблочный пирог, абрикосовый пудинг, ананас, конфеты, кофе, виски и рейнвейн. Мы приоделись по случаю праздника, но, конечно же, не во фрачные костюмы, как писали по этому поводу некоторые газеты. В гардеробе Аструпа не нашлось рубашек, и он соорудил нечто похожее на сорочку из полотенца. Над столом висел шелковый флаг. Позже наши эскимосские друзья присоединились к празднику, и вся партия вместе с туземцами забавлялась играми и состязаниями в силе до позднего вечера.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Великие путешествия

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги По большому льду. Северный полюс (Роберт Пири) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я