Маски Черного Арлекина
Олег Яковлев, 2011

Черный Лорд Деккем Гордем продолжает осуществлять свой план мести за некогда подвергшийся гонениям орден Руки и Меча. Королевство Ронстрад в огне. Пал город Элагон, разрушен Истар, столица Гортен захвачена мятежниками. Но и Лорд Гордем понес потери. Сотни некромантов не пережили войны. Скоро придет черед и оставшихся Ступивших за край. Однако нужно обязательно добраться до Черного Патриарха, пусть даже ценой жизни остальных соратников. И это должен сделать Черный Арлекин...

Оглавление

Из серии: Хроники разбитого зеркала

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Маски Черного Арлекина предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Неслучайные путники

Постучат тебе в дверь — не открой,

То не месяц взошел молодой,

Если ночь на дворе — берегись,

От незваной беды затворись.

Постучат к тебе в дверь — не открой,

Не отпет ты еще, ты — живой…

Заткни уши — глаза не солгут:

Неслучайные путники ждут.

«Неслучайные путники»

Последняя баллада

Томаса-сапожника,

нацарапанная на столе

и найденная вскоре

после его исчезновения

8 сентября 652 года. Северо-запад королевства Ронстрад. Графство Сар-Итиадское. Сар-Итиад

У случайного путника, впервые шагнувшего на промерзлые и неприветливые улицы осеннего Сар-Итиада, обычно возникало одно из двух чувств — страх или отвращение. Страх овладевал чужаком в том случае, если тот был робкого десятка и зловещая репутация города и его жителей пересиливала общее гнетущее впечатление от мрачных, как клетки, кварталов и угрюмых, словно крысиные норы, узких проходов и переулков.

В противном случае омерзение неизменно брало верх над всем остальным. Потому как полусгнившие дощатые мостовые Северной Пристани, и без того грязные, под осенними дождями превращались в непролазное глиняное месиво, кое-где, в особо непроходимых местах, переложенное узенькими досками-мостиками. Сперва попробуй — не споткнись, после чего изловчись не сломать себе шею, ну а напоследок и вовсе — не утони.

Наш путник уныло месил эту грязь, обреченный испачкать свой дорогой камзол или простой дорожный плащ, в зависимости от его достатка и положения, но результат непременно был плачевным — до вожделенного постоялого двора он добирался, до нитки промокший от непрестанно лившего холодного дождя. Какие уж тут приятные впечатления! Разве что порадоваться целости кошеля на поясе… Но что это?! Как раз кошеля к этому времени уже и след простыл, а вместе с ним испарились и все надежды на теплую постель и горячий ужин. Вот я и говорю, омерзение — это еще самое малое, что мог испытать случайный путник в славном городе Сар-Итиаде, неотъемлемой части нашего прекрасного королевства.

Впрочем, бывало и по-другому. Случалось, десятки конских копыт превращали мокрую городскую грязь в нечто совсем уж невообразимое, а громадные колеса кареты со знатным вельможей намертво застревали посреди улицы. И здесь к уже знакомому нам чувству примешивались недюжинный гнев, бессилие и даже ярость — благородные господа нехотя пересаживались на лошадей и продолжали свой путь верхом, что было, конечно, куда приятней, чем пешим ходом, но отнюдь не могло сберечь в чистоте и сухости их наряды.

В общем, сказать, что Сар-Итиад не был приветливым к различным путникам, — значило ничего не сказать. Город презирал их всей своей воровской сущностью, как ловкий мошенник презирает простофилю-купца, вздумавшего выгадать свой куш там, где по всем раскладам ему достанется лишь пустой кошелек. «Ничего личного, — как сказали бы в Сар-Итиаде, — всего лишь ловкость рук и самая малая толика удачи».

Но из любого правила есть исключения. Вот и сейчас, в свежих осенних сумерках, к городу на могучем гнедом коне подъехал высокий чужак, закутанный в темно-зеленый потертый плащ. На чуть проглядывающем из-под накинутого капюшона лице читалось лишь холодное безразличие и ничего более.

Тут же из-за створки ворот вальяжно, словно большой толстый кот, вышел жуликоватого вида стражник с фонарем в руке и алчным выражением на лице, что сверкало намного ярче. Глаза-бусинки и широкий полумесяц ухмылки признавались: «Как же я люблю поздних одиноких путников, но больше — то, что прячется у них в карманах».

— Пять тенриев — вход! — бархатистым голоском протянул привратник, после чего с усмешкой добавил: — Сосна и шесть гвоздей — выход!

Не оценив черного юмора, всадник молча уплатил «положенную» пошлину и проехал мимо. Острый на язык стражник еще некоторое время недоуменно вертел в руке только что полученные монеты, но вдогонку ничего сказать не решился. В конце концов, попробовав один кругляш на зуб и убедившись в том, что золото настоящее, воин торопливо сунул его в карман. Довольно улыбнувшись, он отсчитал в урну для пошлин два обычных полновесных тенрия — незнакомые монеты с изображением ветвистого дерева с одной стороны и кривого полумесяца — с другой на вес оказались куда тяжелее родных, королевских. Интересно, откуда чужак привез их?..

Странник тем временем начал озираться, чтобы понять, где он оказался. Первой мыслью было то, что за воротами, если оглянуться, еще можно четко увидеть пурпурные сумерки, в то время как здесь, внутри стен, уже вовсю правила ночь, точно кто-то взял и набросил на город тяжелую смолянистую драпировку. Недаром, должно быть, называют здешнего правителя Ночным Королем, подумалось чужаку, но слишком долго размышлять над местными странностями он не собирался.

Впереди показалась кривая и изломанная, как глотка повешенного, улица. В свете тусклого фонаря на большой кованой вывеске ближайшего дома можно было прочесть: «Три Корсарские Серьги. Добро пожаловать в Сар-Итиад, свободный город для свободных людей». Дальше дорога уходила во тьму, и лишь вдалеке проглядывали светлячки других фонарей, одиноких и едва мерцающих в наплывшем с закатом тумане.

«Лучше заночевать в море, чем пристать к Северной Пристани», — тут же вспомнилась поговорка-предупреждение, которым всадника снабдил на прощание рыцарь Ильдиар де Нот.

Почти сразу же появилась возможность оценить ее по достоинству. Как же сильно отличалось это угрюмое провинциальное местечко от столицы королевства Ронстрад! И если чужаку и Гортен показался грязным, заполненным множеством удушающих запахов и звуков болотом, то данный городок даже на его фоне выглядел, мягко говоря, невзрачно.

Сар-Итиад был темен и сыр. Ноги коня по колени тонули в тумане, ветра не было, но холод проникал даже через одежду. Ни в одном окне не горел свет, и кругом стояла такая тишина, что сперва даже могло показаться, будто город и вовсе покинут. И если во всех других закоулках Срединных равнин, да в том же Гортене, комнаты с наступлением темноты дышали теплом и горели жизнью, то здесь они определенно были задушены и попросту убиты.

Странник пустил коня небыстрым шагом, подобравшись и нахохлившись в седле, как ворон на ветке. Под плащом он сжимал рукоять меча, вглядываясь во тьму и улавливая каждое движение возле домов. Где-то одинокий бродячий пес поднялся на ноги и лениво пролаял вслед чужаку. Из какой-то узкой дыры на самом уровне земли показалось бледное лицо в слабом отсвете тусклого фонаря. Задержавшись на миг в проеме, лицо исчезло и больше не показывалось.

У первого же фонаря всадник понял, отчего город так темен. Вдоль фасадов домов, выходящих на улицу Трех Корсарских Серег, шло несколько рядов окон, но на каждом ставни были закрыты так плотно, что между ними не просунешь и лезвия ножа — откуда же здесь взяться хотя бы худой полоске света! Кроме того, окна первых этажей забирали еще и кованые прутья решеток, отчего большинство зданий скорее походило на угрюмые казематы, чем на жилые дома. Все это настораживало. Слежки за собой чужак пока не заметил, но ощущение сотен скользких глаз, вперившихся в спину, напоминало назойливый пот, стекающий по пояснице, который, казалось, не смыть с себя даже добрым чаном воды. Опасность и выжидание. Кругом затаилось нечто и, не моргая, глядело из своих незримых нор на одинокого ночного всадника в темно-зеленом, но сейчас казавшемся черном плаще. Острым, как пыточный крюк, взглядом оно пыталось вцепиться в его дорожный мешок, пристегнутый ремнями к крупу коня, следило за каждым его движением, за каждым, даже самым легким, поворотом головы в капюшоне. Это самое нечто пыталось заглянуть за края ткани в надежде рассмотреть черты лица незнакомца, будто бы даже вытягивало шею, вглядываясь… И тут, при приближении к очередному фонарю, оно увидело… даже не так — скорее успело заметить кое-что. И замеченное ему совсем не понравилось, отчего оно поспешило спрятаться, убежать, забиваясь в свои темные норы поглубже.

Именно таким предстал позднему страннику ночной Сар-Итиад. Всех тех, кто заприметил его, он мысленно объединил в одно общее «нечто», кое-где лишь испуганное, часто — завистливое и злое, порой — угрожающее, но непременно — настроенное по отношению к нему враждебно. А путь во тьме и тумане стал для него не более чем переходом от одного фонаря к другому. Каждые две сотни ярдов тьмы всадник был напряжен, как заготовленная для своего грязного дела удавка, лишь рядом с тусклым источником света над чьей-нибудь дверью позволяя себе коротко вздохнуть, расслабиться на миг, чтобы вскоре вновь затаить дыхание и, сжав до хруста в суставах рукоять меча, в очередной раз нырнуть во тьму. Нет, он не боялся — страх за свою жизнь странник изжил еще в те времена, когда был юным, наивным и гордым. Но чувство опасности, чувство… войны, он слишком привык жить с этим, излишняя настороженность и готовность ответить ударом на удар, можно сказать, смешиваясь с кровью, текли в его жилах.

Так, подозрительно озираясь, чужак и продвигался по казавшейся бесконечной улице Трех Корсарских Серег. Но то, что он увидел у очередного фонаря некоторое время спустя, заставило даже его, всегда хладнокровного и невозмутимого, вздрогнуть, а его лицо — побелеть. Фонарь обреченно свисал над обшарпанной дверью, слегка покачиваясь, точно петля. Дверь ничем не отличалась от сотен своих сестер, если бы не косой крест, начертанный на ней алой краской. У порога, словно страж, сидел большой облезлый пес и глядел прямо на всадника. Он не шевелился, не водил ушами и не шевелил хвостом. Не рычал и не издавал вообще ни звука. В общем, если бы он еще и не отбрасывал тени, то можно было бы решить, что его там и вовсе нет. На приближение чужака пес никак не отреагировал, глазея теперь куда-то мимо.

Уже в двадцати футах всадник смог рассмотреть зверя в мельчайших подробностях и в первый миг даже натянул вожжи от неожиданности. Конь взбрыкнул и встал, а его хозяин еще некоторое время просто смотрел, не в силах отвести взгляда и не зная, как поступить: то ли развернуться, то ли, наоборот, не тратя ни секунды, погнать скакуна дальше. Проходило мгновение за мгновением, а всадник так и оставался на месте, застыв, подобно этому самому псу. Нечего было удивляться тому, что зверь у перечеркнутой алым двери так и не пошевелился. Еще бы! Трудновато же было бы ему это сделать, учитывая то, что он был мертв. Чужак понял это сразу, как только всмотрелся в глаза пса. В этих цветных стекляшках не было жизни, они не расширялись, не исходили слезой, попросту не видели. А все потому, что их на причитающееся место поставил человек. Все верно. Всадник глядел не более чем на чучело. Искусно выполненную, нужно признать и отдать дань уважения чучельнику, но тем не менее всего лишь мертвую оболочку. Благодаря искусству мастера, творение выглядело настолько живым, что если бы не глаза, то набитое тряпьем чучело можно было бы принять за дышащее существо. И все же… было еще нечто. Кое-что жуткое, зловещее и неправильное, но при этом придающее некоторый смысл и логичность всей картине. У пса была зашита пасть. Меж усов проходили толстые нити, соединяющие верхнюю часть морды с нижней так крепко, что даже нос собаки был немного оттянут книзу. Что же это? Всадник в темно-зеленом плаще за свою длинную жизнь был свидетелем множества необычного и пугающего, но даже не думал, что ему доведется увидеть нечто подобное. Забегая вперед, признаемся, что предстоящая ночь сулила ему еще добрую толику удивления. Опыт подсказывал чужаку, что он стал свидетелем некоего ритуала или даже традиции, подразумевающей намного более жестокое наказание, чем смерть для любого из горожан. Основной ее особенностью было демонстративно дать понять не только виновнику, но и окружающим, что его проступок суть преступление. Воля человека ломалась — отчужденность всех, кто его знает, объявление его самого вне закона и клеймо позора в виде того же мертвого пса. И это помимо заключения в собственном доме, где при подобных обстоятельствах и условиях — один только выбор: либо сгнить, не видя света, либо утратить рассудок. И первое из представленного — явно не наихудший вариант. Судя по всему, хозяин этого дома слишком много болтал, а его обвинитель отнюдь не отличался снисходительным нравом и не желал подарить ему легкое наказание, подобно веревке и иже с ней. Никуда не сбежать, кругом одни злорадные лица, никто не протянет руку помощи, постоянно все те же четыре стены со всех сторон, в которых не найти покоя ни на мгновение, — чем такая тюрьма хуже прочих? Еще и дохлый пес — эта зловещая кричащая вывеска перед домом.

Сказать по правде, всадник в темно-зеленом плаще не понимал всей сути наказания. Оно казалось ему не вполне оправданным, в его родном краю порой карали и более жестко — вряд ли кто-то посчитает таким уж горем оставаться у себя дома вместо обречения на холодную смерть в ледяных пустошах или, например, вечного заточения в магическом кристалле. Конечно же, чужак не мог знать некоторых особенностей этой традиции. В этот самый момент в запертую на замок ставню обломанными ногтями царапался изнутри человек, уже ступивший с пути рассудка в пропасть безумия. В крохотной комнатушке за его спиной лежало холодное тело убитой женщины, его жены, а в колыбели — от яда зеленый, точно орочий выродок, ребенок. Вот она, суть тьмы, при которой ты даже кричать не в силах из-за того, что у тебя отрезан язык, а мечущийся взгляд упирается лишь в то, что ты любил, чем дорожил и что у тебя отняли. На самом деле мало кто придает значение тому обстоятельству, что в Северной Пристани нет ни одной тюрьмы, но при этом за городом, на холмах, на многие мили простирается огромное кладбище. Вот он, достойный пример правосудия Ночного Короля. «Свободный город для свободных людей…»

Конечно же, странник не мог знать всего того, о чем мы только что вам поведали, так как основная задача сар-итиадских ставен была как раз в том, чтобы не дать кому-нибудь догадаться о том, что происходит за ними. Весь город напоминал некий зловещий театр, в котором занавес лучше — для всех лучше — ни за что не приподнимать.

Всадник дернул головой, заставляя себя оторвать взгляд от чучела собаки, и направил коня дальше. Но когда он проезжал мимо злополучной двери, случилось неожиданное. Мертвый, как казалось, пес дернулся и заскулил с такой болью и тоской, что сердце готово было разорваться в груди на куски. В первый миг всадник решил, что ему померещилось — разум все еще отказывался принимать весь кошмар происходящего. Но постепенно возмущение и гнев, точно какой-нибудь почерневший кувшин, наполнили его до краев.

Чучело дергалось и скулило, но не отрывало лап от земли. Оно походило на некий ужасный маятник, раскачивающийся из стороны в сторону. И только сейчас чужак осознал, что пес очень даже жив и что безжалостную экзекуцию над ним провели в тот миг, когда он все ощущал в полной мере. Показавшиеся стеклянными глаза просто застыли от непередаваемой боли, а лапы были привязаны к металлическим штырям, вбитым в землю, чтобы зверь не мог сойти с места, но помимо этого к ним еще были накрепко притянуты дощечки-подпорки — мучители не позволили псу хоть на миг присесть.

Мерзавцы! Ничтожнейшие из варваров! Как они посмели так поступить с бедным животным?! Всадник соскочил с коня и достал из-под плаща кинжал. Схватив бешено дергающегося пса за морду, он осторожно вспорол нити. В тот же миг бархатные перчатки путника оказались залиты вязкой слюной и кровью зверя, и пес завыл на весь город, протяжно и громко, будто бы намереваясь разорвать себе легкие и глотку. Изловчившись, пока зверь его не укусил, чужак разрезал веревки на чудовищных подпорках, и животное тут же упало на землю. Продолжая выть и дергаться всем телом, оно поползло прочь от своего спасителя, клацая клыками всякий раз, когда тот протягивал руку. Вскоре зверь исчез в какой-то канаве.

— Добро пожаловать в Сар-Итиад, — пробормотал разгневанный странник, поднялся на ноги и вновь вскочил в седло.

Знакомство с самым северным городом королевства Ронстрад чужак уже свел и ничего хорошего здесь не увидел. Что ж, Северная Пристань показала ему свое лицо, эту жуткую маску бессмысленной злобы и выставленной напоказ жестокости.

«Добро пожаловать в Сар-Итиад».

Пусть Сар-Итиад не ждет от него пощады. Пусть только протянет к нему свою руку, он тотчас же ее отрубит.

* * *

…Немолодой привратник по прозвищу Мягкий Кот сидел за столом в своей конуре-караулке и не мог наглядеться на невиданные золотые монеты. Он гладил их нежно, точно крохотного щеночка, подбрасывал в воздух, ловко ловил и, подкручивая щелчком, отправлял в танец по старой столешнице. В свете масляной лампы каждый кругляш сверкал, точно лепесток пламени, и завораживал своим непривычно глубоким и горячим блеском. Стражника будто бы даже бросило в жар: на широком лбу выступили капельки пота, а в пересохшем рту начал метаться одеревеневший язык. Золото так очаровало человека, надежно пленив и укутав в свои сети, что единственной эмоцией, отражавшейся на лоснящемся лице привратника, было удивление: откуда же их привез этот странный чужак?

Сар-Итиад — город портовый, и при этом сюда стекается множество как товаров, так и денежных знаков: ходовых и редких, бывают даже монеты забытых эпох, найденные в каком-нибудь кладе, или запрещенные, принадлежащие различным тайным братствам. Пустынные динары Ан-Хара и дерхемы Эгины, имперские денарии и розели из Роуэна, орочьи грарики и даже бульты мрачных подземных кобольдов из хребта Тэриона. Все эти монеты привратник по прозвищу Мягкий Кот, было дело, передержал в своих руках. Но эти… Тяжелые — не менее одной трети унции, не то что у жадюги-короля — какая-то одна пятая. Да еще и в половину мизинца толщиной, на целый ноготь шире в диаметре обычного грязного тенрия с мордой в короне. А узоры! А тонкость чеканки! С одной стороны (должно быть, аверса) красовался изящный полумесяц, сшитый из тонкого нитевидного орнамента и вписанный в круговую надпись на непонятном языке. Странные знаки отдаленно напоминали ан-харскую вязь, но выстраивались в слова несколько стройнее, и почти все символы были длинными, точно иглы. Реверс же занимало собой орнаментальное изображение разлапистого дуба, ветви которого сходились к краям, где опять-таки кругом раскрывались надписи. Золото это, было видно, с течением времени не тускнело и не затиралось. Можно было подумать, что данную блестящую пятерку отчеканили только что, но при этом превосходно чувствовалось: эти чужие монеты старее и самого Мягкого Кота, и, возможно, его пожилой матери.

— Ну-у… когда же наконец это утро… — проныл привратник, выглядывая из окошка караулки.

Густая тьма не собиралась поддаваться чаяниям нетерпеливого человека. Да и, по сути, он получил свое новое сокровище не далее как час тому назад. Впереди была еще вся ночь…

Мягкий Кот до дрожи в пальцах хотел поскорее пустить денежки в ход. Что же он сделает в первую очередь, когда его сменит на рассвете Горбун Тэм? Да побежит, не щадя сапог, на площадь Тысячи Висельников к меняле. Нет! Там ведь жулье на жулье сидит, да жулье из-за спины позыркивает! Еще обсчитают… Может, пойти к Казначею? Хотя лучше не связываться с этой алчной жирной крысой Ночного Короля… Где же повыгоднее обменять «дубы-полумесяцы»?.. Да в подвальчике «У Керка» — где же еще! Старик не обсчитывает, любит различные диковинки, да и перед стражей благоговеет — не то что эти пройдохи с рынка. И как это сразу не догадался?!

Ладно, обменять-то не проблема, а дальше… Мягкий Кот даже зажмурился от предвкушения. Двадцать, а то и тридцать золотых тенриев можно запросто выручить, учитывая размер монет, вес и редкость. А еще было бы неплохо, чтобы чистота не оплошала… Тогда можно дотянуть до всех пятидесяти!

— Отличная смена, Мягкий Кот! — в пылу чувств воскликнул привратник. — Ты и здесь не прогадал!

Действительно. Выручить полсотни тенриев — это вам не младенца обчистить. За такие деньги можно месяц гулять в кабаках, да не в порту, а в центре! А еще… Нет, об этом даже страшно подумать, Мягкий Кот наконец завоюет расположение Сюзанн с улицы Встречного Ветра. Ах, эта красотка, сведшая с ума добрую половину Сар-Итиада, не оставляла без себя и дня в безутешных мыслях бедного привратника. За ней бегают все, у кого есть ноги, а у кого нет — ползут в надежде заслужить хотя бы ее мимолетный взгляд, но все получают сапожком по… нет, об этом страшно даже думать! Шепчутся даже, что она ходила одно время в девках у самого Рейне Анекто, Ночного Короля, а может, она его сестра… или племянница. Точно Мягкий Кот не знал, но каждый, с кем он говорил о ней, клятвенно убеждал его в своей версии…

Ничего, теперь у него есть деньги, ведь — тут уж все сходятся во мнении — лишь за них можно купить ее дорогую любовь. И Мягкий Кот ее купит! Выкупит, словно заложенного коня, всю и без остатка! На два дня, не более, к сожалению, — он ведь не богач. Эх… Постойте-ка! Бансрот подери! Нужно было потребовать семь золотых у этого простофили! И как это он сразу не догадался! Если чужак с такой легкостью расстался с пятеркой таких замечательных монеток, то на две, а то и на все пять больше тоже, должно быть, не поскупился бы!

— Бансрот подери твою глупость, Мягкий Кот! Как ты мог упустить еще целых пять «дубов-полумесяцев»! Болван, болван, болван! Ты самый большой тупица во всей Северной Пристани, Мягкий Кот! Ведь Сюзанн могла бы пробыть с тобой на целых два дня дольше! Эх… Ну да ладно, что уж теперь… Упущенный ветер парусом не поймать.

Ничего, сегодня он обменяет свой навар, и это немного его успокоит. Лишь только первые лучи восходящего солнца коснутся шпиля-мачты на маяке Стылого Сердца, его только и видели сидящим здесь. Как же! Ищите себе иного дурака, господа Трут, Искра и Кремень! Сами-то небось, командиры стражи, бока и горбы отлеживаете себе на мягких перинах, а он вынужден сидеть здесь, в этой унылой каморке перед чадящей масляной лампой, и ждать утра, помирая от скуки.

Мягкий Кот еще долго радовался выручке, сокрушался об упущенной возможности, злословил по-тихому на своих командиров и вороватых менял и лелеял мечты о красавице Сюзанн с улицы Встречного Ветра. Минуты, словно убийцы, пущенные по следу, преследовали минуты, часы гнались за часами. Время шло, а ночь все не желала уползать. Лишь туман сгустился и начал подниматься от земли. В ворота никто не ломился, из города пару раз кого-то вынесли, однажды прочь вылетел всадник с дико извивающимся и глухо зовущим на помощь мешком на крупе коня. Все как обычно… Спокойная ночь в Сар-Итиаде.

— Жаль, нельзя брать пошлину за выезд из города, — пробормотал Мягкий Кот, поднося к окошку лампу и провожая одинокого похитителя раздраженным взглядом. — Ведь никто не любит, когда обыскивают их мешки — кто знает, что (или кто) там может оказаться! И пошлина, соответственно, лишь возрастет. Точно! А не подать ли эту замечательную идею господам Труту, Искре и Кремню?!

Мягкий Кот вернулся на свой стул и вновь вперился взглядом в «дубы-полумесяцы». Конечно же, он был столь задумчив, поглощен золотом да и попросту рассеян, что не заметил, как кто-то взирает на него через приоткрытую дверь. Взгляд блестящих смолянистых глаз неподвижно застыл на спине стражника. Бледный туман оседал на бархатно-черной с легким серебристым отливом шкурке. Небольшой зверек, походящий на средних размеров собаку, отличался вытянутой умной мордочкой и большими заостренными ушами — широкий хвост определенно был лисьим, как и хитрый прищуренный взгляд.

Зверек открыл пасть и будто бы что-то прошептал. Привратник Мягкий Кот в тот же миг вздрогнул и неким образом даже преобразился. Лис глядел на то, как плечи человека разогнулись, он обернулся, поднялся на ноги. Не заметив незваного гостя, стражник заходил по караулке взад-вперед, а спина его приобрела осанку, которой не имела, наверное, от рождения. Прежде мутный и бегающий, взгляд Мягкого Кота заблестел, будто наполнившись жизнью до краев.

Лис продолжал что-то шептать, и в его едва слышной речи угадывались слова: «Кот… должен вспомнить… человека… заботился… неблагодарный…»

Мягкий Кот взглянул на золото, и теперь в его глазах застыло отвращение. Сюзанн с улицы Встречного Ветра… Нет! Совершенно другая женщина предстала перед его мысленным взором. Почему-то он вдруг вспомнил о своей матери. Сколько же он не навещал старуху… Два или три года? А до этого однажды увидел, как она просила подаяние у какого-то заезжего чужака в подворотне у перекрестка Угрей. Где она сейчас? Жива ли еще? Помнится, она обреталась на чердаке недалеко от центра… Эти пять больших монет ей бы очень помогли. «Благодарный» сын ни разу до этого момента не вспоминал о человеке, который дал ему жизнь и вырастил. Мерзавец. Сам кутил в кабаках, шлялся по девкам и просаживал все деньги в кости и карты, когда мать голодала, ела отбросы и клянчила подаяние, как какая-то собака возле мясницкой лавки…

Странность внезапного прозрения нисколько не удивила Мягкого Кота. Резкая смена мыслей, настроения, характера — все казалось очевидным и само собой разумеющимся…

— Ну-у… когда же наконец это утро… — в который раз проныл привратник, выглядывая из окошка караулки.

Но теперь им двигали совсем другие порывы. О своих былых планах он даже не вспоминал. Первым делом он прибежит к матери, упадет перед ней на колени…

Лис удовлетворенно повел мордочкой и нырнул во тьму города. Он делал то, к чему привык, иначе не мог — таким уж был сотворен. Волшебный зверь сдирал с обросших гнилью душ мерзкую поволоку корыстолюбия, черствости и безжалостности, пробуждая в людях лучшие качества. Первым здесь ему встретился Мягкий Кот, будут и другие — он был в этом уверен. Но тогда удивительное существо вряд ли могло даже помыслить, что само его появление в Северной Пристани повлечет за собой ужасные, трагические и необратимые последствия. Сар-Итиад, что прикормленный волк, всегда отвечал на добро подлостью.

* * *

…Позади еще раздавался приглушенный вой не верящей в свое спасение собаки, когда всадник наконец свернул с улицы Трех Корсарских Серег и оказался на небольшой площади, скорее перекрестке, к которому углами выходило четыре дома. На пересечении улиц был пробит колодец, освещенный тремя фонарями. Здесь было несколько посветлее, чем там, куда всадник даже не хотел оборачиваться.

Куда теперь? Чужак остановил коня и принюхался, широко вдохнув грудью влажный городской воздух. Тонкие ноздри незнакомца безошибочно уловили соленые запахи моря, донесшиеся с западного направления. Слегка тронув поводья, он направил коня в нужную сторону неторопливым аллюром. Море… именно ради него чужеземец и приехал сюда, окунулся с головой в эту зловонную яму, которую кто-то еще смеет величать городом. Сюда он пришел, ведомый по следу…

Странник в темно-зеленом плаще чувствовал, что идет верным путем, — нет, он в этом был уверен. Еще на пределе осени, а если быть точным, то 27 сентября (по местному календарю) он покинул лес Конкр и оказался во владениях короля Инстрельда Лорана. Где-то на этих просторах затерялся тот самый человек, ради которого он пустился в дорогу и ступил на землю врага. Бывший пленник, а после и посол Дубового Трона Кайнт-Конкра к королю в Гортене, выполнив все условия своего освобождения, забрал своих боевых товарищей из заточения в Сердце Леса и был таков, сгинув где-то в Ронстраде. Война пошла на спад, сражения отгремели, но нити судьбы запутались в жестокий узел, и случилось так, что Эс-Кайнту, Верховному Лорду, понадобился именно тот бывший пленник. А разыскать его вызвался единственный, кому правитель Конкра мог всецело довериться в этом непростом, щекотливом и опасном деле.

Охотника, пущенного по следу, звали Мертингером, сыном Неалиса, и был он владетельным северным лордом, чей титул соответствует герцогскому в землях Ронстрада. Эх, если бы довелось об этом узнать кому-нибудь из молодчиков Сар-Итиада, они бы точно захлебнулись собственными слюнями — еще бы! — столь знатный дворянин въехал в город без всякой охраны! Кто готов побиться об заклад, чтó там интересненького имеется у него в мешке! А узнай они, что он к тому же еще и не человек, — вот тогда бы их счастью не было предела: кто откажется вспороть брюхо заезжей богомерзкой нелюди! Все верно, чужак в темно-зеленом плаще по имени Мертингер был из числа тех, кого в этих землях называют «народом леса и ночи», или попросту эльфом. Но резать себя, точно свинью, он никому не позволил бы. Дорога его была долгой и далекой, и Северная Пристань уж точно являлась не тем местом, которое в его планах значилось под названием: «долгожданный конец пути».

Кстати, о планах… Сперва требовалось создать некую логическую цепочку последовательных ходов, которая впоследствии и приведет его к цели, к упомянутому пленнику. Еще там, на северо-восточной границе королевства Ронстрад, Мертингер поймал «певчую птичку», которым оказался срочный гонец, человек весьма сведущий в вопросах государственных чинов. Именно на основе его слов чужак и придумал дальнейший план поиска. «Птичка» выдала, что некий граф из столицы, Ильдиар де Нот, владеет всеми сведениями, которые и требуются в «охоте на человека», как чужеземец это прозвал. Дальше Мертингер переоделся гонцом и, пользуясь преимуществами от срочности послания, спустя короткое время оказался в столице, где и нашел упомянутого графа. Если опускать все детали, эльфийский лорд выяснил, что разыскиваемый им сотник отметился у форта Гархард, что охраняет тракт, ведущий из Хиана в Сар-Итиад. То есть фактически тот находится в Северной Пристани.

Вот так и вышло, что Мертингер оказался так далеко от своего родного края, в глубине враждебной страны. Человек, которого он искал, прибыл сюда задолго до него, и иного пути отсюда, кроме как по морю, у него не было. Ну, еще, быть может, «сосна и шесть гвоздей — выход», как пошутил стражник у ворот, но такую вероятность преследователь сразу отметал, как и возможность того, что бывший пленник остался в городе.

Мертингер двигался по узкому переулку, преодолевая квартал за кварталом, держа путь от одного фонаря к следующему. Он чувствовал приближение моря, он уже слышал, как плещутся волны о берег, запах соленой воды стал настолько сильным, что у него получалось перебивать жуткую вонь, исходящую от канав по обе стороны дороги. Еще чуть-чуть… Еще немного, и он увидит то, чего не видел никогда. Море… Это описываемое в легендах и балладах-айлах прекраснейшее из чудес мира! Еще каких-то тридцать футов. Двадцать… Десять… Свернуть за угол и… Тупик. Ход преграждала глухая кирпичная стена, возле которой высились пирамиды старых бочек и ящиков. Фонарь на ближайшем доме смог высветить силуэты нескольких жалких оборванцев, которые, видимо, считали сложенные из прогнивших досок лачуги не худшим местом для ночлега, нежели нормальный дом. Разбуженные приближением всадника, они, точно грязные помойные крысы, начали шевелиться и шушукаться между собой.

— Прóклятый подери этот город, — себе под нос прорычал эльф, поворачивая коня. Должно быть, придется возвращаться на площадь с колодцем, а оттуда уже заново искать путь к морю и…

— Милорд заблудился?

Закутанный в плащ всадник вздрогнул, никак не ожидая услышать здесь подобное обращение.

«Мой Лорд», так мог бы обратиться к нему лишь эльф его Дома или же тот, кто раскрыл его личность, что само по себе казалось невозможным. Откуда же ему было знать, что на улицах Сар-Итиада самый распоследний воришка именует себя «милордом»? Конечно, ведь все они — подданные Ночного Короля, а какой же король без вельмож?

Всадник пристально посмотрел на наглеца, посмевшего таким образом завести с ним разговор. Человек оказался низкого роста, хрупкого сложения и, видимо, небольшого достатка, судя по грязным обноскам, в которые он кутался, стараясь согреться. Изучение его лица ничего не открыло эльфу, кроме разве что исключительной молодости говорившего. Странник пока еще не научился различать мимику людей и читать проявления их чувств по губам, бровям и глазам, хотя и задавался с некоторых пор этой целью.

— Милорд ищет ночлег или кабак? — вновь спросил парень.

— Я ищу стоянку кораблей, — безразличный голос холодно прозвучал из-под капюшона, проигнорировав очередного «милорда».

— О! Я могу легко проводить милорда в порт! — Грязный попрошайка заулыбался беззубым ртом. — Нет ничего надежнее верного проводника, знающего ночной Сар-Итиад как свои пять пальцев! Всего один золотой!

— Хорошо, — недолго подумав, согласился эльфийский лорд. — Проведи меня к кораблям.

Оборванец решил подзаработать, что ж, странник был не против, но при этом мальчишка ни на мгновение не избежит внимательного взгляда. Сар-Итиад не проведет готового ко всему чужака, подсунув ему даже такого, кажущегося невинным, ребенка.

Нежданный проводник подбоченился и зашагал по переулку с видом заправского фата, вышедшего под вечер прогуляться по тенистым аллеям и насладиться пением птичек. Вот только вместо аллеи здесь был грязный переулок, а из птиц лишь чайки кричали, причем так мерзко, что каждой хотелось поскорее забить что-нибудь в клюв. Мертингер направил коня следом.

— Меня зовут Жакриó, милорд, — радостно заявил молодой оборванец и одним прыжком оказался подле чужака — просто идти впереди коня он явно не собирался, решив, по-видимому, вдобавок развлечь путника интересной беседой. Признаться, на самом деле северный эльфийский лорд не любил интересные беседы. — А вас?

— Митлонд, — представился эльф чужим именем.

Лорд Мертингер придавал особое значение путешествию инкогнито, ведь, как уже говорилось, он пребывал в чужой стране, где каждый был бы не прочь либо прирезать его, либо посадить в клетку, как диковинного зверя. Тем более что в разных землях у него было много старых врагов, и совершенно незачем было лишний раз побуждать их к действию одним неосторожным словом.

— Ого! Какое интересное имя! — восхищенно присвистнул паренек, тщетно пытаясь ухватить эльфийского коня под уздцы. — Держу пари на десять звонких тенриев, что оно не ваше! А настоящее не скажете? Или вам десять золотых жалко?

Оборванец хитро улыбнулся, с равным успехом он мог бы поставить на кон все сокровища Ночного Короля — за душой у парня не было ни гроша.

— Не проси того, что не принесет тебе ни счастья, ни покоя, человек, — последовал ответ.

Паренек понял, что его вежливо попросили заткнуться. Когда Жакри обернулся, чтобы ответить так, как подобает истинному сар-итиадцу, тусклый свет уличного фонаря на одно короткое мгновение высветил облик незнакомого господина, и портовый попрошайка невольно проглотил все те слова, что вот-вот должны были сорваться с его языка. Промелькнувшее на миг под капюшоном лицо чужака было не просто страшным, оно ужасало. Подобных уродств даже в смрадных трактирах нижнего Сар-Итиада, известном месте обитания отнюдь не избалованной утонченностью черт разношерстной воровской братии, ему не доводилось видеть. В безобразных шрамах, что «украшали» его нанимателя, казалось, проглядывали следы от пяти чудовищных когтей какого-то гигантского зверя. Такое невозможно было бы скрыть даже семью слоями самого лучшего грима, но обладатель кривых отметин даже не думал скрывать их.

— Кххх… Славные шрамы, милорд… — сбивчиво пробормотал оборванец. — Не хотел бы я быть на вашем месте, должен признаться.

— Ты и так не на моем месте, — отрезал Мертингер. — Кончай свою глупую болтовню и покажи мне корабли.

— Как будет угодно милорду.

Жакри торопливо засеменил вперед, правой рукой нащупав за пазухой теплую рукоять кинжала. На всякий случай, а то еще мало ли как все обернется. Он был готов поклясться, что под плащом у незнакомого господина сокрыто кое-что подлиннее простого ножа.

* * *

Они стояли на деревянных мостках пристани, вдыхая холодный соленый бриз и вглядываясь в непроглядную воду, освещенную бледным звездным светом. Море… Мертингер был очень разочарован. Легенды лгали, а менестрели, вырвать бы им языки за такую дерзость, его сильно переоценивали. Сейчас оно казалось ему всего лишь огромной, до безбрежия, черной каменной равниной, на которую кто-то зачем-то дует, отчего ее верхняя грань вся исходит волнами. Гигантский черный обсидиан… Нет здесь той возвышенной красоты, невиданного зрелища, которое завораживает и может навечно приковать к себе взгляд. Есть лишь чернота, смола… и ничего более.

Эльф молча застыл, держа под уздцы коня, а паренек-бродяжка присел на край мостков, свесив босые ноги над волнами и болтая ими в такт прибою. Никто не мешал им — еще к сумеркам вся торговля на набережной уже прекратилась, хотя в ночном воздухе до сих пор витали терпкие запахи рыбы, смолы и краски — самых ходовых здешних товаров. Впрочем, хоть людей и не было видно, корабли никуда не делись.

— Смотрите, милорд! — Мальчишка начал восторженно показывать на темные громадины, выступающие над поверхностью воды в свете редких, свешенных с мачт фонарей. — Вон там — «Гнев Тайдерра» старика Райфена, а вот это — «Гордая Шлюха», Эовер Мерфи, ее капитан — полный болван в мореходстве, но удачлив, как Прóклятый! А здесь швартуется «Черный Лунь» Хенка, но сейчас он в море, ушел далеко на запад. А чуть поодаль — «Расписной Красавец» Джона Тобболта, самая уродливая посудина из всех, что когда-либо выходили в море! А вон там…

Мертингер внимательно посмотрел на паренька. Сияние в серых мальчишеских глазах заинтересовало его куда больше темных силуэтов потрепанных кораблей корсаров. Эльфийский лорд попытался вспомнить, когда в последний раз его самого так волновало хоть что-то в этом несчастном мире, и не смог. Он привык к равнодушию, привык к бесстрастию, обрек себя на затянувшуюся в веках душевную боль. Даже его любовь походила на холодную снежинку, застывшую навеки в его ледяном сердце. Не потому ли Аллаэ Таэль предпочла ему того человека, того самого, чтоб он никогда не рождался, пленника Логнира Арвеста? Предпочла того, в ком горел настоящий, живой огонь.

— Тебе нравятся корабли? — спросил эльф.

— Конечно! — Жакри улыбнулся счастливой улыбкой мечтателя. — Однажды я уплыву отсюда, милорд! Наймусь матросом к хорошему кормчему, буду плавать по грозным морям и увижу далекие страны, вот только заработаю денег, чтобы мама моя могла жить безбедно, и сразу уплыву!

— Далекие страны? Что тебе в них? — поинтересовался лорд, пропустив мимо ушей фразу о бедной несчастной матери. Он отнюдь не собирался осыпать благами всех на своем пути, и чужие невзгоды его не слишком-то заботили.

— Ну как же! — Мальчишка вскочил и затараторил, помогая себе красноречивыми жестами. — Вот, например, вы знаете про остров Кахгарен? Там живут духи стихий! Живые огонь, воздух, вода и земля! Или громадные птицы, парящие над океаном, если плыть далеко на юг, там и земли-то нет, а они все парят! А сколько разных городов можно увидеть, вы бы знали! И имперские, и пустынные, и еще всякие! Конечно, наверное, вы сейчас скажете, что я просто наслушался матросских баек в трактирах. Станете меня отговаривать.

Убедившись, что на мрачном лице господина в темно-зеленом плаще не отразилось ни единой эмоции, паренек заметно приуныл. Да уж, разжалобить эту глыбу оказалось не так-то просто.

— Не стану. — Холодный взгляд лорда кольнул мальчишку почище промозглого ветра. — Я здесь не для того, чтобы лишать кого-то мечты.

— У каждого должна быть мечта, — поежившись, выдавил из себя Жакри.

Похоже, на этот раз он говорил искренне. Но незнакомец уже не слушал, погруженный в какие-то свои мысли.

— Ты напомнил мне брата, — неожиданно сказал эльф. Глаза его стали абсолютно пустыми, как два высохших колодца. — Он был таким же. Когда-то. Мечтал о далеких землях на севере.

— А что с ним стало, милорд? — зачем-то спросил паренек.

— Я убил его, — мрачно ответил Мертингер, мысленно провалившись в жуткие воспоминания глубиной в более чем семь сотен лет, в тот роковой год, когда это случилось. — Вернее, обрек на смерть, после того как он убил нашего отца.

— Простите.

— Нечего прощать, — резко сказал эльф, его синие, как лед, глаза наполнились давней, но незабытой болью. — Слишком поздно прощать.

Мертингер повернулся к воде, прошептав несколько слов на непонятном для мальчишки языке, в котором слились мелодичность волн и порывы ветра. Потом положил правую руку на что-то выступившее слева из-под плаща.

«Ага, меч!» — догадался Жакри, довольный собственной наблюдательностью.

А эльф все стоял, будто завороженный, разглядывая темные волны…

Наконец он повернул голову, вспомнив о человеке.

— Как мне поговорить с капитанами этих кораблей?

Жакри встрепенулся, подумав об обещанном золоте.

— А зачем вам это, милорд? Хотите уплыть отсюда?

— Как?! — повторил чужак, и в его голосе послышалась угроза.

— Сейчас уже ночь, милорд, все кормчие или спят, или гуляют в «Кинжале и монете». Скоро спускают на воду новый корабль, и назначенный капитан… он… ну, это… из команды старика Райфена, прежний старший помощник. Теперь кормчий Райфен заготавливает для своего протеже кота. Ну, и это… они, наверное, сидят в «Кинжале и монете». — Паренек отчего-то начал запинаться, путаться в словах и закончил речь, неопределенно ткнув рукой через плечо. Все это казалось подозрительным. — Это трактир Илдиза Тагура, здесь рядом, — добавил он, вспомнив, что господин прибыл издалека.

Мертингер смерил мальчишку пристальным взглядом и процедил:

— Веди меня туда.

* * *

Трактир «Кинжал и монета» полностью оправдывал свое предназначение — здесь собиралась тьма-тьмущая любителей выпить и побренчать, как говорится, «за жизнь». Довольно обширный зал был плотно заставлен табуретками и столами, за которыми сидели самые разные компании: от откровенных бродяг и мутного вида матросов до различного рода темных личностей, которые привыкли решать все вопросы при помощи ножа и веревки. Приличных людей в ночное время здесь встретить почти не представлялось возможным. Да и что понадобится приличному человеку в подобном заведении, доверху наполненном дымом, гарью и зловонным перегаром? Разве что последовать примеру здешних пьянчуг и упиться вдрызг, но какой вы тогда после этого приличный малый? К тому же заведение пользовалось весьма специфической «славой» — здесь любили собираться корабельные кормчие, а уж более опасных и скорых на расправу людей, чем капитаны корсаров, трудно было сыскать во всем Сар-Итиаде. В сравнении с ними даже безжалостные подручные Ночного Короля выглядели смирными и воспитанными овечками.

Когда дверь отворилась, впустив в трактир еще двух посетителей, высокого мужчину в темно-зеленом плаще с капюшоном и одетого в лохмотья паренька лет тринадцати, многие посмотрели на них, но тут же потеряли интерес, вернувшись к своим делам. Где-то в углу орали нескладные песни, за двумя центральными столами велась азартная игра в карты, а у стойки что-то наигрывал на лютне нетрезвый менестрель. Ну и, конечно же, все кругом пили. Служанки разносили кислое вино и смрадный эль, ловко лавируя между столами и пьяными завсегдатаями.

— Господин Митлонд, смотрите, вон там свободный стол! — Жакри схватил эльфийского лорда за рукав и потащил за собой. Тот единым движением выдернул руку, но счел наиболее правильным проследовать за мальчишкой.

Они уселись на свободные места у окна напротив шумной компании матросов, горланящих веселую, но полную черного юмора корабельную песню-шэнти и обильно заливающих это дело элем. На стене висела старая афиша, потертая и засаленная. На ней был изображен молодой человек с приветливым лицом и с лютней в руках. Также там значилось: «Спешите и не пропустите! Только сегодня! Только в «Кинжале и монете»! Выступает знаменитый бард и менестрель Брайан Звонкий! Цена всего лишь два золотых! Его баллады разорвут вам сердце на куски, слепят его заново и вновь разорвут! Не пропустите!»

Мальчишка проследил за взглядом спутника.

— Хе-хе, Брайан Звонкий. Вон он, во всей красе, — презрительно скривившись, Жакри указал куда-то через плечо, в сторону стойки.

В тот же миг пьяный и раскрасневшийся бродяга-бард неопределенного возраста с грохотом свалился с табуретки на пол, а кто-то из матросов решил дать ему несколько уроков игры, ломая об его спину и голову старую лютню.

— Должно быть, много таких Звонких, Ярких и Живых успело заглохнуть, потускнеть и загрубеть в этих стенах, — равнодушно подытожил Мертингер, оглядывая зал. Человеческое падение — это было не то, что волновало чужака: ничего нового поведать оно ему не могло.

— И верно, господин! — Мальчишка даже не слушал. — Эй, Сьюзи, принеси нам чего-нибудь! — Жакри высмотрел в толпе рыжеволосую девушку с подносом, которая умудрилась уместить на нем десяток кружек с элем.

— Привет, Жак. А заплатить-то будет чем? — бросила девушка и, не останавливаясь, пронеслась мимо, спеша к очередным посетителям.

— А как же! — Оборванец ничуть не сомневался в том, что у таинственного господина есть деньги, как и в том, что тот за него заплатит.

Мертингер промолчал, ухмыльнувшись.

— Неси нам поесть, да побольше! И вина милорду! — закричал Жакри ей вслед.

Через несколько минут на столе уже дымилось грубо поджаренное на вертеле мясо (судя по запаху, баранина), а рядом пристроились две кружки и пузатая бутылка с мутного вида жидкостью и явным осадком на дне.

Мальчишка сразу схватился за еду и, обжигая пальцы, отправил в рот кусок покрупнее. Эльф молча наблюдал, как тот ест, не говоря ни слова и не притронувшись ни к вину, ни к мясу. Не то чтобы он был сыт, но оценивать достопримечательности местной кухни чужаку сейчас совсем не хотелось, он был здесь не за этим.

Подождав, пока парень прожует очередной кусок, Мертингер приказал:

— Покажи мне капитанов, человек.

— От человека слышу, — не слишком удачно пошутил тот в ответ, не прекращая жевать, но, заметив ярость, проскочившую в глазах собеседника, поспешил добавить: — Сегодня нам не повезло — как я и говорил, здесь один только Райфен, старый кракен, негодяй, каких свет не видывал. С ним лучше дела не иметь, точно говорю! Ну, и Билли Бек, его старший помощник. Быть может, он вам сгодится? Он уже почти капитан — осталось только кота зарезать, и все — он вступает в должность.

Мертингер посмотрел в ту сторону, куда указал его спутник. Капитан корсаров сидел в окружении своих подельников, что-то увлеченно с ними обсуждая и то и дело по-отечески подливая вина в кружку сидящего по правую руку рыжего малого со шрамом через весь лоб. Выглядел кормчий достаточно примечательно — смуглое лицо, черные волосы с легкой сединой, собранные в хвост на затылке, в ушах висят серьги в форме больших колец, серый кафтан на крепком теле. Чувствовалось, что, несмотря на преклонный возраст, старый пират способен с легкостью сломать человеку руку, а висящий на поясе короткий, слегка изогнутый меч не привык подолгу оставаться без дела. В самом центре стола стояла небольшая клетка с испуганно воющим полосатым котом. В широко раскрытых зеленых глазах застыл настоящий ужас. Животное вжалось в дно клетки, а шерсть его встала дыбом — свою судьбу оно превосходно чуяло. До этого момента Мертингер полагал, что «зарезать кота» — это образное выражение, вроде «напоить в бочку».

— Эх, и хорошего же отловили! — будто бы прочитал мысли чужака мальчишка. — Интересно, насколько громко он будет орать, когда ему воткнут нож в брюхо… Хе-хе… Я ставлю на то, что в квартале Одноглазой Ведьмы будет слышно, а вы?

Взгляд эльфа был многозначительнее любых слов. В его глазах отразилось такое презрение, как будто он глядел сейчас не на человека, а на мерзкого комара, который жужжит над самим ухом за миг до того, как его прихлопнут. Мальчишка сжался не хуже этого кота.

— Подойди к кормчему и представь меня, — потребовал эльф.

— Милорд, да он вас южанам в рабство продаст, моргнуть не успеете! — В словах Жакри чувствовался страх, было похоже, что один только вид старого Райфена уже до смерти его пугает.

— Иди, — еще раз приказал эльфийский лорд.

Оборванец затравленно оглянулся, как будто ища путь к отступлению, затем тяжело вздохнул и отправился к столу капитана.

На ватных ногах парень подошел к Райфену и что-то сказал ему. Все дальнейшее произошло стремительно и жестоко. Один из собеседников капитана с хохотом опрокинул на голову бедному Жакри полную кружку эля, другой развернул паренька задом и, не вставая с табуретки, дал тому хорошего пинка, отчего Жак пролетел по залу и растянулся на полу, расквасив себе нос.

— Я смотрю, учтивые манеры вам непривычны, — громко произнес Мертингер и поднялся с табуретки.

Странник неспешно направился к ухмыляющемуся корсару, в то время как утирающий с лица эль, кровь и слезы мальчишка вновь уселся за стол и притих. Райфен громко хохотнул, незаметно (как ему казалось) подмигнув одному из громил за соседним столом. Громила тут же выставил ногу на пути эльфа, намереваясь поучаствовать в общем веселье.

Но чужак прекрасно видел все происходящее. Он не стал перешагивать или спотыкаться, как от него ждали. Вместо этого он с силой наступил подкованным сталью каблуком на выставленную ногу, безжалостно раздавив человеку несколько пальцев. Громила взвыл от боли, попытавшись подняться, но эльф одним быстрым движением руки пресек это, отправив злопыхателя лицом в стол. В это время приятель неудачливого негодяя, отвязного вида малый со сломанным носом и кривым, как вся его жизнь, шрамом через всю щеку тихо зашел сзади, собираясь хорошенько проучить этого незнакомца в длинном темно-зеленом плаще с глупо накинутым на голову капюшоном.

Эльфийский лорд быстро обернулся, при этом капюшон слетел с его головы, обнажив иссеченное жуткими шрамами лицо и длинные черные волосы, волнами ниспадающие до самых плеч. Один-единственный удар кулаком в лицо заставил собиравшегося напасть рухнуть на соседний стол, сломав его при этом своим весом. Человек схватился за лицо и пронзительно закричал — глаза не было. Кровь заливала его ладони, вытекая из опустевшей глазницы.

Не привыкший к трактирным дракам эльф, не раздумывая, бил насмерть, не щадя никого и ничего. Так обычно солдаты ведут себя на войне, но лорд Мертингер слишком долго не жил в мире с самим собой, и для него любой ответ на агрессию со стороны чужаков был равносилен смертельному выпаду.

Как только пролилась кровь, около десятка пиратов схватились за ножи. Мертингер, увидев это, обнажил Адомнан-Голод, свой черный меч. Клинок заплясал в руках лорда, привычно наливаясь холодной яростью. Меч чувствовал близость крови и словно пел, предвкушая утоление вечной жажды.

— Я пришел только задать пару вопросов, — обратился эльф к пиратскому капитану в последней попытке остановить кровопролитие.

— Джим Райфен не разговаривает с такими, как ты, ублюдок! — прорычал тот в ответ, встав и выхватив свой клинок.

— Вы все умрете, — честно предупредил Мертингер.

— Вали его, парни! — раздалось в ответ, и эльф на одно короткое мгновение застыл, ледяным взором окидывая предстоящее поле боя, словно дракон, приготовившийся к смертельному броску на врага…

Сначала в него полетела табуретка — эльф увернулся, слегка шагнув вправо, затем метнули нож, который Мертингер отбил каким-то невероятно быстрым взмахом меча. После корсары навалились на него всем скопом. Ножи замелькали с поразительной скоростью, все пираты были мастерами ближнего боя, но все же им было далеко до умения восьмисотлетнего эльфа. Тот просто шагнул назад, упершись спиной в деревянную резную колонну, поддерживающую потолок. Затем раскрутил перед собой не знающий преград Адомнан, нанося смертельные удары с поражающим равнодушием.

Один за другим противники падали, кто с кровоточащей резаной раной, кто с проколотой грудью, кто-то остался без руки. Голова одного из нападавших откатилась в сторону, прямо к дико вопящей Сьюзи, отчего та одним движением вспорхнула на стол, подобрав юбки. В другом месте на полу стенал изувеченный человек: судорожно обнимая свои внутренности, он тщетно пытался засунуть их на место, в разрубленный живот. Глядя на развернувшийся кровавый пир, испуганный Жакри попытался было незаметно ретироваться из трактира, пока на него никто не обращает внимания, но поскользнулся на влажном от крови полу, и в следующий миг на него рухнул лишенный половины черепа мертвец. Мальчишка заверещал и, высвободившись, ринулся под стол. И зачем он только привел этого чужака сюда?!

Эльф подбросил ногой табуретку и попал ею в лицо одному из корсаров, а следующим движением молниеносно ударил мечом и подрубил тому колено. Человек с криком упал на стол. Чужак успел заметить, что другая нога у бедняги деревянная. Что ж, теперь ему придется приделать вторую такую же. Мертингер не испытывал к раненым и умирающим врагам ни капли жалости, он вообще казался лишенным этого чувства. Методично и с ледяным спокойствием на лице он убивал и калечил своих врагов одного за другим, лишая их возможности сражаться.

Многие посетители надолго и в красках запомнили это жуткое зрелище, а полупьяный менестрель по имени Брайан Звонкий, когда-то знаменитый на весь Ронстрад бард, после прилюдно клялся всеми богами, что сама Смерть посетила его этой ночью. Впрочем, очень скоро старый пропойца и впрямь загремел на кладбище, так что, вполне возможно, именно так оно и было на самом деле.

На полу трактира уже лежало шесть корчащихся в агонии тел, когда на весь зал прогремел яростный голос:

— Прекратить немедленно! Мечи в ножны, ублюдки, или я лично вас всех на вертела понасаживаю!

Уцелевшие пираты вместе со своим предводителем отступили, тяжело дыша, но ножей из рук не выпустили. Эльф тоже не спешил исполнять приказ, направив острие меча в сторону говорившего. Им оказался сам хозяин трактира, Илдиз Тагур, человек жесткий, но при этом честный, что было большой редкостью в Сар-Итиаде. Трактирщик держал в руках тяжелый пехотный арбалет, способный с пятидесяти шагов пробить полный латный доспех, а сзади стояли двое его людей, весьма сурового вида, с такими же заряженными арбалетами.

— Райфен! Джим, чтоб тебя Бансрот забрал, ты опять за свое! — Старик Тагур разъярился не на шутку. — И вы, сударь, кто бы вы ни были! — Он зло повернулся к эльфу. — Убирайтесь оба из моего трактира! Если вам так охота прибить друг друга, можете сделать это на улице, а не ломать мою мебель!

Пираты злобно переглянулись, но предпочли принять неизбежное. Они спрятали оружие, молча подобрали своих убитых и раненых и отправились прочь. Лишь на пороге, у самой двери, разъяренный Райфен обернулся, указав пальцем на так и не сдвинувшегося с места Мертингера:

— Ты мне еще за это ответишь, мразь!

Эльф промолчал, убирая меч в ножны. Затем вернулся к своему столу, под которым все еще прятался притихший и испуганный Жакри, и стал собираться. Сложил с тарелки в небольшую дорожную сумку уже успевшее остыть мясо, предварительно завернув его в какую-то ткань. Туда же отправилась так и не откупоренная бутылка вина. Все это эльф хладнокровно проделал под прицелом арбалетов. Подумав, Мертингер достал горсть золотых монет и бросил на стол.

Жакри вылез на свет и проводил монеты жадным взглядом, а хмурый трактирщик одобрительно кивнул.

— А как насчет моего золотого? — некстати заикнулся паренек.

— Ты съел его сегодня за ужином, — равнодушно ответил эльф.

В это время с улицы послышалось обреченное лошадиное ржание. Мертингер вздрогнул — он узнал голос своего скакуна. Лошади были единственными существами в этом мире, которых он по праву считал своими друзьями. Сами того не ведая, корсары умудрились ударить его по-настоящему больно.

Жакри ринулся к окну, которое выходило на конюшню.

— Милорд, они убили вашего коня! Вот мерзавцы!

Эльф ничего не ответил, молча повернулся и направился к выходу. Оторопевшие посетители трактира благоразумно расступались перед ним, освобождая дорогу, а трактирщик проводил его до самой двери ложем арбалета и торчащим из него болтом.

Немного замешкавшись, Жакри бросился следом.

* * *

Освещенный тусклым светом скрытого облаками месяца, Мертингер шел по пустынным улицам быстрым, походным шагом, так что увязавшемуся за ним мальчишке приходилось чуть ли не бежать за ним. Тяжелый мешок, снятый с трупа бедняги-коня, был переброшен через плечо эльфа и перетянут ремнями — он походил на огромный горб, но не мог замедлить быстрой походки бывалого солдата. К подобному способу передвижения эльф привык за долгие годы военных походов на суровом севере Конкра, где далеко не всегда можно было рассчитывать на скорость и выносливость скакуна. В походе конь мог пасть от обморожения, враги могли убить его или отравить, подсыпав жгучего яда в ближайший источник. А уж в Стрибор лошадям и вовсе дороги нет, кони там — верный способ привлечь внимание голодного дракона.

Но сейчас эльф шел по ночному городу людей, городу, живущему своей привычной и столь мнимо мирной жизнью. Здесь не было ни вражеских армий, ни лютых морозов, ни отравленных стрел, и все же в душе у эльфийского лорда застыло ощущение притаившейся рядом опасности, много раз спасавшее его на войне. Да, от людей он не ждал ничего хорошего. Возможно, среди них и есть настоящие воины (Мертингер вспомнил рыцаря, спасенного им в Гортене), и у некоторых из них даже присутствует некое подобие чести, но это скорее исключение из правила, причем чересчур редкое исключение. Варвары, они и есть варвары. Нет, Мертингер не относил себя к тем немногим из своих сородичей, кто считает эльфийский народ единственно достойным жить под небесами, напротив, он всегда считал, что каждого, в ком есть хоть крупица разума, следует судить по его делам, неважно, кто он, человек, эльф или подгорный гном. Сам он отказывал в этом праве лишь оркам, но этих животных вряд ли можно было считать разумными существами, в отличие от людей. И все же глазам эльфа на землях Ронстрада предстали лишь страх слабых и торжество зла, коварства и подлости сильных. Все то, чему он стал свидетелем за неполных двенадцать дней пути, все виденное им слишком разочаровывало в людях. Все его попытки разглядеть в них хоть что-то хорошее разбились, будто сброшенные с высокой башни, когда эти мерзавцы посмели нанести ему жестокую боль, убив верного друга. Мертингер даже представить себе не мог, как это можно — убить коня, убить просто так, не из корысти или на войне, а лишь из одной только ненависти к его хозяину.

— Не слишком удачное начало, правда? — Надоедливый мальчишка упорно не желал отставать. — Возможно, в другом месте больше повезет.

Эльф остановился, зло посмотрев на паренька.

Оборванец невольно отпрянул, бросив взгляд на угрожающе выступающий из-под плаща эфес меча, когда иссеченное шрамами лицо эльфийского лорда с ледяными глазами повернулось к нему.

— Пощадите… — Парень испуганно попятился и, споткнувшись, растянулся на земле. В его памяти все еще стояли те стремительные хладнокровные выпады черного клинка, бьющая фонтаном кровь, отсеченные головы и конечности — все то, чему он только что стал невольным свидетелем.

Но Мертингер не собирался убивать своего незадачливого проводника. Он вообще никогда не убивал просто так, в отличие от людей. Вместо этого эльф сунул руку в карман, вытащил золотую монету и бросил ее на землю, рядом с испуганным мальчишкой. Монета тихо звякнула, ударившись о камень. После он повернулся и пошел дальше, не оглядываясь.

— Нет! Милорд, подождите, пожалуйста! — Паренек резво подобрал монету, спрятал ее за пазуху и, убедившись, что страшный меч не покинул ножен, опять побежал догонять эльфа, уже свернувшего в какой-то узкий переулок. — Милорд, не оставляйте бедного Жакри! Райфен убьет меня, если найдет!

— Крысеныша вроде тебя? — Эльф остановился, размышляя. — Зачем им тебя убивать?

— Да они коню вашему горло перерезали! Думаете, меня пожалеют?

Слова парня звучали правдиво, слишком правдиво, но Мертингер чувствовал, что это далеко не вся правда. И все же…

— Хорошо, можешь идти со мной. Покажешь, где здесь приличный постоялый двор. Мне надоел этот город.

Жакри радостно закивал и зашагал вперед, указывая дорогу. Очередной путь от одного фонаря к другому…

А немного погодя следом бесшумно трусил Черный Лис. Умный зверек корил себя на чем свет стоит и не мог понять, что только что произошло. Все вышло совсем не так, как он задумал. Не стоило подсовывать Мертингеру мальчишку, чтобы тот привел его в нужное место. Он-то наивно полагал, что эльф быстрее найдет то, что ищет, если ему немного помочь. Неужели он ошибся? И как такое возможно? Все случилось оттого, что он забыл: судьба не прощает игр с собой, и он, Черный Лис, только что во всей красе увидел ее злобный оскал. Смерть дыхнула на него из трактира «Кинжал и монета». Все вывернулось наизнанку. Что ж, пусть дальше все идет своим чередом, он не будет вмешиваться до тех пор, пока не будет уверен, что его действия не вызовут ненужных последствий…

Утешившись этой мыслью, Черный Лис проследил, куда вошли Мертингер и его провожатый, и отправился на покой. Даже он не мог знать, что все будет лишь хуже и засеянные им «полезные обстоятельства» обернутся лишь новыми кровью, горем и болью.

9 августа 652 года.

Примерно за месяц до описываемых событий. Тириахад

Они все лежали. Лежали на холодном мраморном полу, застывшими взглядами уставившись прямо над собой. Разбросанные, точно выпавшие из корзины шута куклы-марионетки, они валялись кто где, распростертые и неподвижные. У каждого в плече торчала длинная тонкая спица, выпущенная из арбалета.

Небо в проломах потолка походило на тяжелое белокаменное надгробие и грозило в любое мгновение рухнуть вниз всей своей необъятной мощью.

Кончики пальцев левой руки немного подергивались, и Логнир Арвест ощущал нечто мокрое и горячее под ними. Все тело будто было отлито из воска — возможности осознанно двинуть хотя бы одним мускулом не представлялось никакой. Он не знал, чтó с его спутниками, живы ли они или уже истекли кровью. Лишь Гарра. Она лежала где-то совсем близко. Орчиха тяжело дышала, с болезненным присвистыванием, но с каждым мгновением все тише и тише. Хрип, издаваемый ее легкими, походил на звук, который издают продырявленные кузнечные мехи, нагнетаемые с очередным разом все слабее.

Меж ними кто-то ходил, осматривая неподвижные тела. Подчас боковым зрением Логнир во враз налившемся бурым туманом воздухе мог уловить смутное движение в стороне.

В какой-то миг и над ним нависла фигура незнакомца. Это был человек в длинном черном плаще и высокой шляпе с длинным алым пером, прикрепленным вычурной серебряной застежкой к тулье. Повязка скрывала половину его лица, отчего можно было различить лишь глаза, равнодушные и столь же холодные, как и мрамор под спиной. Сеньор Прево… Черный Пес Каземат, командир тайной королевской стражи Ронстрада, носил маску и алое перо на черной шляпе — это все знали… Но это совершенно точно был не он.

Склонившись к самому лицу Логнира, незнакомец стал оглядывать его столь пристально, что перестал моргать и будто бы даже затаил дыхание. Он навис так низко, что распростертому человеку показалось: вот-вот, и его съедят, еще миг, и обладатель алого пера сдернет повязку, под которой окажутся огромные клыки, или паучьи жвала, или, как у особо жутких чудовищ, присоска, которая втягивает в себя плоть жертвы, отрывая от нее куски кожи вместе с мясом и костями. Бывший королевский сотник ощущал себя блюдом на обеденном столе. Ловкие и быстрые пальцы в черных бархатных перчатках начали ощупывать все тело Логнира, и ему казалось, будто два огромных паука ползают по нему. Хотелось их стряхнуть, вскочить, придавить сапогом, но он не мог. Яд разлился по всему телу, превратив кровь в свинец, а тело — в неживой камень. Обыск завершился — несколько кинжалов, скрытых лезвий и клинков исчезли из отведенных им мест в складках плаща, рубахи, из-за голенищ сапог. Но, судя по всему, незнакомец искал вовсе не спрятанное оружие.

Он вновь застыл над своим пленником, склонившись к самому его лицу. Глаза их встретились, и своим серебристо-стальным взглядом обладатель алого пера на шляпе будто бы попытался пронзить Логнира. В какой-то миг чужак заговорил:

— Для тебя же будет лучше, если ты перестанешь недоумевать, а будешь слушать. — Его слова из-за повязки звучали немного приглушенно, но говор был ровным и размеренным. Волна чужого хладнокровия накрыла распростертого человека. — Логнир Арвест. Уроженец Восточного Дайкана, сын Джеймса Арвеста, смотрителя городских часов, и Мэри, в девичестве Колтон, швеи. Тридцати шести лет. Вдовец. Сотник армии его величества в звании капитана и командир двадцать первой северо-восточной заставы. Награжден Золотой Лилией за выслугу лет (двадцать), дважды Червленым Сердцем за доблесть, дважды Серебряным Львом за походы в Со-Лейл, а также Знаком Короны-Лилии за верность и преданность трону Ронстрада. Похвально. Но после этого идут не слишком приятные вещи. Супруга, Хлое, в девичестве Хиггинс, цветочница. Обвенчаны в Дайканском приходе преподобным Уолтером Маккензи, два года замужества. Недолговечна счастливая жизнь солдата, верно, капитан Арвест? Обычная история: раз сел на коня — жена не твоя. Если не ошибаюсь, того человека звали Хенек Бри, тридцати двух лет от роду, младший помощник королевского министра экономики. Чиновник из столицы, тот еще хлыщ. Найден мертвым в своей комнате на улице Уиллоу, двадцать два, что в Старом Гортене. Ноги переломаны, на шее — петля. Скрученная с такой силой, что от горла и позвоночника ничего не осталось. Далее. Сама Хлое Арвест. Найдена там же, сидящей на стуле за обеденным столом, прямо напротив собственной отрубленной головы. Когда неудачливые любовники были обнаружены, их уже изрядно подточили мухи. Оба тела погребены на городских кладбищах: он — по настоянию и заботами дальних родственников — в парке Мэпл-айд, за восточной стеной города, где, как вам известно, капитан Арвест, хоронят столичных богатеев; она — в низине Гримшир — бедняцком месте… Установлена примерная дата кончины вашей неверной супруги и ее чиновника — совпадает по всем бумагам с кратковременным отпуском с заставы некоего Логнира Арвеста, сотника его величества. Столько лет прошло, и ни одной зацепки, ни одного подозрительного действия с вашей стороны, так что мы уж и не чаяли привести столь безжалостного преступника на виселицу. Ни единого доказательства… И не нужно так округлять глаза, капитан Арвест, не нужно так напрягать шею — покачать головой вам все равно не удастся. И спорить не нужно. Я ведь не охотник за отрицанием, моя цель несколько иная. Меня не нужно уверять, что вы не убивали супругу, я-то вас, слово чести, понимаю превосходно, вот только… что же вы так неаккуратно, в самом деле? Если позволите замечание, я бы неверную жену разрезал на кусочки, еще живую, и скормил ее любовничку в сыром виде. А его — на дно трясины, как водится. И следов никаких, и… что сказать — он ею полностью насытился бы, а она отдалась бы ему вся, без остатка — все счастливы… Не нужно, капитан, не шевелитесь. Не напрягайте мышцы, просто лежите — иначе, когда эффект белладонны сойдет на нет, будет лишь больнее — не нужно шевелиться. Вы знаете, что я говорю правду, и поспорили бы, если бы могли говорить, конечно, лишь из пустого духа противоречия. Не нужно этого… Я не собираюсь спорить, я всего лишь рассказываю вам о фактах, известных королевской тайной страже. Как мужчина я вас прекрасно понимаю, но как служитель закона — не смею, уж простите. Но давайте вернемся к вашей многоцветной, как багровое на алом, жизни, капитан Арвест. Вы не против? Итак, после упомянутого убийства вы осели на своей заставе, полагаю, боясь даже помыслить о содеянном — совести мечом в клыкастую пасть не ткнешь и кольчугой от нее не прикроешься, верно? И все вроде бы было хорошо. Никто ни о чем не догадывался, все шло своим чередом, пока не наступил памятный день — тринадцатое апреля шестьсот пятьдесят второго года от основания Гортена. В этот день вы, капитан, продали свою родину. Спокойно-спокойно… не будем говорить о цене — каждому ведь свое: кому-то будет мало и десяти тысяч тенриев золотом, а кому-то достаточно и одной-единственной женщины. — Взгляд говорившего стал непроницаемым. — Что посулил вам враг, мне не важно, это будет важно сеньору старшему королевскому судье Себастьяну Уилларду, когда он будет выносить приговор, или же его величеству королю Инстрельду Лорану, если будет его воля судить главного изменника Ронстрада лично. Меня же интересуют лишь факты вашей дальнейшей деятельности, капитан. Повторяю, расслабьтесь. Ну что вы, право дело, как мальчишка непослушный! Открыв ворота и впустив врага на заставу, вы предали две сотни жизней ваших подопечных и сослуживцев кровожадным тварям из лесов. Помимо этого, вы дали им проход и на две соседние заставы. После этого вы отправились в Конкр, где получили указания от вражеского правителя… Вы не думайте, что я все это придумываю, капитан Арвест. Об этом четко значится в журнале сеньора Каземата, записи сделаны его рукой лично.

Человек с алым пером на шляпе вытащил из-под плаща толстую тетрадь и открыл ее на заложенной странице. После этого повернул и ткнул прямо под нос неподвижному пленнику.

Мокрыми глазами Логнир с трудом сумел прочитать сделанную ровным почерком запись:

«6 мая 652 года.

Степень важности: II.

Цель: арест заговорщика и передача его трибуналу.

Умысел: защита от покушения на жизнь Его Величества.

Место: Новый восточный тракт на пути между Дайканом и Гортеном.

Время: по прибытии и поимке.

Подозреваемые: Логнир Арвест, сотник королевской армии в звании капитана, и все сопровождающие лица.

Легенда: отсутствует.

Дополнения: взять живым».

— Там около шести страниц обвинений, это лишь — вывод. Могу вас поздравить, капитан Арвест. Во-первых, вам тогда ловко удалось избежать ареста. Во-вторых, мало кому удавалось собственными глазами увидеть приказ о собственной поимке. А уж если сам Бриар Каземат потратил на вас чернила, то дело совсем худо. Итак, что мы имеем на данный момент? Двойное убийство, измена трону, заговор с целью убийства монарха, страшно подумать, но это еще не все. Присовокупить к списку можно еще дезертирство — вас со службы никто не отпускал, — приказы отсутствуют. Также якшание с мерзкими орками, различным сбродом и висельниками Сар-Итиада, подделка королевских судовых документов (неужели вы думали, что ваша «хитрость» не выплывет?), сопротивление при аресте и прочее, и прочее… Все очень печально, капитан Арвест. Можно подытожить, вы — очень опасный человек и закоренелый преступник, дорога вам одна — последний поклон, песня топора, и голова — на пику ограды дворца. То же — и вашим спутникам. Тише-тише… Вы спросите меня, отчего же я проделал такой путь, чтобы найти вас? Отвечу: для закона нет такого понятия, как расстояние. Тем более что после этого задания я получу новое звание и должность. Но во всем этом есть некая деталь, некий подвох — куда же без него. Объясню. Я служу трону Ронстрада, как вы уже могли уяснить, капитан, но, позволю себе заметить, что само понятие «трон» подразумевает в себе не только какого-то одного человека, сидящего в высоком удобном кресле с мантией на плечах и короной на голове. На самом деле — это много людей, и почти каждого из них вы не знаете. Обратите внимание на то, что я не сеньор Прево и цели у меня несколько иные. Скажу так, есть некто в Гортене, кому вы (и все ваши спутники, разумеется) нужны целыми и невредимыми. И в мою обязанность входит доставить вас к нему. Пока что вам не нужно знать, кто это, — просто поверьте: это очень влиятельное лицо, я бы отметил — самое влиятельное в королевстве и не только. Возможно, — я говорю «возможно», а не «совершенно точно», — именно эта встреча в Гортене станет вашим спасением, поэтому в ваших же интересах не оказывать сопротивления.

Человек с алым пером на шляпе выпрямился.

— Вы терзаетесь вопросом, отчего я говорю вам все это именно так, капитан? Не буду скрывать. Как показала практика, если хочешь, чтобы тебя слушали, сделай так, чтобы твой собеседник не мог говорить, не мог убежать, не мог заткнуть уши, не мог, по сути, ничего, кроме как — правильно — слушать. Вы меня выслушали, и теперь перед вами встает выбор — либо в таком состоянии, как у вас сейчас, вы будете добираться до самого Гортена, либо будете вести себя благоразумно и не строить заведомо обреченных на провал самоубийственных планов побега. В последнем случае вам останется только дойти под конвоем к северной границе Тириахада, а дальше уж не заботиться о боли и усталости в ногах до самой столицы нашего славного королевства. Сейчас вы чувствуете, как глаза смыкаются и вы засыпаете? Что ж, действие яда сходит на нет. Когда вы проснетесь, сможете вернуть себе власть над своим телом. И тогда, прошу вас, Логнир Арвест, давайте без глупостей, иначе… иначе еще одна отравленная спица в плечо, веревка вокруг ног, и вас волоком потащат, куда мне нужно. И, смею заметить, мои душевные терзания по поводу причиненного вам неудобства не пойдут ни в какое сравнение с этим самым причиненным вам неудобством…

Сознание уже почти покинуло Логнира, когда он услышал над головой чей-то голос:

— Слепень! Кого-то не хватает!

Человек с алым пером на шляпе оглянулся и быстро окинул взглядом неподвижных распростертых пленников.

— С ними был еще коротышка! Этот гоблин! Ищите его!

— Бансрот подери! Слепень, тут след крови и лаз, ведущий в подземелья! Он ушел!

— Ничего, найдется… — пробормотал Слепень. Своего хладнокровия он так и не утратил.

Отрава действительно слабела, и Логнир Арвест, закрывая глаза и проваливаясь в сон, сумел легонько улыбнуться. Казалось бы, его положение было незавидным, но он догадался, кем именно являются и сам Слепень, и его подручные. Когда человек с алым пером на шляпе поднимался, капитан успел разглядеть у него под плащом черный камзол, расшитый вязью красных букв, рун и таинственных знаков. Конечно же, простой служака ни за что не смог бы их прочесть и понять, но тем не менее они прекрасно выдали своего хозяина. Это давало некую призрачную надежду…

Будто сперва отрезанными, а после неправильно пришитыми на место, непослушными пальцами бывший сотник Ронстрада крепко сжал бесчувственную ладонь Гарры и крепко заснул.

8 сентября 652 года.

Центральная часть Срединных равнин. Графство Аландское. Замок Сарайн

Он лежал в глубокой мягкой постели. Обложенный белыми подушками, закутанный в теплые одеяла, он чувствовал себя непривычно комфортно, а окружающее пространство для него ограничивалось тяжелыми складками темно-синего полога. Где-то там, за этими матерчатыми стенами, шипели и хрустели дрова в затухающем камине, но полутьма давящей завесы не пропускала ни единого проблеска огня.

Человек пошевелил рукой — передернулся от боли, двинул другой — терпимее. Пальцы аккуратно нащупали широкую повязку, обмотанную вокруг его тела — бок и живот были полностью перебинтованы, да так туго, что даже дышалось с трудом. Раненый подумал, что теперь он отчасти понимает ту боль, какую испытывают все благородные дамы, что носят корсеты. Воздух с трудом проникал в легкие, возможно, именно поэтому у него начала сильно кружиться голова, когда он рискнул приподнять ее с подушки. А быть может, он еще просто не отошел от раны? От ран… Тугая повязка перетягивала и плечо, рукиó он почти не чувствовал.

Сколько он здесь лежит? Все равно… Главное, что лежит в теплой постели, а не припорошенный сухой, безжизненной землей или сброшенный в гадкую зеленую топь.

Что же произошло с ним после того, как он упал во тьму? Этого он не помнил. Но помнил почему-то другое. В воспоминаниях всякий раз отчетливо вставали двое старших мальчишек. Один — высокий, сильный, с красивыми каштановыми волосами и глазами цвета сосновых иголок. Второй — стройный, подвижный, с горящим взором серо-зеленых глаз и вьющимися русыми волосами. Ухоженные, холеные и избалованные — сам он таким никогда не был.

Старший мальчишка, зеленоглазый, отчего-то его никогда не любил и старался всюду унизить и оскорбить, его дружок недалеко от него ушел. Он не помнил, чтобы когда-то играл с ними, даже когда они были совсем маленькими детьми. Даже когда старик-маг просил их брать его с собой в свои игры, они жестоко прогоняли ненужного им младшего или же просто игнорировали, будто его рядом с ними и нет совсем. Тогда он плакал, обижался, бежал жаловаться магу или благородному лорду Уильяму, что еще больше злило его «товарищей».

Зеленоглазый, наслушавшись сказок старого волшебника о легендарной птице-фениксе, возомнил себя ею и старался показаться бóльшим, чем являлся на самом деле. Его дружок поддерживал эту глупую игру. Они вечно что-то устраивали, куда-то убегали, нарушали правила, все, какие только могли, — назло лорду Уильяму и старому магу.

Когда он был еще несмышленым (в их, конечно, понимании) ребенком пяти лет, он просил их взять его хоть раз с собой, но высокомерный и напыщенный зеленоглазый говорил: «Тебе с нами нельзя, малышня, у нас — взрослые дела! Мы рыцари, а тебе еще нужно сказки перед сном рассказывать, а то заснуть не можешь!»

«Да! — поддерживал его товарищ. — Пойди вон поиграй с Изольдой и Леоннеей! Они — достойная тебя компания! Побежали, Ди!»

И они убегали, оставив его на расправу этим двум несносным девчонкам, дочерям графа и герцога.

Что было спрашивать с гордеца Ди? Он всегда таким был. Но вот кого он никогда не мог понять, так это Тели! Он ведь являлся ему почти братом! Но кузену было на него абсолютно плевать.

Он, к слову, платил им тем же. Всякий раз старался досадить. Очень метко несколько раз пожаловался — обоих на неделю посадили под замок, лишив сладкого. В другой раз их заперли на полторы недели, а в третий… они его просто побили. Но ему было все равно — он и дальше продолжал на них жаловаться, всюду, где мог, портил им их приключения и «подвиги».

Поэтому нечего удивляться, что к восьми годам он стал озлобленным, похожим на волчонка, противным мальчишкой, который всюду и всем при любом удобном случае делал пакости. Таким он, признаться, и остался на всю жизнь…

Человек в кровати запел, точнее, засипел свою любимую песню, старую балладу, еще из тех, где рифмы не всегда созвучны, зато слова продирают до дрожи… Эту песню он услышал однажды в одном довольно-таки мрачном трактире где-то неподалеку от перекрестка гортенского и хианского трактов:

Кровью на лезвии вычерчен путь.

Не скрыться с него, не сойти, не свернуть.

Грохочет погоня, пасть скалят мечи —

Тропа твоя зыбка, как пламя свечи.

Шаг в сторону — пропасть, дух в пятки уходит,

Но выбор твой сделан, тебе он подходит:

Ты весь — лицедейство, тысячи масок,

Вся твоя жизнь из опасностей-красок.

Подставишь, предашь, оклевещешь, солжешь,

Убьешь, если надо, вонзишь в спину нож.

Повсюду враги: и свои, и чужие,

Ты больше, чем жизнь, любишь игры такие…

Мягкие подушки в его жизни являлись непривычной роскошью, хотя по своему положению он просто обязан был все свободное время возлежать на перинах. Вместо этого он бродил по дворцу как тень и всем, кому только мог, старался испортить настроение, сделать какую-нибудь гадость. Один раз даже поджег лучиной знаменитое алое перо на шляпе его сиятельства сеньора Прево. Оттого и личная неприязнь Бриара к его персоне, которая аукнулась ему много лет спустя.

Вскоре он стал замечать, что его сторонятся, его избегают. Бывшие навязанные «подружки» все куда-то поисчезали, он остался в полном одиночестве. Даже старый маг находил всякий раз какой-нибудь предлог, чтобы улизнуть от этого вредного, назойливого ребенка — еще бы, он же вечно был так занят! Боролся со страшными и безжалостными темными магами. Темные маги… они всегда привлекали его, озлобленного на весь мир мальчишку, в их образе он мог разглядеть некую романтическую таинственность, их сила, независимость, возможности всегда его восхищали. Ему были не по душе слезливые рассказы о светлых рыцарях и прекрасных дамах — он любил истории о страшных некромантах и их зловещем колдовстве. Он решил, что однажды сам станет темным магом и непременно всем отомстит.

Его любимым персонажем сказок всегда был Черный Лорд Деккер, великий и могучий повелитель некромантов мрачного Умбрельштада, хотя первое место для мальчишки он делил с другим колдуном — печально известным убийцей Коррином Уитмором, которого все знали под прозвищем «Белая Смерть». И если хладнокровный и величественный Черный Лорд символизировал для него, ребенка, благородство и силу, то Коррин Уитмор — гнев и страсть. Страшные сказки о темных магах… Они очень повлияли на его еще не окрепшее сознание и мировосприятие. Он частенько бродил по дворцу в тянущейся за ним едва ли не на пять футов по полу черной мантии, набросив глубокий капюшон на голову. Истинный призрак в истинно кровавом поместье.

Даже лорд Уильям, который всегда поддерживал вечно обиженного мальчугана и был тому самым близким человеком — поскольку его родители умерли, когда он был совсем мал, — больше не выказывал ему отеческих чувств, ссылаясь на загруженность делами королевства. Славный Лорд-Протектор был действительно настолько занят, что не мог выделить даже пяти минут на ребенка — сирота его прекрасно понимал, — чужого ребенка.

Мать умерла при родах, отец прожил еще полгода. Потом случилось то, что сделало ничего не осознающего младенца кровным должником. В бою с орками отца, тяжелораненого, из боя вытащил сотник королевских войск Граймл, продлив тому жизнь на полторы седмицы мук и горячки. Он все равно умер от ран, оставив сына. Сына, который спустя много лет все же отплатил свой долг — должно быть, чересчур дотошно, — он вытащил Граймла из боя, но тот так же скончался от полученных ран. Долг был выплачен до последнего тенрия и до последнего мучительного вздоха, до последней капли кровавого пота и последнего слова предсмертного бреда.

Но это было гораздо позже. Как говорилось, сирота, истово увлекавшийся темными магами и их зловещими деяниями, рос во дворце в полном одиночестве, пока однажды, когда ему было восемь лет, он не решил проследить за Ди и Тели, которые в очередной раз оставили в дураках своих охранников и сбежали из дворца и города.

Далеко он за кузеном и его лучшим другом не прошел. Спрятавшись вместе с ними в телеге с сеном, что направлялась из столицы в деревню, он проехал всего лишь несколько миль по тракту, пока они его не заметили. Надавав незадачливому шпиону подзатыльников и немного вываляв в пыли, они ссадили его прямо в лесу.

Обиженный ребенок пошел в чащу и шел так несколько часов, пока не выбрел к небольшому озеру. Там он и сел отдохнуть. И там он встретил ее…

Раненый все бормотал себе под нос свою песню:

Шпионом родился, не лги, что им стал,

Ведь в сердце твоем только ложь и металл,

Кинжал, склянка яда, поддельные письма.

Всегда одиночка, везде независим.

И дома ты не был, казалось, сто лет,

Но поздно обратно, для всех — тебя нет.

Твой дом не сожжен, но семья как чужая.

«Зачем их оставил?» — себя проклинаешь.

За что ты боролся, ответь наконец?!

Глупец ты, бродяга и снова глупец!

Уходишь все дальше; не жди, что вот-вот

Окликнут тебя или взгляд позовет.

Придет новый день, и ты в путь соберешься,

На голос любимой не обернешься.

Хохочет опасность, и ждешь, чтоб убили…

Ты больше, чем жизнь, любишь игры такие…

Она тоже вышла из леса. Красивая, богато одетая, как Изольда или Леоннея, но что-то в ней было другое. Теперь, спустя много лет, он четко осознавал, что именно — тогда она просто не знала, кто он такой. Она подошла и села рядом, что-то говорила ему, но он не слушал, он думал, как бы оскорбить ее побольнее — такая черствая была у него душа.

Тонкие черты, глубокие, словно это самое озеро, карие глаза, открытое приветливое лицо. И улыбающееся ему… улыбающееся. Ему уже давно никто не улыбался. Извечные вымученные оскалы и натянутые, как струны на арфах, усмешки придворных не в счет. Давно прошли те времена, когда он мог зайти в кабинет к лорду Уильяму и тот, увидев его, радовался, откладывая в сторону перо, свиток с очередным указом, и рассказывал ему какую-нибудь занимательную старинную историю. Теперь все на него смотрели с плохо скрываемым отвращением и презрением.

«Меня зовут Агрейна», — сказала она.

И имя у нее красивое. Может, столкнуть ее в озеро? Посмотреть, как она будет плакать, вся мокрая и грязная… или вообще утонет. Слезы потекут у нее по щекам, смешиваясь с озерной водой. Кувшинка застрянет у нее в волосах… Она очень красиво смотрелась бы с кувшинкой… Стоп. Что за глупые мысли!

Он думал, как бы ее обидеть, чтобы было побольнее, — совсем незнакомая девчонка не сможет на него наябедничать…

Он смотрел на ее отражение в глади озера. Очень красивая и, было видно, добрая, не то что эти… подлизы и злюки, дочери глупых придворных, которые только и пытались заманить его, обречь на дружбу с собой, а затем, в будущем, он это уже тогда понимал, и на выгодную женитьбу. Их мамочки и папочки заставляли их делать это. Как же они противились, не хотели, эти разукрашенные всякими бантиками и рюшечками куклы! Они плакали, они топали ножками, но все равно шли «дружить» с капризным мальчишкой из королевской семьи, со злым принцем Кларенсом, что таскал их за косы и швырял в них грязью. Который обзывал их и угрожал заколдовать — даром, что в те времена ему это было сделать не легче, нежели взлететь.

Она, эта незнакомая красавица Агрейна, все время спрашивала, как его зовут, но он упорно молчал. Спустя тридцать лет он, конечно, понимал, что его показная гордость и отчужденность выглядели тогда до боли глупо, но сейчас уже было поздно что-либо менять.

Ди и Тели всегда смеялись над его тонким девчачьим голоском, поэтому он не хотел и с ней говорить. Он боялся, что она расхохочется или, что еще хуже, просто убежит. Но какой-то странный порыв заставил его сказать:

«Меня зовут Клэр».

Она не убежала, даже не засмеялась! Вместо этого сказала:

«У тебя очень красивый голос, такой добрый и глубокий».

Тогда от удивления и неожиданности он едва во второй раз не плюхнулся в воду — первый был, когда она тронула его за плечо, только появившись на поляне.

Он больше не хотел ее обижать. Никто не относился к нему с добротой, даже лорд Уильям перестал. А как же он удивился, когда узнал, что его новая знакомая — родная дочь Лорда-Протектора.

Он просил, чтобы ему позволили остаться в замке Агрейны, старый маг, Лорд-Регент и сэр Уильям, Лорд-Протектор, согласились, лишь бы избавиться от него и не видеть каждый день во дворце. Как он был им благодарен, они даже не представляют…

Человек в кровати здоровой рукой потеребил синий бархатный полог — это именно та комната, где когда-то жил этот злой и обидчивый мальчишка, которому так не повезло родиться принцем королевской крови. Это именно та кровать, на которой он столько раз засыпал в своем жестоком и безрадостном детстве.

Хриплый голос все так же шептал балладу:

В руке зажата сталь, погоня дышит в спину.

В глазах застыл испуг, представил ты картину:

Сбежать уже никак, лишь только обернись…

И жизнь на волоске, не сон, но ты проснись!

Торчит кинжал в спине согнувшейся твоей —

То значит, что шпион другой удачливей, хитрей.

Твой долг сполна оплачен, и ты забудь о нем,

Колени преклонишь не ты пред королем.

Ты помнишь этот день, как будто бы сейчас,

Ты помнишь свою гордость и роковой приказ.

Ты их всегда, не думая, старался-выполнял.

И многих на пути своем безжалостно убрал.

Но вот и твой черед настал с удачею проститься,

Безвыходно и глупо, но ты, брат, провалился.

Подставил сам себя, от смерти не уйти,

Враг ловок и хитер — сумел тебя найти.

Лишь погибель — удел или цепи стальные.

Ты больше, чем жизнь, любил игры такие…

Хриплые слова баллады закончились всхлипом.

Теперь он плакал. Человек в комнате совершенно точно плакал! Большая подушка глушила рыдания, но даже через толстую дубовую дверь гостевой спальни их было слышно. Последние слова он шептал сквозь слезы. Их уже было почти не разобрать, поэтому леди Агрейна — совершенно недостойное поведение для благородной, хорошо воспитанной дамы! — вплотную прижала ухо к замочной скважине.

Закончив шептать свою печальную балладу, Кларенс замолчал. Каждый вздох сопровождался хрипом. Сердце леди Агрейны сжалось. Неужели это все происходит наяву, происходит не во сне?

— Я знаю, что ты там! — вдруг воскликнул он.

Леди Агрейна даже отшатнулась от двери. Не пристало взрослой и, несомненно, приличной даме подслушивать у чьих бы то ни было дверей, а уж тем более если это дверь комнаты в твоем собственном доме.

— Позволите? — Она легонько постучала.

— Да, разумеется, — послышалось из-за двери. — Это ведь твой заóмок.

Леди Агрейна набрала в легкие побольше воздуха, будто не переступала порог, а прыгала в бушующую воду с самого высокого в мире водопада, и вошла в комнату.

Он лежал, облокотившись на десятки подушек, и казался таким жалким, невинным… обманчиво невинным.

— Ну, здравствуйте, миледи. — Он попытался подняться, но она ему не позволила.

— Как ты попал сюда, Клэр? Что произошло? И что происходит сейчас? — Она говорила с ним впервые за очень долгие годы, и даже просто вымолвить его имя оказалось очень тяжело. Легче было называть его просто — «Некромант».

Леди стояла в нескольких шагах от распростертого на кровати Кларенса, наблюдая за ним со злостью и болью. Она не хотела приходить к нему, но не могла не прийти.

— Ты не хочешь поинтересоваться моим самочувствием? — лукаво прищурился принц Лоран. — Ты не желаешь поинтересоваться, как я поживал все эти годы? Не хочешь спросить кое о чем другом, моя дорогая Рейн?

— Не смей меня так называть, Некромант! — Леди в гневе сжала кулачки.

— Ты совершенно права, — вдруг отвернулся он, глядя на бушующую за окном грозу. — Ты во всем права.

— Зачем ты пришел? — Слеза скатилась по ее щеке. — Зачем ты появился посреди моего зала? Зачем?..

Она закрыла лицо руками, а он все так же смотрел на грозу.

— Я пришел туда, где находится в плену мое сердце, — прошептал он. — Я пришел туда, где ты, надеясь перед смертью хотя бы взглянуть на тебя. Тогда мне не был бы страшен ни один демон на той стороне. Мне вообще уже ничего не было бы страшно. Я просто хотел вернуться домой. Но нет, я не умер, — зло усмехнулся некромант. — Почему-то я не отошел в мир иной, хотя совершенно точно раны мои были смертельны. Ты… это ты что-то сделала.

— Это не я! — Леди превратилась вдруг в ледяную статую. Помертвевшую и бесчувственную. — Я бы никогда не позволила тебе выжить, я не стала бы спасать какого-то некроманта! Это ворон. Черная птица прилетела следом за тобой. У нее к лапкам были привязаны две фляги. Целебная жидкость в одной из них и спасла тебя.

— «Какого-то некроманта»? — только и спросил Кларенс, остальная часть ответа леди Агрейны прошла мимо его ушей. — А помнится, раньше ты… ты меня…

Женщина подошла к раненому, склонилась над ним. На ее лице появилась легкая, свободная улыбка. Такая родная, такая любимая. Неужели она вернулась? Неужели он смог растопить ее сердце? Она вспомнила его. Не того, кем он притворялся почти тридцать лет, а того, кем он был, когда они были вместе, когда любили друг друга! Может быть, он выжил не зря? Может быть, ему еще удастся все вернуть?

Эти глаза, совсем молодые, такие прекрасные, такие глубокие. Они снились ему каждую ночь, их он видел каждый раз, когда опрокидывал себе в горло отраву, превращавшую его в некроманта Магнуса Сероглаза. Он видел их и не задумывался ни на секунду. Он все это делал ради них одних, этих глаз. К Бансроту и короля, и королевство, и народ, и… и всех. Только ради нее он вступал во тьму. Неужели ее любовь к нему вернулась?

Леди Агрейна наклонилась к самому его лицу. Он видел каждую веснушку на ее щеках, видел каждую ресничку. Он смог различить в ее дивных глубоких глазах собственное отражение. Почувствовал исходящее от нее тепло и этот приятный фиалковый запах. Сердце Кларенса в безумии забилось, а горячая кровь вспенила заледеневшие и покрытые инеем жилы, застывшие, казалось, навеки в его жизни некроманта. Он помнил… он чувствовал…

— Я всегда ненавидела тебя. — Лицо красивой женщины исказилось страшной яростной усмешкой. Сэр Кларенс отпрянул в сторону, в глазах потемнело от дикой боли. — Я тебя ненавидела и сейчас ненавижу, проклятый Некромант.

За окном пропел привратный рог, кто-то приближался к Сарайну, замку графов Аландских.

— Слышишь, Некромант? Это едет мой жених. Сэр Кевин Нейлинг, благородный наследник благородного рода, сын барона Фолкастлского — человек, который меня любит и которого люблю я. Многое изменилось в твое отсутствие, Некромант. Для тебя же будет лучше, если ты не будешь показываться из этой комнаты и исчезнешь туда же, откуда появился.

Сказав это, графиня вышла за двери.

Раненый закрыл лицо ладонями и тихо-тихо заскулил. Он плакал, теперь он мог себе это позволить.

А леди Агрейна билась в немых рыданиях по ту сторону двери…

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Маски Черного Арлекина предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я