Глава 2
Так началась для меня суббота, одиннадцатого февраля, а в десятом часу того же дня я сидел в кабинете прокуратуры. Следователь был тот же самый, что ночью осматривал Мишкин труп, и звали его Дмитрий Геннадьевич Вялов. Фамилия, впрочем, абсолютно не вязалась с его профессией.
Следователю было за сорок. Под глазами мешки. Вороша на столе бумаги, он курил, роняя повсюду свой пепел.
— Не могу взять в толк, — удивлялся Вялов. — Привезли как человека, а он за пистолет…
Действительно, Кабана увезли от греха подальше. Но тот вытащил пистолет и начал стрелять, словно он в тире.
— Говорят, у него коттедж в частном секторе, — подумал я вслух.
— Коттедж? — Вялов уставился на меня. — Точно, в районе Майской горы.
— Поэтому я не хочу, чтобы обо мне знали раньше времени, — выдавил я из себя.
— В смысле?
Никотин и бессонная ночь лишили Вялова логики. Он не хотел понимать очевидных вещей.
— Где коттеджи — там братки, — рассуждал я.
— Ну… И что?
— При таком раскладе дожить бы до приговора…
Следователь елозил глазами по столу. Потом снова закурил, поднялся из-за стола и стал ходить по кабинету.
Я никогда не курил и был вынужден дышать канцерогеном. Хотя, если разобраться, это было абсолютной мелочью по сравнению с ночным происшествием.
— Выходит, что ты боишься, — подвел черту Вялов, насыщаясь дымом.
Я не спорил. Пусть думает. Зато я исполню свой долг.
— Ты у нас кто? — рассуждал Вялов. — Ты у нас обычный гражданин. А показания гражданина в суде многого стоят. Твои показания для дела имеют принципиальное значение. Эти показания решающие.
Следователь вернулся в кресло.
Я стоял на своем:
— Мне хочется, чтобы обо мне не узнали раньше времени.
— Согласен. Идем к прокурору…
Вялов раздавил сигарету в пепельнице и поднялся.
Пеньков Владимир Петрович, прокурор района, оказался не лучше следователя — ему хотелось показаний прямо здесь и немедленно. Мало того, он почему-то стал утверждать, что ночной стрелок Паша Коньков, будучи спортсменом-биатлонистом, за всё время мухи не обидел. Прокурор произнес это так, словно Паша был в прошлом герой, и теперь этот герой оказался на осадном положении.
Было странно слышать эту ересь от прокурора. Тем более что с утра я забежал к оперативнику Блоцкому, и тот рассказал мне, как полгода назад против Паши возбуждали уголовное дело, потом дело с помощью прокурора развалили, хотя светила Конькову целая пятилетка. Короче, о Паше тюрьма плакала горючими слезами.
— Что же нам делать с тобой? — мямлил картавый прокурор.
Я молчал.
— Бояться в общем-то нечего, — рассуждал прокурор. — Коньков за руками теперь.
— Я сказал о своих условиях, — продолжал я. — Абсолютная анонимность.
Слова попали в цель. Прокурор побежал глазами по книжным полкам.
— Где-то был у меня закон, — бормотал он. — Их же пекут как блины в Госдуме, а денег не выделяют…
Прокурор поднялся и пошел вдоль мебельной стенки, выудил меж толстых томов тонкую кипу листов.
— Распечатка, — сказал он. — Один экземпляр. Но защита будет против, заметьте… Дело в том, что, по большому счету, это ведь нарушение прав обвиняемого — он же не будет знать, кто против него дает показания. Согласитесь, это не совпадает с конвенцией…
Перед глазами у меня вдруг мелькнул и пропал Миша Козюлин. Опер Блоцкий рассказывал, что Мишка умер сразу. Пуля пробила бумажник с денежными купюрами, потом сердце и ушла навылет. Зато прокурор теперь пел про защиту обвиняемого.
— Перебьётся, — произнес я, обрубая прокурору пути для маневра.
— Это я так, — смягчился тот. — Может, мы сами чего-то еще не знаем. Пусть так и будет… Пишите заявление на мое имя, и мы присвоим вам псевдоним. И будем допрашивать вас в суде с помощью зеркальной комнаты, которой пока что нет.
У меня глаза полезли на лоб. Сообщение удивляло своей обыденностью.
— Зеркальную комнату пока что нам не построили, — продолжал прокурор. — Но псевдоним мы вам обеспечим, об этом не беспокойтесь… Почитайте закон. И возвращайтесь с заявлением.
Вместе со следователем мы двинулись к выходу из кабинета.
— Как бы то ни было, — произнес мне вдогонку прокурор, — вы должны дать показания сегодня же. Как нам вас называть в таком случае?
Он действовал мне на нервы, но я промолчал.
— В таком случае прямо так и запишем…
Я напрягся, не понимая хода его мыслей.
— Сидоров Петр Иванович! — картаво орал он вдогонку. — Устроит вас псевдоним?!
Если б меня назвали горшком, даже и это меня устроило бы, потому что торчать у бандитов на виду не входило в мои планы. Неискушённый в хитросплетениях практической юриспруденции, я пока ничего другого придумать не мог. Однако природная интуиция подсказывала, что именно так и следует поступить.
Мы вернулись к Вялову в кабинет и стали писать показания. В графе фамилия стояли теперь не мои данные, а Сидорова Петра Ивановича. В псевдониме, придуманном прокурором на скорую руку, чувствовалась насмешка.
— Вообще-то ты прав, — говорил теперь следователь. — Возможно, я и сам поступил бы так же, окажись на твоем месте. Короче говоря, не стесняйся и действуй на полную катушку, потому что, кроме тебя, действительно больше некому…
Следователь теперь не казался мне ни сонным, ни вялым. Мы записали в протокол все обстоятельства дела — вплоть до того, как я вернулся домой. Отметили даже факт, что убийца назойливо спрашивал, куда его везут.
— Прикинь. — Следователь перешел вдруг на «ты». — Он теперь утверждает, что менты возили его в лес…
— Куда?
— Зинин Саня, — сморщился Вялов, — адвокатишка хромоногий… Короче, научил говорить про лес. Больше придумать ничего не смог… Мол, что в лес возили — мозг освежить…А по времени не совпадает. Мы уже проверяли, армянина трактирного допросили, — а не выходит. Короче, твои показания подтверждают нашу версию, так что обвинение по триста семнадцатой будет верным — посягательство на жизнь работника правоохранительного органа.
— Нескольких, — добавил я.
— В этом ты прав, старина, прости…
Следователь опять потянулся к пачке с сигаретами, но та оказалась пустой. Вялов откинулся на спинку кресла, затем поднялся, подошел к окну и прикрыл форточку.
— Никак не пойму, — рассуждал Вялов. — Неужели решил с пьяных глаз, что не в милицию его привезли, а в лес?
— Ничего не могу сказать, — ответил я, поднимаясь.
Вялов подошел к столу, сгреб тонкие листки ксерокопии закона «О защите потерпевших, свидетелей и других лиц» и протянул мне.
— Читай…
Взяв бумаги, я развернулся и шагнул к двери.
На столе у следователя лежал протокол допроса, подписанный вымышленной фамилией, а также мое заявление о предоставлении государственной защиты и постановление о сохранении в тайне данных о моей личности.
Постановление было помещено в коверт — на нем теперь были оттиски прокурорской печати. Статья, по которой собирались обвинить Пашу Конькова, сулила этому паразиту лишение свободы на срок до двадцати лет либо пожизненное лишение свободы. С учетом количества потерпевших и моратория на смертную казнь, оставалось надеяться, что пожизненное лишение свободы этому поросенку обеспечено.
