Фрагменты прошлого

Меган Миранда, 2017

Джесса и Калеб расстались, но ее незримое присутствие до сих пор чувствуется в его комнате: в фотографиях, аккуратно сложенных футболках, даже в цепочке с кулоном, которую она отдала Калебу в день его гибели. По просьбе матери Калеба Джесса соглашается разобрать и упаковать его вещи. День за днем разбирая фрагменты его жизни, она начинает понимать, что совсем не знала Калеба и что их отношения были вовсе не такими, как ей казалось. Каждая вещь, каждое воспоминание – это ключ, который толкает Джессу на поиски правды. Что же на самом деле произошло в день несчастного случая?

Оглавление

  • Часть первая. Фрагменты
Из серии: Trendbooks thriller

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фрагменты прошлого предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Посвящается А. и Дж.

Megan Miranda

Fragments of the lost

Перевод с английского Нины Павливой

Оригинальное название: Fragments of the Lost

Text Copyright © 2017 by Megan Miranda Cover Photograph (girl) Copyright

© 2019 by Mike Fearon / Arcangel Images Door image used under license from Shutterstock

Published by arrangement with Rights People, London Опубликовано по согласованию с агентством The Van Lear Agency LLC

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Часть первая

Фрагменты

Синяя дверь

Узкая лестница, ведущая на третий этаж, не освещена. И перил на ней нет. Лишь деревянные ступени и стены, оштукатуренные во время давнишнего ремонта мансарды. Дверь наверху закрыта, но из-под нее пробивается тонкая полоска света. Наверное, он не зашторил окно.

Дверь кажется темнее обступающих лестницу стен, но без света и с этого ракурса трудно понять, что она синего цвета. Мы покрасили ее летом, найдя в гараже полупустую банку с краской оттенка «Бурное море».

— Неоднозначный цвет для неоднозначной двери, — пошутил Калеб.

Однако цвет, как оказалось, больше смахивал на джинсу. Мазнув в первый раз кисточкой по двери, Калеб отступил, поморщился и вытер ладонью лоб.

— И чувства этот цвет вызывает тоже неоднозначные.

Над его левым глазом остался синеватый след.

— А мне он нравится, — сказала я.

У самой двери я почти слышу запах свежей краски и ощущаю летний ветерок, доносящийся из распахнутого окна. Мы покрасили всю дверь целиком, и порой при открытии она все еще липнет к косяку. Словно краску на нее нанесли чересчур толстым слоем.

На дверной ручке виднеется пятнышко краски. Провожу большим пальцем по его неровному краю. Почему я раньше его не замечала? Делаю глубокий вдох, пытаясь вспомнить, как выглядит комната за дверью, и внутренне подготовиться к тому, что увижу.

Четыре стены, стенной шкаф. Скошенный потолок, на плоском участке которого висит вентилятор — дребезжащая на высокой скорости штуковина. Встроенные в боковые стены полки. Слева — раздвижная дверь шкафа. На дальней стене единственное окно. Постель застелена зеленым пледом. Справа от меня письменный стол. На нем монитор компьютера, под ним — системный блок. Стены серые, а ковер… коричневый. Наверное. Его цвет колеблется и меняется в моей памяти.

Это просто комната. Такая же, как любая другая. Четыре стены, потолок, вентилятор. Я твержу себе это, прежде чем ступить внутрь. Слова тихо шелестят в голове, пока я стою на верхней ступени, положив ладонь на дверную ручку. Мгновение мне чудится, будто по ту сторону двери раздаются его шаги. Но я знаю, что это невозможно. Воображение рисует нас сидящими на полу друг против друга. Наши ноги переплетены. Он наклоняется ближе. С улыбкой.

Ковер бежевый, вспоминаю я. Когда я толкну дверь, она откроется со скрипом. И в зависимости от времени года внутри будет теплее или холоднее, чем в остальной части дома. Эти детали прочно засели в памяти. Но от этого мне не легче.

Утро субботы

Меня попросила это сделать его мама. Сказала, что подобное не должно ложиться на материнские плечи. По мне, так подобное не должно ложиться и на плечи бывшей подружки, но его мама вытащила козырь, который мне не побить.

— В этой комнате везде ты, Джесса, — объяснила она, имея в виду фотографии.

Ими завешана вся покатая часть серых стен. И на всех снимках либо я обнимаю Калеба за шею, либо он обнимает меня сзади за плечи. Мне невыносимо видеть эти фотографии, но его мама права: я тут везде. Знает ли она о том, что мы расстались? Рассказал ли ей об этом Калеб? Догадалась ли она сама? Судя по выражению лица, с которым она сейчас снизу наблюдает за мной, нерешительно замершей у двери в мансарду, и тону, каким она попросила меня собрать вещи сына, скорее всего, знает.

Мне зябко здесь, наверху. Но в веющем из-за двери холоде нет ничего сверхъестественного. В комнате, бывшей когда-то чердаком, плохая теплоизоляция. Сквозь щели в оконной раме тепло уходит наружу, а внутрь просачивается ноябрьский воздух.

Одежда Калеба так и лежит на полу, брошенная им в тот дождливый день в середине сентября. Постель не заправлена. Монитор компьютера выключен, и с темного экрана на меня смотрит мое собственное искаженное отражение. Стол завален старыми тетрадями с домашней работой и корешками от билетов. И это лишь их малая часть, остальные в шкафу. Калеб бы тоже не хотел, чтобы его вещи собирала мама. В кровати, между матрасом и пружинной сеткой, лежит кое-что, припрятанное от ее глаз. Сердце сжимается, но, ощущая на себе взгляд матери Калеба, я все-таки вхожу в комнату.

Я не знаю, с чего начать. Не знаю, как начать. Если бы Калеб был здесь, он бы сказал: «Просто начни». Ненавижу это. То, как он все отметал, сосредотачиваясь на чем-то одном — на конкретном деле, проблеме или минуте.

Просто забудь…

Просто оставь…

Просто скажи…

Просто подними его валяющуюся у кровати футболку — ту самую, которая была на нем, когда ты в последний раз касалась его.

Просто начни.

Цепочка со стрекозой

Футболка все еще пахнет им. Его мылом. Одеколоном, аромат которого выдавал его, когда он подходил ко мне сзади. Он не успевал обнять меня за талию и коснуться губами щеки, как я уже расплывалась в улыбке. Я не подношу футболку к лицу. Не смею прижать к себе. Я бросаю ее в угол — она будет первой среди кучи других.

Видишь, Калеб? Я начинаю. Я начала.

Под футболкой лежат джинсы. С протертыми коленями и слегка потрепанными краями штанин. Ткань мягка и знакома на ощупь. Затаив дыхание, проверяю карманы. Я знаю, что лежит в одном из них, поэтому должна быть готова. Я не готова. Цепочка шуршит звеньями, холодя мои пальцы. И тут я ощущаю кое-что еще: запечатлевшееся в памяти тепло кожи Калеба, когда я вложила цепочку в его открытую ладонь.

Я сказала: «Пожалуйста, подержи ее».

Я сказала: «Пожалуйста, сбереги».

Он сунул цепочку в карман. Равнодушно. Поскольку все глазели на нас. Чтобы показать, что и не думает больше проявлять заботу. Во всяком случае, по отношению ко мне. Застежка на золотой цепочке сломана — я отдала ее такой. В кармане цепочка сильно запуталась, до узелков. Я надевала ее на каждый забег, хотя подобное не приветствуется. Прятала стрекозку-амулет под спортивную футболку, чтобы во время бега она не болталась. Я надевала ее на удачу. Это было своеобразным ритуалом, а мне сложно избавляться от въевшихся привычек.

Замок сломался на линии старта, когда я, растягиваясь, подняла руки над головой. Раздался неприятный щелчок. А тело и так напряглось в ожидании стартового выстрела. Я осмотрела толпу и нашла взглядом Калеба… Как всегда. Мне даже в голову не пришло, что на забеге ему больше нечего делать. Я этого просто не отразила. Не увидела в этом ничего необычного, охваченная приступом паники из-за порвавшейся цепочки и того, что состязание должно начаться с минуты на минуту.

«Подождите», — молила я, стремглав бросившись к Калебу, пока остальные бегуны занимали свои места.

«Пожалуйста, подержи ее».

«Пожалуйста, сбереги».

Он хмуро уставился на лежавшую в его ладони стрекозу, сжал кулак и убрал руку в правый передний карман своих любимых джинсов. Передернул плечами.

Как бы мне хотелось знать тогда, что я вижу его в последний раз. Я бы сделала все, чтобы запомнить его другим, не таким равнодушным. Он безучастно скользнул взглядом мимо меня, и ветер растрепал его волосы, бросив каштановые пряди на глаза и скрыв от меня их синеву. Эта картина выжжена в моей памяти и постоянно стоит перед внутренним взором.

Он ушел еще до окончания забега, наверное, вспомнив, что ему больше не нужно приходить на состязания ради меня. А возможно, по другой причине. Из-за дождя. Оброненного кем-то слова. Воспоминания. В любом случае, он ушел. Вернулся домой. Бросил джинсы на пол — с моей цепочкой в кармане. Переоделся. Переоделся от и до.

Калеб. Сбереги ее.

* * *

В комнате слишком тихо без него и скошенные стены словно давят. Мне хочется убежать отсюда, но я слышу, как внизу ругается его мама. Она ругается с тем, кого я знаю. Максом. Иногда его голос напоминает мне голос Калеба. Иногда, заслышав его, я не сразу вспоминаю: Калеба больше нет.

— Не надо ей здесь находиться, — говорит он. — Я же сказал, что сам это сделаю.

— Это сделает она, — раздается в ответ.

И я понимаю: это мое наказание.

Потрепанная бейсболка

Я убираю цепочку себе в карман, оставив джинсы на полу. Оглядываю груду коробок, выставленных мамой Калеба у стены возле двери. На дверной ручке висит бейсболка, зажатая сбоку коробками. В остальном комната не тронута, она точно такая, какой была в то мгновение, когда Калеб в последний раз ее покинул.

Я так ясно себе это представляю — то, что происходило в этой комнате тем полднем, — словно находилась тут рядом с ним. В окно стучит дождь, над головой жужжит вентилятор. Калеб переодевается, скидывая на пол футболку и джинсы. Наверное, он спешил, поскольку одежда так и лежит здесь, а он обычно не ленился убирать грязное белье в корзину, которая стоит в трех шагах от его кровати в шкафу. Затем он уходит. На узкой лестнице перепрыгивает разом через пару-тройку ступенек, отталкиваясь ладонями от стен. С Калебом всегда создавалось ощущение, будто он куда-то спешит.

Я представляю, как эта комната навечно остается такой — застывшей во времени, с запертой дверью, к которой никого не подпускает его мама. Вот только его семья уезжает. Уезжает отсюда, уезжает из города. Оставляет все позади. Прошел месяц с похорон, полтора месяца с половодья, почти два месяца с разрыва наших отношений. Но я стою в его комнате, и мне кажется, будто этих двух месяцев не было. Приходится напоминать себе: Калеб не войдет сюда и не спросит, что я здесь делаю.

Я слегка прикрываю дверь, чтобы взять первую коробку и видавшая виды бейсболка Калеба покачивается из стороны в сторону. Она синего цвета с белым логотипом фирмы «Найк». Козырек выгнут, края обтрепались и поблекли, выцвели от соли и солнца. Бейсболка напоминает мне о том, как Калеб повернул в мою сторону лицо в нашу первую встречу позапрошлым летом, на пляже.

Мы с Хейли сидели рядышком на полотенцах, потягивая последнюю холодную газировку из кулера для охлаждения напитков, в котором растаял весь лед. Послеполуденное солнце нещадно жгло обнаженную кожу. На Хейли падала тень от Софи Бартоу — в прошлом году у них был какой-то совместный урок, но я Софи знала плохо. Она забила рядом с собой местечко и, обернувшись, подзывала кого-то к себе. Сначала я увидела Макса. По слухам, этим летом он начал встречаться с Софи. Макс шел, размахивая полотенцем и болтая с Калебом. Увидел поджидавшую его Софи, поймал мой взгляд и помахал рукой. Я помахала в ответ.

Калеб склонил голову набок и что-то ему сказал. По его словам, в тот день он впервые меня увидел и спросил друга, кто я такая. Макс ответил: «Джесса Уитворт. Сестра Джулиана». Макса я знала давным-давно, еще со времен младшей лиги. Они с Джулианом играли в одной команде. Макс же знал меня как младшую сестренку их звездного игрока, которая подсчитывала очки, вела статистику и подносила им спортивные напитки. Я этим занималась, пока не подросла и пока меня все это не достало.

— Привет, Джесса, — поздоровался Макс, сев рядом с Софи.

Калеб же встал прямо передо мной, загородив собой палящее солнце.

— Привет. Я Калеб, — сказал он.

Я знала его — так, как обычно знаешь большинство учеников со своей параллели или годом старше, когда настолько наслышан о ком-то, что создается ощущение, будто ты действительно знаком с этим человеком. А вот тех, кто младше, обычно не замечаешь, как не замечал меня Калеб. Он уселся рядом на мое пляжное полотенце, словно мы с ним давние знакомые, и отпил моей газировки. Меня это покоробило.

— Ты меня не перепутал со своей подружкой? — спросила я, чем здорово насмешила Калеба.

— Нет. Но мы ведь можем подружиться?

Я кивнула. Он наклонился ко мне и прошептал:

— На дух не выношу новую девицу Макса.

Вздрогнув, я отстранилась:

— Что ты делаешь?

— Признаюсь тебе в том, в чем не признавался даже лучшему другу. И я верю, что ты меня не выдашь. Ну как, друзья?

Я фыркнула:

— Тебе хочется газировки?

— Ты даже не представляешь насколько! Помираю от жажды!

Я прищурилась:

— Обменяю ее на солнцезащитный крем. Чую, у меня вот-вот сгорит нос.

— Не любишь солнце?

— Наоборот, обожаю. Но по жестокой прихоти судьбы без крема с высокой степенью защиты мы выносим друг друга не больше получаса. И время у нас, увы, вышло.

Калеб расхохотался, и мне было приятно слышать его смех. Он снял с головы бейсболку, надел ее на меня и поправил козырек. Я заткнула за уши доходившие до плеч волосы, и Калеб убрал пальцами упавшую мне на лицо светлую прядь.

— Так лучше? — спросил он.

Я взглянула на него из-под козырька. На его светло-каштановые волосы, местами выгоревшие почти до белизны, на кожу золотистого оттенка, на изогнутый в улыбке уголок губ. Он выглядел так, будто они с солнцем созданы друг для друга.

Калеб тоже смотрел на меня. Я сделала долгий глоток газировки и протянула напиток ему. Так мы и стали друзьями. И наш круг знакомых соединился по цепочке: от Хейли к Софи, от Софи к Максу, от Макса к Калебу. Прежде чем стать парой, мы еще где-то с месяц просто дружили, но Калеб сразил меня в сердце прямо там, на пляже. Легко и непринужденно, поймав на удочку своим секретом.

Полдень субботы

Из воспоминаний меня вырывает голос Макса.

— Джесса? — зовет он громким шепотом, словно боясь, что его услышат. Наверное, стоит внизу лестницы. Его голос доносится до меня, отражаясь эхом от узких стен.

Слышен звук льющейся воды — мама Калеба либо в ванной, либо моет посуду.

— Ты там нормально? — шепотом кричит он.

Нормально? То, чем я здесь занята, язык не поворачивается назвать «нормальным». Моя ладонь лежит на бейсболке, но мне трудно заставить себя снять ее с дверной ручки. Я боюсь потревожить покой этой комнаты. Если я уберу бейсболку, то все изменится. Атмосфера в комнате. Сама комната.

— Скажи ей, что мне нужен скотч, — отвечаю я. Ничего лучше в голову не пришло. Мне видится Калеб — лежащий на постели и сдерживающий улыбку. Его всегда забавляло, когда я ляпала что-то не то.

Я открываю первую пустую коробку и кладу в нее одежду и бейсболку — когда-то любимые Калебом вещи. В горле стоит ком. Оглядываю комнату: что-нибудь изменилось? Нет, все осталось как прежде. Мы здесь. Калеба больше нет.

Снизу снова доносится голос Макса. Ему отвечает мама Калеба. Скотч мне приносит Макс. Я слышу его неспешные шаги, скрип деревянных ступенек, через которые обычно перепрыгивал Калеб. Макс вытирает подошвы кроссовок о лежащий у входа в комнату коврик.

Мне почти чудится звук щелчка — он раздавался, когда Калеб шлепал ладонью по выключателю, после чего спотыкался о коврик и сломя голову влетал в комнату. Но Макс не включает свет. И не подходит ко мне.

— Я сказал ей, что сделаю это сам, — говорит он, не глядя на меня.

Макс с Калебом друзья, а не братья, но они рассказали мне, как однажды убедили весь класс в обратном. Они совсем не похожи: Макс высок, худощав и черноволос, а у Калеба широкие плечи и светло-каштановые волосы, выгорающие летом на солнце. Однако у них схожая манера речи, словно они учили слова одной роли и с тех пор придерживались единого ритма и темпа. Такой привычкой обзаводятся люди, общающиеся друг с другом долгие годы. Я не обращаю на него внимания, одним махом вываливая в новую коробку содержимое ящика комода. Летнюю одежду Калеба. Весь сезон… месяцы и месяцы жизни… на выброс.

Макс прислоняется к стене позади меня. Я вижу краем глаза его кроссовки, то, как он покачивается на пятках, словно не зная, остаться или уйти.

— Нам не хватало тебя на сборе, — роняет он.

Теперь я замечаю, что волосы у него еще влажны после душа и что он в спортивном костюме. Должно быть, пришел сюда сразу после состязания. Сегодня проходил последний забег сезона. Я пропустила его, как и все остальные, начиная с сентября. Мгновение мне кажется, будто я слышу крики зрителей, присутствующих на утреннем субботнем забеге, слышу аромат покрывающей траву росы, ощущаю циркулирующий в крови адреналин. Инстинктивно коснувшись шеи, вспоминаю: на ней нет цепочки с кулоном. Я наконец вернула их себе, но знаю точно, что никогда больше не надену.

Мое украшение, подобно всем остальным вещам в этой комнате, принадлежит другому времени. Даже погода изменилась. И летняя одежда Калебу никогда уже не понадобится.

— Джесса… — Макс тянется к коробке. — Давай я тебе помогу.

— Она хочет, чтобы это сделала я, — отвечаю я резко, закрываю коробку и протягиваю руку за скотчем. Ставлю коробку между ног и заклеиваю. Повисшую в комнате тишину пронзает звук отматываемого скотча. Я обрезаю клейкую ленту и заклеиваю верх второй полосой, пересекая первую в форме буквы «X». Поднимаю коробку и сую в руки Макса.

— На. Иди скажи ей. Скажи, что я это делаю.

Я пихаю его коробкой, и Макс пятится, отступая назад, словно по инерции. Я тоже могу по инерции продолжать собирать вещи Калеба.

* * *

Сначала я принимаюсь за одежду. С самой сложной частью покончено первым делом — убраны футболка и джинсы, лежавшие на полу, те самые, в которых я все еще представляю себе Калеба. Полагаю, его вещи отдадут в качестве пожертвования, и они в скором времени станут принадлежать кому-то другому. Я каждый год занимаюсь чем-то подобным: подчищаю свой шкаф, освобождая место для одежды нового размера или нового стиля, а также избавляясь от шмоток, которые папа нечаянно испортил в сушилке. Пустота в моем шкафу временна и будет непременно заполнена. Она — символ перемен, происходящих во мне и в погоде.

Легче всего дается опустошение ящиков комода. Одежда в них аккуратно сложена. Она пахнет стиральным порошком, антистатиком и сосновой древесиной. Я ее не разворачиваю и стараюсь не разглядывать. По большей части тут джинсы, штаны цвета хаки и спортивные шорты. Футболки с названиями брендов и музыкальных групп. Носки, майки и боксеры. Я их не разбираю. Мне все равно. Мама Калеба сказала все собрать, я и собираю. Кидаю в коробки, не позволяя себе ни минуты размышлений. Заклеиваю их, расставляю на полу, укладывая одну на другую, и перехожу к следующей, к следующей, к следующей.

В какой-то момент слышу, как открылась и закрылась задняя дверь. Из дома вышел Макс. Я знаю это, потому что подхожу к окну и провожаю его взглядом. Макс с опущенной головой пересекает двор, отодвигает щеколду на калитке и, прежде чем войти к себе во двор, смотрит вверх, на окно в комнате Калеба. Я прячусь за штору, но он успевает меня заметить.

В этот миг я вижу в окне отражение стоящей в дверях мамы Калеба. Резко разворачиваюсь и вжимаюсь спиной в стену возле постели. Веки у женщины покраснели. Она смотрит на коробки, а потом переводит взгляд на меня, замершую у окна. Я жду, что мама Калеба сжалится и отпустит меня, так как она всегда хорошо ко мне относилась — приглашала на ужины, интересовалась моими планами, — но вместо этого она бесстрастным и холодным голосом произносит:

— Подпиши их. — И протягивает мне черный маркер.

Мне остается лишь взять его и кивнуть. Что еще я могу сделать? На стене надо мной продолжают тикать часы. Они идут вперед, жестоко и беспристрастно отсчитывая вереницу мгновений, которые оставляют Калеба все дальше и дальше позади. Мне хочется сказать маме Калеба, что я еще не обедала, что мой брат приехал домой из университета на выходные, что мне очень жаль.

— Я почти закончила с одеждой, — говорю я, поскольку она не уходит, а я не знаю, что еще сказать ей — женщине, которая наверняка винит меня в смерти сына.

И только отвернувшись к шкафу, я слышу ее удаляющиеся вниз по лестнице шаги.

Табличка для «бункера»

Корзина для грязного белья в углу шкафа пуста. Я складываю ее деревянную подставку и расправляю на полу ткань. А прямо под корзиной нахожу деревянную дощечку с веревкой, закрепленной вбитыми по углам гвоздями. На ней вырезано одно слово. Я провожу пальцами по буквам. Скорее всего, эта табличка висела на дверной ручке комнаты Калеба, когда он был младше.

«Бункер», — гласит она. И даже здесь, даже сейчас я не могу сдержать улыбки.

* * *

Впервые я побывала у Калеба дома в прошлом году, в выходной по случаю Дня труда. Днем раньше мне исполнилось шестнадцать. Занятия в школе начинались во вторник, и мы с друзьями наслаждались последними летними деньками. Хейли в этот выходной нужно было уйти пораньше, чтобы закупиться к школе. Ее мама приехала за нами обеими, но Калеб предложил отвезти меня домой позже. Хейли понимающе улыбнулась.

На обратной дороге Макс с Софи ехали с нами на заднем сиденье. Макс страшно спешил — ему нужно было на работу, а Софи оставила свою машину возле его дома. Поэтому сначала мы подвезли Макса. Я тогда впервые увидела их с Калебом дома и очень удивилась. Ребята ходили в мою школу, частную и далеко не дешевую, однако их район говорил о том, что его обитатели вряд ли могут позволить себе отправить детей в частное заведение.

Сам городок считался зажиточным, но дома Макса и Калеба были узенькими и старыми, с прилепившимися друг к дружке крохотными задними дворами. Макс негласно получал бейсбольную стипендию (негласно, потому что школа официально не давала спортивных стипендий, но «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[1]). Я знала об этом, поскольку именно мой брат убедил Макса подать документы в нашу школу. Но я не знала, как обстоят дела в семье Калеба.

— Я живу прямо за этим домом, — сказал Калеб, когда Софи с Максом вылезли из машины и вытащили свои пляжные принадлежности. — Зайдешь на минутку? Перекусить чего-нибудь?

Он барабанил пальцами по рулю и, задавая вопрос, не смотрел на меня.

— Почему бы нет, — отозвалась я, и сердце учащенно забилось.

Калеб объехал дом Макса и лихо припарковался возле построенного параллельно с ним маленького кирпичного домика. Я поднялась за ним по бетонным ступеням, держась за шаткий железный поручень. Калеб открыл дверь ключом из связки, на которой висели буквы, составляющие название его любимой команды.

— Мам? — позвал он, распахнув дверь.

Слово эхом пронеслось по узким коридорам. Пол был деревянным, как и лестница, расположенная прямо напротив входной двери. Бросив на пороге сумку, Калеб провел меня через две комнатушки — гостиную с огромным диваном, стоящим напротив телевизора, и столовую с развешанными по стенам семейными фотографиями и деревянным столом с красными подложками под приборы — в кухню. Сначала открыл кладовку, потом холодильник.

— Хм… Вынужден признать, что продуктов у нас с гулькин нос. — Он зажмурился и вытянул вперед руки. — Еда есть в моей комнате, но, клянусь, я не пытаюсь тебя так соблазнить.

Я засмеялась, и Калеб, открыв глаза, смущенно улыбнулся.

— Тогда идем в твою комнату.

Я прошла за ним по узкой лестнице один пролет, затем второй. Переступила порог его комнаты и оглядела встроенные в боковые стены полки, которые и впрямь были заставлены спортивными напитками и разнообразными закусками.

— Добро пожаловать в бункер, — заявил Калеб, обведя комнату рукой.

— Можно? — Я подхватила с нижней полки пакетик драже «Эм-энд-Эмс», прислоненный к стопке книг.

— Конечно, — улыбнулся Калеб.

Я вскрыла пакетик. Удивительно, насколько светло было в комнате, залитой солнечным светом из одного-единственного окна за кроватью.

— Если честно, твоя комната не очень-то похожа на бункер, — заметила я.

Калеб с деланым ужасом схватился за сердце.

— А как же вещественное доказательство номер один? Полки!

— Книжные? — снова огляделась я.

— Не книжные. Люди, жившие тут до нас, стопудово верили в конец света.

Шоколадные драже слегка подтаяли под прямыми солнечными лучами, и мои пальцы окрасились в красный, зеленый и коричневые цвета.

— А ты не веришь в возможный конец света? — спросила я.

— Верю. Ну, то есть, возможно, солнце взорвется или нас сотрет с лица земли какой-нибудь супервирус. Но я не верю, что от конца света может спасти забитый снедью чердак.

— Или все-таки тут была библиотека, — предположила я.

— Да? — Калеб, прищурившись, осмотрел свою комнату. — Есть такая вероятность, спорить не стану. Однако в день переезда я нашел здесь только коробку с хлопьями. Всего одну запечатанную коробку с хлопьями, стоявшую посреди полки. Словно ее просто поленились забрать.

Я опять обвела взглядом комнату, пытаясь представить себе забитые едой стеллажи. Не получилось.

— Прости, Калеб, но я вижу здесь лишь библиотеку.

— Не нахожу ничего клевого в том, чтобы называть свою комнату библиотекой. Не подрывай мой имидж, Джесса Уитворт.

Калеб шагнул ко мне (я этого ждала) и положил ладонь мне на талию (чего я тоже ждала).

— Каюсь, солгал, — признался он. — Я хотел тебя соблазнить.

— Знаю, — ответила я.

Калеб рассмеялся, но затем посерьезнел. Его ладонь обхватила мою щеку, и он шагнул еще ближе, вплотную ко мне. От него пахло солнцезащитным кремом, солью и солнцем. Я ощущала его дыхание и легкую дрожь ладони, когда он наклонился меня поцеловать. Я ответила на поцелуй, обняв Калеба за пояс. Думая о том, что все в нем напоминает мне об океане, и это прекрасно. Его кожа была разгоряченной от солнца, в волосах засохла соль, и я ощущала себя так, будто медленно плыву по течению.

Внизу послышалось топотанье, словно с поводка спустили животное. Калеб прервал поцелуй и отстранился.

— Мама пришла, — сказал он.

О да, каждая девушка мечтает услышать эти слова. Он слетел по ступенькам в своей фирменной манере — той самой, к которой я потом привыкну, но в ту минуту я не обратила на это внимания, судорожно пытаясь придумать подходящее объяснение своему пребыванию в его комнате. «Здравствуйте, я проголодалась, а шоколадные конфеты были наверху». Боже, я это серьезно? Серьезно? Я чуть не навернулась, догоняя Калеба.

— Привет, мам, — сказал он, стоя у подножия лестницы.

Его мама держала в руках бумажный пакет с продуктами, из которого торчал салат-латук. У нее были длинные волосы чернильного оттенка, бледно-розовые губы и зеленые глаза, умело подчеркнутые макияжем. Она перевела взгляд с Калеба на меня — стоящую позади него и помирающую от смущения. По дому бегала, то появляясь, то исчезая из виду, маленькая девчушка — точная копия матери. Она не обращала на нас ни малейшего внимания.

— Это Джесса, — представил меня Калеб.

И больше ничего не добавил. А ведь мог представить меня совершенно по-разному. Прояснить ситуацию, как для мамы, так и для меня.

«Это Джесса, и я ее только что поцеловал».

«Моя подруга, Джесса».

«Сестра Джулиана, Джесса».

— Джесса Уитворт. — Я вышла из-за спины Калеба и протянула руку, словно собираюсь ей что-то продать.

Калеб с улыбкой покачал головой. Его мама опустила продуктовый пакет и взяла мою ладонь в свои руки.

— А, Джесса, — произнесла она таким тоном, будто не раз уже слышала мое имя.

Калеб покраснел. Я тоже.

— Оставайся на ужин, — предложила она. — Мы накупили много еды, а Шон поздно вернется домой.

Я вопросительно взглянула на Калеба. «Останься», — беззвучно попросил он.

— Хорошо. Спасибо, миссис… — Я стушевалась. Фамилия Калеба — Эверс. Но его мама повторно вышла замуж. Я понятия не имела, как ее называть.

— Ив, — сказала она. — Меня зовут Ив. А это… — кивок в сторону девчушки, повисшей у Калеба на поясе, — …Мия.

* * *

Дом без Калеба кажется намного больше. Как они тут вдвоем — Мия и Ив? Отчим Калеба Шон покинул их первым, а теперь нет и Калеба. Этот дом был построен для четверых. На первом этаже — спальня родителей, кухня, гостиная и столовая. На втором — комната Мии, еще одна спальня (видимо, предназначавшаяся для Калеба) и ванная. Узкая деревянная лестница ведет на чердак, уж точно не служивший раньше спальней. «Бункер», — шепотом вырывается у меня.

Я пытаюсь представить эту комнату такой, какой ее впервые увидел Калеб. Голые стены и пол, одинокая коробка с хлопьями на полке. Почти кладовка. Единственное отличие — шкаф. В кладовках не бывает шкафов. Я как-то сказала об этом Калебу. «Зато они бывают в бункерах», — ответил он.

Я стараюсь удержать в сердце звук его голоса, запечатлеть в голове его слова, но чувствую, как они потихоньку ускользают. Теряются в дымке памяти. При Калебе дом был полон жизни. Внизу громко работал телевизор, на втором этаже топотала Мия, на чердаке слушал музыку Калеб. Я бы рассказала ему сейчас о тишине. О том, как она способна заполонить собой комнату, просочиться в каждый ее уголок, воцариться в ней навсегда. О том, как она душит, вытесняя из памяти его голос. Я бы рассказала ему, как всю первую неделю звонила на его мобильный (пока карту не заблокировали), чтобы услышать его голос на автоответчике, потому что ощущала давящую тишину. Все воспоминания о нем ускользают сквозь идущую трещинами память, унося с собой и меня.

Серый костюм в полоску

Я кладу дощечку в другую коробку, предназначенную для его личных вещей. Калеб сам смастерил табличку, и, возможно, мама или сестренка захотят ее сохранить. А сама возвращаюсь к разбору одежды.

В шкафу висят поло с горизонтальными полосами — школьная униформа Калеба. Школа не притесняет учеников в плане одежды. Брюки у парней могут быть черные, синие и цвета хаки. Верх любой, но обязательно с воротником. Вот ребята и одеваются кто во что горазд: в обтягивающие стильные поло, свободные спортивные поло, безрукавки поверх белых консервативных рубашек. У девушек тоже немаленький выбор в одежде. Нам разрешается носить платья, юбки и бриджи.

В нашей школе все на порядок круче, чем в других. Шкаф хранит в себе образ школьного Калеба. Комод — его непринужденный прикид. В его школьном шкафчике всегда лежали футболка и джинсы, в которые он переодевался после трех часов дня. В пакете на молнии в углу шкафа висит костюм. Калеб надевал его в прошлом октябре на школьный бал.

Я касаюсь пальцами холодной молнии, но не расстегиваю ее. Тем вечером, когда я одобрительно провела ладонями по облаченным в пиджак рукам Калеба, он сказал мне, что этот костюм — отцовский. Тогда я взглянула на него по-новому. Папа Калеба умер. Калеб вырос и возмужал без него, и вот настало время, когда костюм отца стал ему в пору. Я сочувствовала утрате Калеба, но порой забывала о его горе, так как при мне в его жизни всегда присутствовал Шон. Короткое признание Калеба еще больше сблизило нас. Он позволил мне увидеть частичку своего прошлого.

Я кидаю пакет на постель. Он размером почти с человеческий рост, и меня вдруг переклинивает. Мне кажется, что я найду в нем не костюм, а что-то другое. Руки чешутся от нетерпения. Я расстегиваю молнию. В нос дает крахмалом — значит, костюм сдавали в химчистку. Я не вынимаю его, поскольку он сложен идеально, аккуратно и так, как того желал Калеб. Он хранит собственную историю, подобно любой фамильной вещи. Я скольжу пальцами по костюмной ткани. Закрываю глаза и «вижу» Калеба, вытянувшего руки на пороге моего дома и позволяющего мне точно так же погладить ткань костюма. Серого, в тонкую полоску. Старомодного.

— Ну ничего себе! Ты только посмотри на себя, — восхитилась я.

Калеб промолчал — позади маячил мой брат в ожидании своих товарищей по команде и их девушек, чтобы отправиться на бал всем вместе. Мама сфотографировала нас: Калеб обнимал меня одной рукой, а галстук у него был в тон моему небесно-голубому платью и его глазам. Я представила Калеба брату, и они обменялись в гостиной неловким рукопожатием, хотя наверняка уже были знакомы — уж во всяком случае, наслышаны друг о друге.

— Пока, мам, — крикнула я и потянула Калеба за руку.

Мы оба улыбались. Все это для нас было в новинку, и мы ужасно хотели остаться наедине.

— Увидимся, Джесса, — бросил мне в спину Джулиан, и его слова прозвучали предупреждением.

Парни на балу как на подбор оделись в однотонные черные или темно-серые костюмы, и Калеб среди них выделялся. Цвет костюма подчеркивал его голубые глаза и стройную фигуру. Я помню ощущение ткани под пальцами, когда прильнула к нему, тепло его ладоней на своей спине, движение наших тел под музыку. Тот вечер остался в памяти буйством цвета и смеха.

Танцевальным залом на балу служила школьная столовая. В ее большие окна, занимавшие целую стену, заглядывала полная луна. В бальных нарядах мы будто стали совсем другими людьми, и место, где мы обедали каждый будний день, тоже преобразилось.

Я отгоняю мысли о пиджаке, небрежно брошенном на заднее сиденье автомобиля. О развязанном галстуке в цвет моего платья без бретелек. О том, как мои пальцы расстегивали пуговицы на белой рубашке. О ладонях Калеба на моих обнаженных плечах во время нашего поцелуя. О том, как после поцелуя он сказал: «Вот те раз, Джесса Уитворт. Похоже, я в тебя влюблен». Он частенько говорил «вот те раз» или «ну и ну», когда хотел, чтобы его слова прозвучали шутливо.

На следующее утро за завтраком Джулиан меня предупредил:

— Держи ухо востро с этим парнем, Джесса. Он старше тебя.

— Всего на год, — возразила я, и брат посмотрел на меня так, словно напрочь упустил из виду то, что я уже не ребенок, играющий в переодевалки и поющий под караоке в своей спальне. — К тому же он друг Макса.

Я знала Макса с начальной школы — так же, как знала большую часть ребят из бейсбольной команды брата. Они просто присутствовали в моей жизни. А я — в их. Когда я перешла в среднюю школу, целая орава парней уже знала, что я — сестра Джулиана, Джесса. Калеб был исключением. Макс с Калебом были на год старше меня, а Джулиан на год старше них. В отличие от меня, с девятого класса занимавшейся бегом, Макс начал бегать только в этом году, чтобы быть в хорошей форме к началу бейсбольного сезона. В лето нашей с Калебом встречи Джулиан перешел в двенадцатый класс, Макс с Калебом — в одиннадцатый, я — в десятый.

— Макса я бы тоже для тебя не выбрал, — проворчал брат.

— В таком случае мне повезло, что выбираешь не ты.

Джулиан постепенно оттаял, насколько это было для него возможно. Он не вмешивался в наши отношения и при встрече с Калебом смотрел на него с легким удивлением, словно у него каждый раз вылетало из головы, что мы с ним встречаемся.

* * *

Я застегиваю пакет, складываю его пополам и осторожно укладываю в коробку поверх поло. Закрывая верх коробки, отвожу взгляд. Голубое платье с прошлогоднего школьного бала нетронутым висит в моем шкафу в полиэтиленовом пакете из химчистки. В этом году я не пошла на бал. Он проходил в прошлом месяце, в ясный и свежий субботний вечер. На платье, купленном мной на бал в конце лета (Хейли сняла его с вешалки и с сияющими глазами протянула мне: «Ты должна взять его, Джесса. Оно потрясающее. И идеально тебе подходит»), все еще висит бирка.

Я купила это платье, потому что оно продавалось со скидкой и потому что я оптимистка. Но я обманывала саму себя. Пыталась вернуть то, что уже было утеряно между нами.

Расстроенная гитара

Когда я выгребаю из шкафа остальную одежду Калеба, раздается глухой стук о заднюю стенку и тихое, звенящее гудение. Я сдвигаю в сторону вешалки и нахожу гитару. Она прислонена к стенке между сдутым футбольным мячом и сложенным запасным одеялом, на котором собралась пыль. Я хватаю гитару за гриф, задевая пальцами струны, и тишину пустой комнаты прорезает резкий натянутый звук. Пальцы сами собой пробегаются по разлаженным струнам, и приходит новое воспоминание.

* * *

Стоял ноябрь. Только-только закончилась сдача экзаменов, проходивших утром. Те, кому предстояло сдавать экзамены еще и днем, пошли в школьную библиотеку, а освободившиеся ребята или отправились обедать в столовую, или разошлись по кружкам. Мы решили позаниматься у Калеба.

— У меня дома никого, — сказал он.

Мия училась в третьем классе, Ив подрабатывала в агентстве недвижимости, а Шон в зависимости от проектов работал то в ночные, то в дневные смены. Из компьютерных колонок лилась музыка — похоже, Калебу она помогала сосредоточиться, а меня, наоборот, отвлекала. Я сидела за письменным столом, опустив тетради по математике на колени, и вращалась под музыку на компьютерном кресле. Калеб, лежа на кровати, читал записи по физике. Я не занималась, а смотрела на его отражение на мониторе, поэтому сразу заметила, как он внезапно напрягся. Он потянулся рукой к столу, прикрутил звук в колонках и нахмурился.

— Ты чего? — спросила я, но тут и сама услышала то, что его потревожило. Медленные шаги на лестнице.

Глаза Калеба широко раскрылись. Он положил ладони мне на плечи и мягко подтолкнул меня к шкафу.

— Тсс, — шикнул он.

Меня поглотила темнота, вокруг сомкнулись рубашки. В узкой полоске света мелькнуло бледное лицо Калеба, затем он плотно прикрыл дверцу шкафа. Я постаралась дышать потише, чтобы не выдать себя лишним звуком.

— Калеб? — Дверь в комнату со скрипом приоткрылась, и кто-то вошел. — Мне показалось, я тут кого-то услышал. — Голос у Шона был низким и хриплым. Прокуренным. Хотя я никогда не чувствовала в их доме запаха сигарет.

— Ага. Меня.

— Ты разве не должен быть сейчас в школе? — прозвучали обвинительные нотки.

— У нас экзаменационная неделя. Я готовлюсь к тестам. — Голос Калеба изменился под стать голосу Шона. — А ты что делаешь дома?

Раздался шелест — что-то взяли и положили на место.

— Мы сегодня рано закончили. Учишь физику?

Шон, наверное, брал с кровати учебник Калеба. Послышалось легкое позвякивание, когда он шагнул ближе к шкафу: звякнула его цепочка от карманных часов, прикрепленная к ременной петле.

— Или бездельничаешь? Мне бы не помешала твоя помощь. Нужно оттащить кое-что из гаража в пункт переработки.

Повисло молчание. Казалось, воздух дрожит от напряжения. Я задержала дыхание, уверенная, что в наступившей тишине меня запросто можно почувствовать. Так, как чувствуешь присутствие другого человека, не видя его. Я — лишь шорох в стенах, лишь тень в шкафу. Не смотрит ли сейчас Шон под закрытую дверцу шкафа?

— Знаешь, — заговорил наконец Калеб, — а пойду-ка я лучше в библиотеку.

Шон издал звук, похожий на смешок. Я не видела позу и выражение его лица в этот момент, поэтому мне трудно было понять, смех это или нет. Что-то уперлось мне в спину, и я вздрогнула. Показалось, это чья-то рука. Я потянулась за спину и схватила помеху. Пальцы коснулись струн, и я сжала ладонь на грифе, чтобы они не зазвенели. Гитара в шкафу? Интересно. Понятия не имела, что Калеб умеет играть на этом инструменте.

Я замерла с гитарой в руке, слушая удаляющиеся шаги Шона. Калеб не сдвинулся с места, пока где-то под нами не закрылась дверь. Затем он открыл дверцу шкафа, и я раздраженно оттолкнула его рукой. Он засмеялся, потирая якобы ушибленное плечо.

— Не знала, что меня нужно прятать, — с досадой заметила я.

— Поверь мне, так было проще от него избавиться.

Я закатила глаза.

— Ты полон секретов, Калеб. Умеешь играть на гитаре?

Увидев инструмент в моей руке, он снова рассмеялся.

— Едва ли. Мне ее в детстве подарили бабушка с дедушкой. Я не умею на ней играть.

— Совсем?

— Ага.

Я взглянула на гитару. Ее бока покрывал толстый слой пыли, на колках клочками висела паутина. Я смахнула пыль с паутиной и повесила на себя гитару, перекинув ремень через плечо. Потом положила пальцы на струны и извлекла аккорд, который знала лучше всего. Которому давным-давно меня научил папа.

— Ты что, умеешь играть на гитаре? — На лице Калеба отразилась смесь удивления и восторга.

— Не особо. Но, видимо, знакома с ней получше тебя.

Я попробовала другой аккорд, с улыбкой вспоминая базовые баррэ[2]. В средней школе я брала уроки игры на гитаре. Гитара была расстроена, но ноты звучали знакомо.

— Чего еще я не знаю о тебе, Джесса Уитворт? — прошептал Калеб, нагнувшись ко мне.

Мы находились на той стадии отношений, когда все самое важное друг о друге известно, но порой случается какая-то мелочь, и ты понимаешь, как много предстоит еще узнать и обнаружить.

— Для начала то, — я зажала ладонью струны, и в комнате воцарилась тишина, — что мне не нравится прятаться в шкафах.

Откинув голову, Калеб расхохотался. Он сам не ожидал от себя столь громкого смеха и резко оборвал его, метнув взгляд на лестницу.

— Заметано, — сказал он. — Но если ты не хочешь опять там оказаться, то нам лучше убраться отсюда до возвращения Шона.

Я спустила с плеча ремень гитары и протянула ее Калебу. Он поставил инструмент на место, задвинув в глубину шкафа.

— Как можно, имея гитару, не научиться на ней играть? — проворчала я.

— Если хочешь, научи меня этому сама, — ответил Калеб. Бросил на меня взгляд через плечо и жестом показал следовать за ним.

Мы тихонько спустились по лестнице. Осторожно выглядывая из-за углов, добрались до входной двери, вышли на улицу и, сев в машину Калеба, куда-то поехали. Не помню куда.

* * *

Я прижимаю гитару к бедру. Калеб больше ни разу не просил меня обучить его игре на ней. И сама я не упоминала об этом. Почти год прошел, а она так и простояла на своем прежнем месте — нетронутой, ненастроенной. Я провожу пальцами по струнам и тут же зажимаю их рукой, заглушая звук. Бережно прислоняю гитару к стене у двери — в коробку она не поместится. Это недешевый инструмент, и, возможно, мама Калеба захочет ее продать. До меня наконец дошел смысл разбора вещей в его комнате: нужно разделить их на те, которые родные захотят сохранить себе, и на те, которые они захотят отдать даром или продать.

Я заполнила и подписала коробки: «Рубашки», «Брюки», «Футболки», «Шорты», «Носки». Они выстроились вдоль стены одна на другой, но комната все еще полна вещей. Полна им. Здесь везде Калеб. Сколько времени уйдет на то, чтобы эта комната перестала быть комнатой Калеба? Сколько вещей нужно убрать, чтобы я перестала видеть его в каждом уголке, каждое биение сердца, каждую секунду, отсчитываемую дурацкими тикающими часами? Чтобы я могла вздохнуть полной грудью, не ощущая удушающего чувства.

Наверное, дело в фотографиях. В его глазах. Они везде. Я вспоминаю, как поднималась по этим ступеням в последний раз, как заглядывала в его комнату, когда Калеб был еще с нами. Он подпирал косяк, преграждая мне путь вытянутой рукой. Его тело говорило: «Ты здесь нежеланна». И теперь я здесь — там, где была нежеланна, — и у меня такое ощущение, будто Калеб наблюдает за мной. Наблюдает за тем, как я копаюсь в его вещах, раздербанивая его жизнь на кусочки. В тот день он с бесстрастным лицом бесстрастно спросил: «Что ты здесь делаешь, Джесса?» Сейчас мне снова слышатся эти слова. Они идут от стен. Идут отовсюду.

Наши фото

Я бросаюсь к окну и распахиваю его. От ворвавшегося в дом холодного воздуха перехватывает дыхание. Комната оживает: фотографии колышатся, постукивая о стены, на столе переворачивается лист. Такое ощущение, будто по комнате кружит сам Калеб. Я высовываюсь из окна. Наверное, это выглядит так, словно я пытаюсь сбежать. Словно дом горит, и я спасаюсь от огня или густого дыма. Раньше на окне была сетка. Не знаю, куда она делась.

Я некоторое время слушаю пение птиц, шелест листьев на ветру, двигатель поворачивающего за угол автомобиля, затем закрываю окно. В комнате остается прохлада, но это ненадолго. Скоро воздух начнет теплеть. Затем я принимаюсь за фотографии, снимая их одну за другой. С них на меня смотрит Калеб. С них смотрю на себя я. И это невыносимо. Мучительно видеть нас счастливыми и влюбленными друг в друга. Удивительно, что он не снял наши снимки. Может, просто делал вид, будто ничего не произошло. Может у него не было ни сил, ни времени на то, чтобы полностью стереть меня из своей жизни. А может, он просто привык к этим фотографиям и не замечал их точно так же, как играющую фоном музыку. Или, может — и об этом думать больнее, — он тоже был оптимистом.

Снимая со стены снимки, я замечаю на обратной стороне карандашные надписи, и сердце щемит. В наше время фотографии-то не распечатывают. А тут такое. Это невероятно мило. И от этого болит душа. На одной фотографии мы сидим на пляже. Пока еще друзья, а не возлюбленные. На мне толстенный слой солнцезащитного крема, волосы растрепались, нос облупился, пальцы зарылись в песок. Дело было в августе, в лето нашей встречи, что и подтверждает дата на оборотной стороне снимка. Калеб придвинулся ко мне, вытянул руку с фотоаппаратом и велел мне улыбнуться. На фото я щурюсь на ярком солнце.

«В тот день я уже знал, что мы будем вместе», — сказал он, показывая на эту фотографию на своей стене. Я улыбнулась про себя. Я поняла это раньше. В самый первый день, когда он сел на мое пляжное полотенце и отпил моей газировки. Я ощутила себя достойной мужского внимания, и мое сердце затрепетало. На следующем снимке мы с Калебом перед школьным балом. Его сделала моя мама. И это наше первое фото в качестве влюбленной парочки. Мы сияли улыбками, лучась от радости. Помню, как мне безумно хотелось поскорее сбежать из дома. Казалось, я взорвусь от переполняющих меня эмоций.

Калеб коллекционер… точнее, был им. Он собирал все что ни попадя. Еще чуть-чуть и начал бы коллекционировать газетные вырезки. Он хранил корешки билетов после наших свиданий, старые домашки с оценками, школьные записки. Поэтому проставленные на фотографиях даты не удивляют меня. И все же я ощущаю какую-то отчаянность в том, как с течением времени подписи становятся бледнее, мельче, отодвигаются к углам. Словно Калеб думал, что однажды мы останемся парой лишь в воспоминаниях. Словно чувствовал, что наши отношения постепенно сойдут на нет. Словно пытался удержать ускользающие сквозь пальцы мгновения. Он черкал на обратной стороне дату, липучкой пригвождал фото к серой стене и, отступив, любовался им.

Следующим идет фото с Хэллоуина, на который мы с Хейли из года в год традиционно маскируемся под всем известную парочку близняшек, хотя совершенно не похожи друг на друга (школьные правила обязуют нас придерживаться дресс-кода, поэтому приходится проявлять чудеса изобретательности). Мы прикидываемся близняшками из «Сияния» с тех пор, как Хейли зафанатела от Стивена Кинга. И нам плевать на то, что Хейли на несколько дюймов выше меня, что у нее карие глаза, а у меня — голубые, что она пошла в отцовскую родню из Пуэрто-Рико и у нее очень смуглая кожа, а ко мне даже загар не липнет. В прошлом году Хейли завила свои длинные темные волосы, чтобы они казались короче, а я спрятала свою светлую копну под каштановый парик, и мы обе нацепили сбоку заколки. Мы нашли в комиссионке одинаковые платья и завязали пояса бантами. На фотографии Калеб стоит между нами. На нем плащ, полурасстегнутая синяя рубашка открывает букву «S» — его костюм супермена. (Калеб заявил, что школьный дресс-код не запрещает плащей.)

На следующем снимке запечатлена рождественская вечеринка. Наши с Калебом глаза сияют похлеще окружающих нас огней. На другом фото мы сидим у него в комнате — я тогда проводила больше времени у него дома, чем у себя. Есть снимок с нами и Максом, а также с младшей сестренкой Калеба, сидящей у меня на коленях. На мгновение я замираю с мыслью: оставить фотографии на стенах для нее? Но нет. Я продолжаю двигаться. Продолжаю собирать снимки. Они все ложатся на ковер лицевой стороной вниз, датой вверх — в виде своеобразной кривой развития наших отношений.

На снимках меняется длина моих волос, моя улыбка становится все более расслабленной, мы с Калебом постепенно сближаемся и вот уже привычно держимся за руки. Я снимаю фотографии со стены, одну за другой, переворачиваю и складываю стопочкой. Выкинуть их я не могу. Мама Калеба дала для его личных вещей отдельную коробку. Но я не хочу, чтобы она перебирала наши снимки. Они мои. В этой комнате везде я. Она сама так сказала. Я не могу обрезать фотографии — на моей части снимка останется его рука, на его — моя.

Фотографии заканчиваются задолго до разрыва наших отношений. Снимок с бейсбольной игры. Фото в комнате Калеба: мы сидим на постели, он целует меня в щеку, держа фотоаппарат перед нами, а я смеюсь, морща нос. Фотография из похода. После него мы больше не снимались. Возможно, в какой-то момент Калеб понял, что мы расстанемся. Так же, как в какой-то момент понял, что мы будем вместе. Это понял первым он? Или я? Отчетливо ли он осознал это, или у него в душе, как и у меня, поселилось странное, тревожное чувство, которое пробуждало меня ночами, глодая изнутри?

Я переворачиваю последнюю фотографию — сделанную в походе — и опять вижу дату. Июнь этого года. Пять месяцев назад. Внизу — мое имя. «Джесса Уитворт. Делавэр-Уотер-Гэп». Словно снимок был всего лишь документом для музейного архива. Словно Калеб уже знал, что однажды все эти фотографии будут принадлежать кому-то другому.

Я переворачиваю стопку, собираясь убрать ее к себе в сумку, и вот мы снова вместе, на пляже. Мне хочется спросить его: «Знал ли ты, Калеб? Что всего лишь год спустя тебя не станет, а я буду срывать с твоей стены доказательства наших отношений? Что твоя мама возненавидит меня, Макс перестанет смотреть мне в глаза, а твоя сестренка не скажет мне ни слова, сколько бы я ни пыталась с ней заговорить?»

«Соленая вода помогает держаться на плаву», — сказал ты мне в нашу первую встречу на пляже, когда я призналась, что плохо плаваю. Что мне не нравится ощущать течение в океане. Что меня пронизывает иррациональный страх быть унесенной и никем не найденной.

Ты рассмеялся. Ты рассмеялся, Калеб.

Его очки

Без фотографий стены смотрятся голыми. На них остались лишь кусочки липучки и тикающие над письменным столом часы. Последние представляют собой скорее футбольный сувенир, чем прибор для определения времени, поскольку на них трудно разобрать цифры. Комната выглядит точно так же, как в мое первое посещение, когда я поднялась сюда и Калеб назвал ее «бункером». Кажется, прошла вечность. Кажется, прошел миг. Целый год вместе, запечатленный в фотографиях.

Здесь мы начали отдаляться друг от друга. Здесь Калеб преградил мне дорогу в комнату, изгоняя из своей жизни. Здесь я отвернулась и ушла. Здесь он переоделся, взял ключи и в последний раз вышел из комнаты… Но сейчас мне необходима частичка Калеба. Я хочу найти его здесь, вспомнить таким, каким он был в те мгновения, когда у нас все было хорошо. И я знаю, что ищу. Темно-синий жесткий очечник, обычно лежавший на верхней полке стола. Однако я не нахожу его там. Его нет на привычном месте.

В том, как я бросаюсь на поиски одной-единственной вещи, сквозит какое-то отчаяние. Я ищу простенькие очки Калеба в черной оправе, с линзами, помутневшими из-за частого протирания подолом рубашки. Очки Калеб носил только дома, хотя порой жаловался, что от контактных линз у него устают глаза. Я вот думаю: возможно, в какие-то дни он и контактные линзы не надевал? Возможно, поэтому он что-то во мне не замечал, на что-то не обращал внимания? Мне нравится мысль, что поначалу было именно так. Что из-за близорукости он многого просто не видел.

Калеб ненавидел эти очки. Ненавидел носить их и ненавидел, когда его в них видели. Я застала его в этих очках, придя в «бункер» без предупреждения. Случилось это накануне рождественских каникул. Я запомнила это, поскольку Калеб до последнего дня корпел над рефератом по истории, ворча, что тот портит ему праздничное настроение. Я постучалась, но Калеб сидел в наушниках и не услышал стука. Осторожно приоткрыв дверь, я позвала его по имени — дала время отреагировать на мой приход. Калеб сидел за компьютером с открытым на столе учебником. В очках с толстой оправой, которые придавали ему одновременно и серьезный, и детский вид. Из наушников доносилась тихая музыка.

Он не сразу меня заметил, а когда увидел, развернул кресло и так резко сорвал с лица очки, словно я застукала его за чем-то крайне неловким — к примеру, ведением дневника. В этом мгновение и пришло понимание: я не просто увлечена им. И меня тянет к нему не только из-за его харизмы, улыбки и ощущения, что я желанна. В это мгновение я осознала свои чувства к нему. И чуть не призналась в них, уверенная, что Калебу и так все ясно по потрясенному выражению моего лица. Однако глаза у него заслезились, и он сказал:

— Я сейчас притворяюсь, что вижу тебя, но это не так.

— Ты меня совсем не видишь?

— Ну, я вижу твои очертания. — Он провел рукой в воздухе, изображая контуры моего тела, и у меня по спине пробежала дрожь. — Но не могу сказать, улыбаешься ты сейчас, насмехаешься или неприятно удивлена.

Я сделала шаг к нему.

— А теперь?

— Все еще ничего, — поморщился Калеб.

— Тогда почему бы тебе не вернуть на нос свои моднявые очки?

Он встал с кресла, вытянув ко мне руки, но я отступила в сторону, и он промахнулся. Я захохотала. Калеб обхватил меня за талию и притянул к себе.

— Поймал, — шепнул он, разглядывая мое лицо. Его губы растянулись в широкой улыбке. — Глаза устали от контактных линз. Очки я надеваю только в крайнем случае, — объяснил он.

— Так надень их.

— О нет, нет, нет. Ты не увидишь меня больше в этих очках, пока окончательно и бесповоротно не влюбишься в меня.

Я застыла в его руках, и Калеб, видимо, что-то почувствовал. Возможно, разгадал мои чувства. Его проницательность и недавняя уязвимость покорили меня. Дыхание Калеба коснулось моего лица. Губы нежно прижались к моим. Он не стал выуживать из меня признание и сам ничего не сказал. Отступил, нацепил на нос очки, в которых его глаза казались огромными и сияющими, и вернулся к работе над рефератом. Его признание я услышала позже тем вечером по дороге домой. Было уже темно. В машине работала печка, и я куталась в куртку, натянув на уши шапку.

— Знаешь, я ведь тоже тебя люблю, — произнес Калеб так, словно всю дорогу только и думал над этим. Слова, сказанные тихим голосом, повисли между нами.

— Тоже? — переспросила я.

— Да, тоже, — повторил он.

— Ты нарушил порядок фраз, — с улыбкой заметила я, трепеща всем телом.

— Но это не меняет их сути. — Калеб отстегнул ремень безопасности и наклонился ко мне.

За секунду до того, как его губы коснулись моих, я прошептала ему слова любви. Так, словно первая призналась ему в своих чувствах.

— Я это знал, — ответил он мне. И его улыбка согревала меня, пока я шла до двери своего дома тем зимним холодным вечером.

* * *

Я снова перебираю вещи в верхнем ящике стола, разыскивая очки. Их нет. Осматриваю поверхности комодов и брошенный в угол рюкзак — в нем лежат учебники с последнего учебного дня. Очки — та часть Калеба, которую позволялось видеть лишь мне. А теперь их нет. Они пропали.

Я не слышу шагов Ив на лестнице. Не чувствую ее, стоящую наверху. Не замечаю ее, пока не разворачиваюсь и не встречаюсь с ней глазами.

— Что ты ищешь, Джесса? — спрашивает она. Не грубо, но и не мягко. Ей больше ни к чему проявлять ко мне доброту.

— Я не могу найти его очки.

Но мама Калеба не понимает глубинного смысла моих слов. Не осознает значимость этой вещи. А во мне все еще теплится надежда на то, что происходящее — огромное недоразумение. И очки Калеба тому подтверждение. Они доказывают: мы упускаем что-то из вида. Что-то очевидное. И рано или поздно я в этом разберусь.

Ив не обращает внимания на мой ответ.

— Ты только начала собирать его вещи, — говорит она, и я киваю.

Они могут быть где угодно, подразумевает она. Продолжай собирать тут все, подразумевает она. Однако скоро время субботнего ужина, и меня ждут дома родители. Я объясняю ей это. Ив несколько секунд размышляет и кивает, освобождая меня от наказания.

— Во сколько тебя завтра ждать? — спрашивает она.

Завтра, в воскресенье, столько всего предстоит сделать.

— Утром, — отвечаю я. — Приду, как только проснусь.

Когда я выхожу из комнаты, она закрывает за мной дверь.

* * *

Есть некая тайна, если можно так выразиться, в последнем дне Калеба. Поэтому мать Калеба и винит меня. Поэтому я позволяю ей винить меня и прихожу сюда в надежде узнать правду. Поэтому люди не знают, как себя со мной вести, сочувствовать мне или нет. Эта тайна привязала меня к комнате Калеба. Я надеюсь, что если не сдамся, то наконец-то окончательно все пойму. Потому что я не понимаю. И это мучает меня. Я не получила ответа на один очень важный вопрос. Боюсь, меня так и будет терзать неведение и некая незавершенность. Из-за этого я не смогу спокойно жить дальше. Так и вижу, как десять лет спустя я все еще оглядываюсь назад.

Вопрос заключается в том, куда направлялся Калеб и почему он пришел на мой забег. По привычке, считает одна часть меня. Он забыл, что ему больше не нужно приходить на состязания. Он пришел ради Макса, считает другая. Но факт остается фактом: Калеб сказал матери, что не может присмотреть за сестренкой, поскольку у меня забег. Он всегда приходил на мои соревнования. Оговорился ли Калеб, не привыкнув еще к мысли о нашем разрыве? Или не рассказал пока маме о нем? Надеялся ли он все исправить? Пришел ли по своему желанию, а потом почему-то передумал и ушел?

А может он просто не хотел присматривать за сестрой? Калеб был хорошим братом, и Мия обожала его, но он никогда бы не стал менять свои планы ради матери или Шона. «У Мии и так двое родителей», — как-то сказал он маме в качестве оправдания. Она вздрогнула и отвернулась. Услышала ли она за горечью в голосе сына тоску по отцу?

В общем, он сказал матери, что не сможет присмотреть за сестрой, и пошел на место сбора бегунов. Я увидела его, но почему-то не удивилась. И попросила подержать мой кулон. Прозвучал стартовый выстрел. Заморосил дождь. Лишь к концу забега морось сменилась ливнем. Мы, как и всегда в таких случаях, продолжали бежать. К тому времени в состязании парней уже, наверное, определился победитель.

Дождь не кончался. Когда я пересекла финишную ленту, мокрую и заляпанную грязью, Калеба уже не было. Возможно, он ушел из-за усиливающегося дождя, а не из-за меня. Сначала он вернулся домой. Доказательством этого служит его брошенная на полу одежда, к тому же его машину видел сосед. Мы в это же самое время ждали после забега, когда закончится дождь. Насквозь промокшие тренеры и зрители укрылись в спортивном центре. Пол вестибюля покрыли грязные лужи, влажный воздух пропитался запахом пота. Помню, как прижав ладони к стеклянным дверям, я смотрела на стоящий стеной дождь.

— Мы словно стоим внутри водопада, — сказала Хейли. Ее ладони прижимались к стеклу рядом с моими. Ногти были поочередно покрашены зеленым и черным — цветами нашей школы.

Потом мы уселись по-турецки на линолеуме и начали играть в карты Оливера. Остальные торчали в мобильных, откинувшись на свои спортивные сумки. Макс ритмично стучал по полу карандашами, взятыми у Скайлер, которая делала домашку. Прошел час. Второй. Нас распустили по домам, когда тренеры посчитали, что опасность ливневого паводка миновала и можно садиться за руль.

Пока мы все сидели там, болтая и играя в карты, отстукивая по полу бешеный ритм, пытаясь вспомнить, как найти арктангенс, подремывая… что делал ты, Калеб? Куда ты направлялся? Никто не знает этого наверняка. Но последние твои слова были обо мне. Последнее место, о котором ты сказал матери, было связано со мной. Что повлияло на изменение твоего решения и хода событий? Что побудило тебя вернуться домой и снова куда-то уйти?

Эта тайна не дает мне покоя. Я хочу знать ответ. Меня гложет болезненная надежда: вдруг я что-то обнаружу в этом ящике стола, или найду написанную твоей рукой записку под той книгой, или разгляжу на календаре то, чего там быть не должно, и тогда все станет ясно как день. Тайна откроется. И я почувствую избавление.

Калеб, пожалуйста, мне нужно знать.

Вечер субботы

Что Джулиан дома, видно сразу. Папа готовит его любимый куриный пирог. Мама смотрит телевизор, поставив на кофейный столик корзину для белья и собрав на диване стопку сложенных рубашек брата.

Даже если бы родители не предупредили меня о приезде Джулиана (а они предупреждали об этом каждое утро, тем самым отсчитывая дни), сейчас его присутствие стало бы очевидным. Последние годы в нашей семье все настолько крутилось вокруг бейсбольных игр Джулиана и его расписания, что теперь мы словно и не знаем, как быть, когда он не с нами. Вот родители и пытаются всячески угодить брату, чтобы ему хотелось возвращаться к нам снова и снова. Они стирают его белье. Готовят его любимые блюда. Не лезут к нему.

Когда Джулиан приезжает, в доме царит спокойствие. И я снова нахожу свое место в нашей семье. Без брата внимание родителей приковано только ко мне. И они словно удивляются тому, каким человеком я стала.

— Где ты была? — спрашивает мама вместо приветствия, поскольку раз Джулиан дома, то я должна подстраиваться под семейные посиделки.

— Помогала Ив собирать вещи, — отвечаю я.

— Оу! — печально произносит мама, и на ее лице тоже отражается печаль. Обогнув диван, она кладет ладонь мне на щеку, и я отвожу взгляд, чтобы не смотреть в ее проницательные глаза. — Как она? Не могу поверить, что они решились на это. Что они действительно уезжают.

Я молчу. Да и что на это сказать? Шона нет и Калеба нет. Скоро не будет и Ив с Мией. И ничто больше не будет о них напоминать.

— Мне придется вернуться туда завтра.

Рука мамы напрягается. Проведя пальцами по моим волосам, она замечает:

— Но ты же не повидаешься с братом. Он уезжает завтра вечером.

— Я повидаюсь с ним сегодня.

Мама качает головой.

— Он уйдет сразу после ужина. Бейсбольные дела. О, иди с ним! — И она, повысив голос, зовет: — Джулиан! Ты не возьмешь с собой Джессу?

— Ой, мам, не надо.

Последнее, чего мне хочется — таскаться с Джулианом в качестве его придатка. Там, куда он собрался, будет полно людей, которых я знаю почти всю свою жизнь, и мои одноклассники, которым известно о наших с Калебом отношениях. Два моих мира сольются в один, и я не знаю, кем в нем быть.

— Возьму, — отвечает брат, выйдя из кухни, где вне всякого сомнения помогал папе. Разумеется, Джулиан и готовить умеет. — Я поеду к тренеру, пообщаться с командой.

«Возьму», — сказал он таким тоном, словно я — обуза.

— Боже, Джулиан, не нужно делать мне одолжений. Может, я не хочу никуда идти.

Мама ворчит себе что-то под нос, глядя в экран телевизора и складывая очередную рубашку брата. Джулиан, склонив голову набок, широко улыбается.

— Ты предпочтешь… — Не закончив фразы, он вытягивает руки в стороны, изображая весы. Мол, выбирай, Джесса: вечер с родителями, пристающими к тебе с расспросами, или побег?

— Ладно, — киваю я, и брат смеется. Обожаю его и ругаю себя за это.

* * *

Я в некотором смысле унаследовала машину Джулиана — в том плане, что машина здесь, а брат почти всегда в отъезде. Однако по возвращении домой он напоминает мне о том, что первым владел этим автомобилем. Брат по-хозяйски снимает ключи с крючка в кухне и занимает водительское сиденье. Я молча злюсь. Он заметил вообще мое имя на брелоке (на самом деле там написано «Джессе», и «Е» исправлено несмываемым красным маркером на «А» — Калеб, как и я, не смог найти брелока с моим именем) или то, что водительское сиденье отрегулировано под мой рост, а зеркала повернуты под мой угол зрения?

Пока я с демонстративным недовольством сажусь на пассажирское место, Джулиан, не моргнув и глазом, выправляет под себя высоту и водительского сиденья, и зеркала. Ну хоть радиостанцию не меняет. Дом тренера находится недалеко от кампуса — это старинное здание колониального стиля. Интересно, сколько получают учителя — тренеры по бейсболу? Словно читая мои мысли, Джулиан говорит:

— Миссис Петерс работает в банке.

Подъездную дорожку к дому уже заполонили автомобили, несколько машин припаркованы вдоль тротуара.

— Будешь толкать парням речь об учебе в универе? — спрашиваю я.

Брат пожимает плечами.

— Учителя любят собирать бывших выпускников. Дают шанс ребяткам позадавать вопросы о поступлении, бейсбольных агентах и прочем. — Он несколько нервным движением выключает фары. — Мы здесь ненадолго. Может, заскочим в кинотеатр на обратном пути. Или мороженого купим.

Джулиан произносит это, не отрывая взгляда от лобового стекла.

— Боже, — доходит до меня. — Тебя мама надоумила?

— Нет, я просто подумал…

— Я в порядке, Джулиан.

— Знаю, знаю. Просто…

— Мы расстались, — говорю я, и брат выпрямляется на сиденье. — Мы с Калебом расстались. — Я потеряла не бойфренда. Если бы Калеб оставался моим парнем, я бы знала, как себя вести. Была бы трагической фигурой. И мучила себя, представляя, что у нас с Калебом могло быть, но никогда уже не будет.

— Да, я слышал. И все же…

И все же… Ты прогуляла неделю школьных занятий. Перестала участвовать в забегах. Не встречаешься с друзьями. Привидением ходишь из дома в школу, из школы — домой, застряв в этом безжизненном цикле.

— И все же что? — Пусть скажет это. Разделит со мной этот неловкий момент.

Однако брат не успевает ответить. В окно машины стучит еще один выпускник нашей школы, на год старше Джулиана. Терранс Билсон. Он улыбается во весь рот. Джулиан выскакивает из машины и со смехом обнимает своего бывшего товарища по команде. Потом они направляются к дому, и я иду вслед за ними. Повернувшись ко мне, брат спрашивает:

— Помнишь мою сестру, Джессу?

Улыбка Терранса дрогнула на секунду. Я бы не заметила этого, если бы он не стоял прямо под светом лампы на крыльце.

— Точно, — быстро поправляется он. — Привет, Джесса. Рад видеть тебя.

В доме на длинном обеденном столе расставлена еда. Знакомые ребята из школы кивают мне в знак приветствия и тут же бросаются вилять хвостиками перед Джулианом. Порой в том, чтобы быть его сестрой, есть свои преимущества. Я могу затеряться на заднем фоне, не привлекая к себе ничьего внимания. Вокруг меня гудят разговоры, но я в них не участвую. Беру себе газировку в пластиковом стаканчике, сажусь в кресло с жесткой спинкой, достаю мобильный и делаю занятой вид. Притворяюсь, что читаю сообщения. Как будто в последний месяц мне хоть кто-то писал.

Меня задевает чье-то колено. Решив, что это случайность, я не обращаю внимания и сдвигаю ноги в сторону. Однако чувствую новый толчок коленом. Вскинув взгляд, вижу Макса.

— О, привет, — говорю я, снова уставившись в мобильный. — Мой брат в кухне. Но ты, похоже, не просто так здесь уселся.

Макс никак не отвечает на мою фразу, болтая ногой.

— Сколько ты там пробыла? Когда я уезжал на работу, твоя машина все еще стояла у дома Калеба.

— Угу. Я пробыла там до ужина. — И затем, в наступившей тишине, я ему признаюсь: — Я не могу найти его очки.

Возможно, он тоже в этом что-то увидит? Возможно, тоже этому удивится?

Макс перестает болтать ногой.

— Ты о тех, которые остались у него со средней школы? Черные, с толстой оправой?

Я киваю.

— Давным-давно их не видел. Он их хранил?

— Он их носил.

Макс смеется, а мне становится печально. Значит, этим Калеб поделился только со мной.

— Может, он их в конце концов выбросил? — предполагает Макс.

Он ничего в этом не увидел. Не удивился.

— Завтра снова их поищу, — говорю я и чувствую его взгляд на своем лице.

— Опять пойдешь туда?

Конечно, пойду. Вещи Калеба — это все, что от него осталось. Пусть меня и заставляет собирать их его мама. Меня впервые пригласили вернуться в этом дом после того дня. Это мой последний шанс найти ответы на мучающие меня вопросы и своего рода освобождение. Попробовать разобраться в том, что он делал и куда направлялся. Понять, почему все сложилось именно так.

— У меня, наверное, не меньше недели уйдет на разбор его вещей, — продолжаю я.

— Ты не обязана это делать. Я сам их соберу. Не приезжай туда завтра, и я сам этим займусь, хорошо?

— Макс, не трогай ничего в этой комнате, — серьезно говорю я. Настолько серьезно, что хватаю его за руку.

Все, что там есть, мое. Моя печаль, моя вина и все остальное… Понятия не имела, что испытываю к Калебу такие собственнические чувства. А ведь Макс, вероятно, имеет больше прав на его комнату. И может указать мне на это. Но он этого не делает.

Вместо этого Макс, похоже, вспоминает, что больше не смотрит на меня, а я — что больше не касаюсь его. И мы поспешно отводим взгляды друг от друга и расходимся в разные стороны.

Я нахожу Джулиана, сажусь рядом с ним на диван и слушаю его рассказы об университете — сдержанные и приличные, поскольку его слушают не только ребята, но и тренер со своей женой. А потом он заявляет:

— Мне нужно отвести Джессу домой.

И я вздыхаю. Брат прощается со всеми, пожимая сотню рук и сверкая улыбкой. Идеален во всем. Даже его волосы — той же структуры и цвета, что и у меня, — идеальны. В то время как у меня к концу дня на голове всегда царит полный хаос.

— Спасибо тебе за достойный повод свалить оттуда, — благодарит меня брат по дороге к машине. — Уныло там, да?

— Еще как.

Мы идем в кино, а после фильма покупаем мороженое. Домой возвращаемся в полночь. Родители уже спят. Мы сидим у дома в машине. Джулиан тихонько постукивает пальцами по рулю, словно внутренне подготавливаясь к чему-то.

— Мне очень жаль, Джесса, — произносит он.

«Не надо», — хочется остановить мне его, но я с этим опоздала. Слова сказаны, и меня накрывает лавиной чувств. Глаза жжет, по лицу текут горячие слезы. Я отвожу взгляд.

Мы сидим в машине с выключенным двигателем, пока холод не начинает просачиваться внутрь: под куртку, под белье, под кожу. Я вытираю щеки, и брат молча протягивает мне салфетку.

— Естественно, у тебя есть салфетки, — фыркаю я, скатывая ее в комок. — Как же иначе.

— Мне следовало вернуться домой, — говорит Джулиан. — Прости.

— Не извиняйся. Мама была права. Тебе необходимо было освоиться в университете. Пообвыкнуться там. Акклиматизироваться.

У брата дергается уголок губ.

— Она так и сказала: «Акклиматизироваться»?

— Так и сказала. Я слышала их с папой разговор. — Тут я смотрю Джулиану прямо в глаза. И даю ему освобождение, которого всей душой жажду сама: — Ты бы ничем не смог помочь. Правда. — После чего толкаю дверцу и выхожу из машины в ноябрьскую ночь.

— Нет, — возражает брат, тоже выходя из машины. — Я должен был быть рядом с тобой. Мама была неправа.

Я с усмешкой разворачиваюсь к нему.

— Боже, Джулиан, только не говори этого ей. Никогда!

Он улыбается, идя к входной двери. Мы отпираем ее моими ключами. Родители оставили включенным свет в коридоре. Я сразу иду наверх, а брат направляется в кухню. Мы не прощаемся, хотя я знаю, что завтра его не увижу. Когда все говорят, что мне повезло иметь такого брата, как Джулиан, я делаю гримасу. Но я и сама это знаю. Мне действительно повезло.

Утро воскресенья

Легче всего уйти из дома, пока все еще спят. Пока не посыпались вопросы. Пока в связи с отъездом брата не поднялся хаос, за которым последует неизбежная тишина: мы снова растеряемся, не зная, куда себя деть без всяких бейсбольных дел Джулиана. И со стола опять придется убирать мне.

До дома Калеба, расположенного в Олд-Стоун-Пойнт, и моего собственного, в Ист-Арбор, можно добраться двумя маршрутами. Первый большой петлей огибает центр города и подводит к дому Калеба с ближней от берега стороны. На этом маршруте нет светофоров, но он занимает чуточку больше времени — примерно двадцать минут вместо пятнадцати. Второй маршрут прямой. Он идет через центр города, с его жилыми улицами, торговыми рядами и рекой.

Я решаю ехать вторым путем. Выбираю кофе. И реку. Я давно не ездила этим маршрутом. Похоже, на меня подействовало пребывание в комнате Калеба. Оно как-то встряхнуло меня. Сначала идут торговые ряды, потом — заправка, кафе-мороженое, магазин одежды. Небо светлое, но в воздухе ощущается приближение тумана.

Возле знака «Коутс-мемориал-бридж» висит легкая дымка. Дорога сужается, деревья по бокам от нее становятся гуще. Ладони вцепляются в руль, легкие горят — я задержала дыхание. Мы ни разу не задавались вопросом, почему этот мост назван мемориалом. На новом дорожном ограждении играют блики от солнца. Я улавливаю их краем глаза. Миг — и я пролетаю мост и снова могу дышать. Деревья снова редеют, один за другим появляются магазинчики. Я въезжаю на стоянку кофейни, в которой раньше встречалась с Хейли каждое субботнее утро. Мы с ней занимали угловую кабинку и делали домашку за кофе с шоколадным пирожным (я) и горячим шоколадом (она).

Продавец подает мне кофе не глядя. Бумажный стаканчик обжигает холодные руки. Только взяв его в ладони, я осознаю, что пальцы дрожат. Парень поднимает на меня взгляд и улыбается.

— Тебе точно нужен кофе?

Я делаю глоток, обжигая небо.

— Точно.

Возвращаясь к машине, вижу Хейли. Она сидит в автомобиле со своими родителями и ест что-то завернутое в бумажную обертку. Подруга, как всегда, в платье, только в более скромном и сдержанном, чем обычно: темно-синем, с высоким воротником. Даже через стекло я вижу, что и макияж у нее приглушенный, умеренный. Ясно. Они или в церковь едут, или оттуда.

Я не стучу в ее окно и не машу ей, но Хейли все равно замечает меня. Она замирает, перестав жевать. Я поднимаю руку в приветственном жесте, и Хейли в ответ медленно поднимает свою. У нее такие ошарашенные глаза, словно она вечность меня не видела. А может, так оно и есть. За последние месяцы я оплела себя уютным и прочным коконом, сквозь который ко мне трудно пробиться. Я хожу в школу. Сижу дома. Продолжаю двигаться.

Но я забросила команду. И забросила друзей. Или друзья забросили меня. Не помню, из-за чего так вышло: то ли из-за их бездействия, то ли из-за моего безразличия. Знаю только, что почувствовала облегчение. Никто не ожидал от меня такого и ничего от меня не требовал.

И я не могла ничего испортить какими-либо действиями или словами. Мое присутствие или отсутствие не сказывалось ни на ком. И винить меня было не в чем.

Кажется, в последний раз я разговаривала с Хейли на церковной службе по Калебу. Сейчас и не вспомню, что говорила она мне или я ей. Но я запомнила ее туфли — серебристые, с ремешком и пряжкой. Я тогда еще подумала: «Неужели она не нашла чего-то более подходящего?» И сама себе ответила: «Видимо, нет». Не помню, сказала ли я это вслух. Похоже, сказала. В том-то, наверное, и проблема.

Я не могу вспомнить, что там было, поскольку до сих пор не отошла от похоронной службы. Вместо гроба в церкви стоял коллаж с фотографиями Калеба, на некоторых из них была и я. На одном снимке Калеб был со своей командой, в форме для лакросса. На другом катал на спине сестренку. На третьем улыбался вместе с Максом, глядя в камеру и держа топор, — между ними лежали дрова.

Коллаж сделали, потому что ничего другого не осталось. Покореженный номерной знак, застрявший между речными камнями у города ниже по течению; кусок бампера, валяющийся возле залива; вынесенная на ближайший пляж одинокая шина.

Машина Хейли отъезжает, оставив после себя облако выхлопных газов. Грудь сдавливает, и мне не хватает воздуха. Я представляю себе сбегающего с крыльца Калеба. Низко опустившего голову из-за дождя. Шины его автомобиля взвизгивают на мокром асфальте. Видел ли он хоть что-то сквозь дождь? «Это просто дождь, — сказал наш тренер. — Просто дождь». Мама всегда говорила, что безопаснее всего во время грозы находиться в машине. Резиновые шины не проводят электричество, поэтому удар молнии не страшен. Машина — две тонны металла, созданные для нашей защиты. В ней есть подушки безопасности. Протоколы безопасности. Анти-блокировочная система. Все для нашей безопасности.

Ливневый паводок случился позже. О разливе реки предупредили по радио. На мобильные тоже всем пришли экстренные предупреждения, но мы их постоянно получаем. «Выберите безопасный маршрут, не приближайтесь к реке», — говорится в таких смс, но никто не воспринимает их всерьез.

Река Олд-Стоун, извиваясь, пересекает весь город, течет под мостом Коутс-мемориал-бридж и устремляется дальше. В тот день уровень воды в реке продолжал неуклонно расти, и ей некуда было деваться, кроме как вылиться за ограждения моста. Если дорогу покрывает шесть дюймов воды, ты теряешь контроль над управлением машиной. Если двенадцать — машина начинает плыть. И ее уносит течением. По пути к побережью река протекает еще через один город, а затем впадает в Атлантический океан. Целый океан, где может быть Калеб.

Нечего было хоронить. Нечего кремировать. И нечего было чувствовать, сидя во втором ряду церкви, кроме пустоты. По телу пробегает дрожь, и я крепче сжимаю в ладонях стаканчик с кофе. Пролистав в мобильном контакты, нахожу имя Хейли. Рядом ее аватарка — фото наших лиц крупным планом: зажмурившись, мы прижимаемся друг к дружке щеками. Я не знаю, что ей сказать. Не знаю, с чего начать. «Привет», — пишу я. Мобильный звякает, возвещая о получении ответного письма, когда я нахожусь уже на полпути к дому Калеба.

Последние мили дорога пролегает через слабый туман. Большие загородные дома уступают место узеньким кирпичным зданиям, теснящимся на маленьких улочках. Однако место тут замечательное. Дом Калеба расположен недалеко от берега, и никакие шоссе не мешают ходить по магазинчикам на окраине города.

Я припарковываюсь на том же месте, где оставлял машину Калеб. В переднем окне отодвигается занавеска и появляется профиль темноволосой девочки. Я машу ей рукой, и занавеска падает. Девочка исчезает. Смотрю в мобильный. Хейли ответила просто: «Привет». Открывается входная дверь. Меня ждет Ив. Ее губы недовольно поджаты.

— Кто тебе написал? — спрашивает она. Ее взгляд падает на мобильный, который я все еще держу в ладони.

— Хейли Мартинес. — Я чувствую себя вынужденной показать ей дисплей мобильного, чтобы она впустила меня в дом. Вынужденной доказывать, что я не нашла себе нового бойфренда. Что даже сейчас верна ее сыну и его памяти.

Глядя на ничего не значащее сообщение на экране, Ив спрашивает:

— У тебя есть мой номер телефона, Джесса?

— Нет, — отвечаю я.

— В следующий раз позвони мне по дороге сюда, чтобы я успела вернуться домой, если что-нибудь случится.

Она протягивает руку, и я кладу мобильный в ее ладонь. «Если что-нибудь случится». Это пустая комната. Что в ней может случиться?

Ив добавляет номер своего телефона в мои контакты. У меня за спиной раздаются шаги, и я вздрагиваю от неожиданности. Оборачиваюсь и вижу, как Мия взбегает по лестнице. Наверху хлопает дверь. Ив молча возвращает мне мобильный, и я поднимаюсь в мансарду. Сегодня я собираюсь основательно подчистить ее. Чтобы она перестала напоминать комнату, когда-то принадлежавшую Калебу. Как будто от этого мне станет легче.

Птицы

Сегодня, как и вчера, дверь в комнату закрыта. Но Ив заходила сюда: она убрала собранные мной коробки. По большей части я разбиралась с вещами, лежавшими в ящиках и шкафу, поэтому комната, не считая опустевших стен, внешне практически не изменилась. И в ней стало темнее. Окно зашторено, по стене танцуют тени. Под столом жутковатым красным огоньком на стабилизаторе напряжения светится выключатель. Он заметен только при выключенном свете и сгустившихся тенях.

Тень падает не от окна, а от занавески для ванной, служащей шторой. Белой, с черными птицами. Птицами в стиле Альфреда Хичкока. Птицами из ужастиков. Поначалу даже не разобрать, что это птицы. Кажется, будто белый фон перечеркивают жирные черные линии. Эдакий своеобразный узор. Нужно отступить назад, к самой двери, и приглядеться. Стоит различить одну птицу, и остальные оживут сами собой.

Калеб повесил эту занавеску в прошлом году на Хеллоуин. «Чтобы проникнуться духом праздника», — объяснил он. Однако так ее потом и не снял. Когда утром в окно светит солнце, птицы с занавески отбрасывают тени на кровать, стены, пол. На нас.

* * *

— Моя душа — из этой тени… — сказал как-то Калеб. Моя голова покоилась у него на груди, и слова отдались в ней вибрацией. Мы лежали поперек постели. Он рассеянно перебирал мои волосы.

— Ого, как романтично, — отозвалась я.

Над нами тикали часы. До девяти утра оставались считаные минуты. Я разбудила Калеба. Или он все еще находился в дреме. Я приехала к нему домой, поднялась по лестнице и без спроса вошла в его комнату. Был первый день летних каникул после года, проведенного вместе. Калеб должен был присматривать за сестренкой. Когда я пришла, она смотрела внизу телевизор.

— Ты идешь на вечеринку в эти выходные? — спросила я.

— Хмм…

— На вечеринку Джулиана в честь окончания школы? Она будет в эту субботу.

Рука Калеба напряглась под моей головой.

— Вряд ли твой брат захочет меня на ней видеть. Он от меня не в восторге.

Это правда. Джулиан так полностью и не принял его, не потеплел. Может потому, что Калеб был моим первым постоянным бойфрендом. А может, ему не нравилось то, что наши круги общения сильно пересекались. В любом случае Калеб так же чувствовал некий дискомфорт, как и я.

— Я хочу, чтобы ты пришел.

— Позвони мне после вечеринки. Я должен кое с чем помочь маме.

— Ясно. — Я приподнялась на локтях. В последнее время у меня складывалось ощущение, что наше совместное времяпрепровождение зависело только от его расписания, его планов, его семьи.

— Подожди, не вставай, — попросил Калеб, обхватив пальцами мою руку.

— Твою сестру нужно накормить завтраком, — напомнила я.

— Да, — согласился он. Тут же вскочил, подхватил с пола штаны и натянул их на боксеры. Посмотрев через плечо, поймал на себе мой взгляд. — Но это моя забота. — И прежде чем за ним закрылась дверь, добавил: — Не вставай. Я мигом вернусь.

Парень, заботящийся о своей младшей сестренке, невероятно притягателен для девушек. Это у нас в генах, поймите. Поэтому я многое ему прощала: его слабые оправдания, рассеянный взгляд в окно, пока я что-то рассказывала, табу на разговоры об университете, словно я мешала принять правильное решение.

Услышав поднимающиеся по лестнице шаги, я села и заметила на письменном столе конверт. Он был вскрыт, неровно и грубо. Калеб открыл дверь как раз в ту секунду, когда я протянула руку к письму.

— Не трогай, — сказал он.

Но я, естественно, не послушалась. Калеб вырвал письмо у меня из рук, прежде чем я успела прочитать хоть слово из написанного от руки текста. Средний палец ожгло болью — бумага порезала кожу.

— Какого черта?

— Просто не бери в голову, Джесса. — Калеб кинул письмо в нижний ящик стола и прислонился к нему. Оберегание секретов вместо их раскрытия — путь, ведущий к концу отношений.

«Просто скажи, просто скажи, просто скажи…» Напряженную тишину прорезал крик Мии. Глаза у Калеба широко раскрылись. Он пулей слетел вниз по лестнице, а я побежала за ним. Мия стояла у кухонного стола, глядя на перевернутую миску с хлопьями, стеклянные осколки и заливший пол сок. Из ранки на ее ноге текла кровь.

— Вот это да! — Калеб подхватил сестру на руки. — Все хорошо, Мия.

Ее огромные зеленые глаза переполняли слезы.

— Я хотела долить себе сока, — пожаловалась она и горько заплакала.

Пока Калеб обрабатывал ногу Мии, я осторожно собрала осколки и вымыла пол. Я напрочь забыла о произошедшем наверху, но мне напомнил об этом порез на пальце. Его так больно защипало от апельсинового сока, что у меня дыхание перехватило. Дрожащими руками я закончила уборку под тихий и успокаивающий голос Калеба. Слов я не разбирала, так как он сидел с Мией в другом конце кухни. Потом Калеб ушел выбросить осколки стекла в контейнер за домом.

— Он должен был приглядывать за мной, — упрекнула меня Мия с другого конца кухни, и уголки ее губ поползли вниз. В эту секунду она очень напоминала Ив. Да и фраза, скорее всего, была эхом слов, произнесенных в этом самом месте мамой Калеба.

«Я не виновата в случившемся, — крутилось на кончике языка оправдание. — Калеб спал, когда я пришла».

— Мне пора, — сказала я Калебу, как только он вернулся. — Поправляйся, Мия.

Я вновь слышу те слова Мии, стоя на пороге комнаты Калеба, наблюдая за тем, как из-за закрывающих солнце облаков темнеют и бледнеют тени от птиц на стенах, покрывале, столе. «Он должен был приглядывать за мной». Если бы Калеб сделал то, о чем просила его мама, ход событий бы изменился. А сама Мия ощущает эхо своих слов? Понимает, что все могло сложиться иначе, если бы Калеб сделал то, что должен был сделать? Если бы он находился дома, а не ехал куда-то в ливень? «Я не виновата в случившемся», — снова хочется оправдаться. Бесполезные слова. Я и сама не особо в них верю.

Я раздраженно пересекаю комнату, собираясь первым делом снять занавеску. Мне приходится встать на компьютерное кресло, чтобы достать до карниза. Оно крутится подо мной. Металлический стержень карниза клонится вниз, когда я вынимаю его из держателя, и птицы ворохом соскальзывают на пол. Яркий солнечный свет слепит глаза, и я инстинктивно зажмуриваюсь. Комната теперь залита солнцем. Никогда больше птичья тень не ляжет на стену. На кровать. На нас.

Занавеска оказывается почти невесомой. Я складываю ее и опускаю в коробку. Ткань идет волнами, и я придавливаю ее руками. На столе, не считая монитора компьютера, ничего нет. А в ящики стола я еще не заглядывала. Мне вспоминается, как Калеб прислонился к ним, закрывая доступ к письму, которое я не успела прочитать. Я подтаскиваю к столу коробку. Опускаюсь на колени. Хочу, чтобы секреты Калеба снова стали моими, как тогда, когда он поделился со мной одним из них на пляже. Как будто тем самым могу спасти наши отношения. Даже сейчас.

Университетские письма

Мое воображение занимает тот образ Калеба, которого не существует. Я задаюсь вопросами: куда он мог бы поступить и чем мог заняться? Какие университеты желали его заполучить, присылали ему письма и просили их посетить? У Джулиана к началу двенадцатого класса все уже было решено. Письма из университетов приходили в течение всего одиннадцатого класса. Помню, как мама с папой раскладывали их на столе, Джулиан садился между родителями, и они втроем строили планы.

Я начинаю поиски с нижнего ящика стола. Им Калеб пользовался меньше всего. Там лежат редко используемые вещи: компьютерные провода, старая колонка, спутанные кабели, запасная мышка. Я вываливаю их в коробку с надписью «Электроника». Письма в этом ящике нет. Открыв средний ящик, нахожу в нем университетские брошюры. Калеб играл в лакросс, но это не послужило бы бонусом при приеме в высшее учебное заведение. Во всяком случае, так он мне сказал, объясняя, почему столь прилежно учится.

Будучи сестрой Джулиана, я прекрасно его понимала. Спортивный талант брата обнаружился еще в раннем детстве. Я, к примеру, бегаю получше многих, но добилась этого долгими и тяжелыми тренировками. И ни один университет не будет приглашать меня к себе, основываясь на моих спортивных достижениях. Однако Калебу приходили приглашения. Ему предлагали приехать, осмотреться, пообщаться со студентами. Калеб был хорошим учеником. Хорошим спортсменом. На экзаменах получал высокие оценки. Он бы поступил в достойный университет.

Все брошюры из государственных университетов. Это письма с отпечатанным на конвертах адресом. В каждом расписаны преимущества конкретного университета, который Калебу и предлагается посетить. Пухлые конверты с заявлениями для поступления даже не вскрыты. Но я не вижу конверта, подписанного от руки. Того, который порезал мне палец. Возможно, Калеб выкинул его. Не представляю, что в нем могло быть такого, чтобы скрывать это от меня. Что могло меня встревожить? Это же просто письма из госуниверситетов. Видимо, такое поведение Калеба было началом конца наших отношений.

Калеб демонстративно спрятал от меня письмо. Разволновал меня попусту. Чтобы при любом упоминании университета мое сердце сжималось, плечи напрягались и я представляла себе другого Калеба в другом месте с другой девушкой, пока сама торчу здесь, оканчивая последний год школы. Первую ознакомительную поездку он совершил в этом году в начале сентября. Университет находился менее чем в тридцати милях отсюда.

— Я буду недалеко, — сказал Калеб, не глядя на меня и собирая вещи в спортивную сумку, лежавшую на кровати.

Я смотрела ему в спину, стоя у двери.

— Джесса, ты меня нервируешь, — бросил Калеб.

Мне хотелось ответить, что это он нервирует меня. Что мне не нравится его состояние, то, как он двигается. Он словно ни на чем не мог сосредоточиться. Я больше не могла на это смотреть. Не могла облечь в слова растущее между нами чувство.

— Мне пора, — выдавила я. — Мы с Хейли собирались вместе позаниматься.

— Увидимся через несколько дней, — отозвался Калеб, когда я уже дошла до середины лестницы.

Всю поездку его мобильный переправлял мои звонки на голосовую почту. Калеб сказал, что забыл зарядку. Сказал, что был очень занят. Так занят, что вернулся домой с похмельем и в футболке с эмблемой университета. «Просто не бери в голову, Джесса», — снова услышала я от него. Какой смысл искать то письмо? Калеба не вернуть. Я решаю положить университетские письма в коробку с личными вещами. Пусть мама Калеба увидит все возможные пути, которыми мог пойти ее сын. Представит, как он мог жить. И каким он мог стать.

Канцелярский нож

Под письмами лежат знакомые мне тетради на спирали. Черным маркером на обложке написаны дисциплины: «математика», «английский», «естествознание». Калеб не выбрасывал тетради даже после окончания семестра. Говорил, что однажды они могут пригодиться. У меня это вызывало смех. Но он говорил на полном серьезе. Ты столько всего планировал, Калеб. Столько всего хранил. А под тетрадями обнаруживается канцелярский нож. Острое лезвие ловит свет, идущий от голого окна, и я беру нож в руку. Металл оказывается холоднее, чем я ожидала. Впервые я увидела этот нож в субботний день в начале июля. Он лежал на тумбочке Калеба. Я приняла его за обычный нож. Калеба это сильно насмешило.

Я сидела на краю его постели, ожидая, когда он выйдет из душа. С себя я смыла соль и песок водой из шланга на заднем дворе. Мы только-только вернулись с пляжа — места, где казалось, что у нас с Калебом все по-прежнему хорошо, что мы не отдаляемся друг от друга и между нами нет гнетущего молчания и секретов. Калеб стоял в дверях, улыбаясь и вытирая полотенцем мокрые волосы.

— Хулиганка с канцелярским ножом, — пошутил он.

— С чем? — удивилась я, опустив взгляд на нож. Он выглядел как миниатюрный меч, сильно заостренный на конце.

— С ножом для бумаги. — Калеб пересек комнату, взял его у меня из руки и продемонстрировал на деле.

Нож чиркнул по сложенному вдвое бумажному листу со звуком, похожим на скрежет ногтей по классной доске.

— Я извиняюсь, а нам что, нужен для этого специальный инструмент?

Калеб улыбнулся, перевернул нож и показал мне его основание.

— Он принадлежал моему деду. Потом — отцу. Теперь — мне.

На серебряной рукояти были выгравированы инициалы «Д. Э.». И канцелярский нож в ладони Калеба стал чем-то гораздо большим. Передаваемой по наследству частичкой семьи. Кому он достанется теперь? У Мии другой папа. Возможно, мама Калеба знает других его родственников по линии отца. Возможно, у него есть двоюродные братья. Хотя он никогда о таковых не упоминал. Тогда, сжимая нож в руке, я почувствовала необычайную важность момента. Я словно держала не металл, а поколения, историю, кровь и плоть.

Для меня это было серьезно. Но я обратила все в шутку, отчаянно скучая по тем мгновениям, когда мы с Калебом много смеялись и все было свежо и в новинку. Я забрала нож у Калеба, выставила его вперед на манер меча и встала в позу, будто защищаясь. Он обошел меня, обнял за талию и, чмокнув в шею, обезоружил, выхватив из пальцев нож. Потом развернул меня к себе и улыбнулся.

— Ловкач, — проворчала я.

— Практика — наше все, — еще шире улыбнулся Калеб. Повернулся и метнул нож в стену, как это делают в кино. Мы сто раз видели подобное в фильмах. Однако нож угодил в стену рукояткой, отрикошетил от нее и с глухим стуком шлепнулся на ковер.

Я захохотала — так это было нелепо. Я смеялась, желая заполнить смехом молчание, которое углубляло растущую между нами пропасть.

* * *

В том месте на стене, куда попал нож, откололась краска, и мой взгляд скользит туда сам собой. В комнате светло, и на стене хорошо видны зазубрины и царапины. Словно загипнотизированная, я встаю, обхожу кровать и подхожу к этому месту. Провожу пальцами по бороздкам в серой краске, не в силах отличить выемку, сделанную Калебом в тот день, от других. Похоже, после случившегося Калеб, сидя на постели, метал в стену нож, отрабатывая прием. Желая всадить его в стену острием. Загоревшись этой целью. «Практика — наше все», — сказал он.

Я вглядываюсь в лезвие канцелярского ножа. На его грани осталась серая краска. Должно быть, Калеб добился цели. Мне вдруг кажется, что это не моя, а его рука сжимает рукоятку ножа. Секунду я ощущаю слабый запах реки, и мои пальцы разжимаются. Нож падает. И Калеба снова нет.

Туристические ботинки

Рагнувшись за канцелярским ножом, я заметила под серым подзором кровати тень в форме стоп. Как будто кто-то стоял по другую сторону постели, наблюдая за мной. Подняв подзор, я нахожу этому объяснение: ботинки. Я вытаскиваю их из-под кровати на свет — коричневые и грязные. В резиновой рифленой подошве застряли камешки. Развязанные шнурки заскорузли от грязи и воды. Я отставляю ботинки в сторону, собираясь выбросить — видок у них, прямо скажем, неприглядный, — но, по словам Калеба, это хорошая походная обувь.

* * *

Когда в начале июня мы отправились в поход, я надела кроссовки. Свои беговые кроссовки. На какой только местности я их не проверила. Я бегала в них все тренировки: по холмам, в дождь и ветер, бывало даже и в снег.

Калеб заехал за мной утром в субботу, еще до рассвета. Мои все спали. Было ощущение, что весь мир принадлежит только нам. Калеб выгнул бровь на мою серо-фиолетовую сумку-рюкзак. И на мой выбор обувки. То есть кроссовки. У него был оценивающе-осуждающий взгляд, хотя днем раньше он всего-навсего спросил: «Пойдешь со мной завтра в поход?»

— Прости, что не успела прикупить камуфляжный костюм и туристическое снаряжение, — подколола его я. — Однако к походу я готова.

Мы отправились в путь в шесть утра и ехали к Делавэр-Уотер-Гэп пару часов. Большую часть дороги я дремала. Меня разбудил треск гравия под колесами автомобиля, когда мы свернули с главной дороги. Я прижималась головой к окну. Смотревший в лобовое стекло Калеб вскинул взгляд вверх.

— Приехали? — спросила я.

Мы свернули на дорогу со знаком в виде стрелочки, названием пешеходной тропы и значком в виде закусочного столика. Калеб медленно заехал на круглую, незаасфальтированную стоянку. Двое туристов выгружали из пикапа свое снаряжение. Калеб поставил машину на паркинг. Повернулся на сиденье, подхватил свои походные ботинки и переобулся, сняв кроссовки. Это был уже второй показатель того, что наш поход будет совсем не таким, каким мне представлялся. Первый показатель — выход из дома в шесть утра.

Я довольно быстро сообразила, что зря надела кроссовки. Было скользко от утренней росы и сыро от текущего рядом ручья. Я не сходила с грязной тропки, ощущая, как натираю на пятках мозоли. А ведь я бегала в кроссовках и по проселочным дорогам, и вверх-вниз по холмам. Разница заключалась в том, что сейчас мне приходилось двигаться с другой скоростью. В какой-то момент я не выдержала, скинула на землю рюкзак и громко фыркнула.

— Идем. — Калеб даже не улыбнулся.

— Может, мне бросить рюкзак здесь и дальше просто бежать?

Калеб глянул на часы и снова посмотрел на тропинку. Пока я поправляла носки, он нетерпеливо постукивал пяткой по камню.

— Делай что угодно, только не тащись как черепаха, — пробормотал он.

Я нарочно огрела его рюкзаком, закидывая тот себе на плечи, и Калеб, смягчившись, усмехнулся. Я не сводила взгляда с его двигающихся ног, пытаясь идти с ним шаг в шаг, дышать ему в унисон. Всего несколько минут спустя я добилась полного синхрона с Калебом и чувствовала нашу близость несмотря на то, что он шел молча и не смотрел на меня.

Постепенно он ускорил шаг, и наш путь пошел вверх. Я выпала из синхрона с ним, костеря про себя и неподходящую для походов подошву своих кроссовок, и не ждущего меня Калеба. Затем он внезапно остановился, и я чуть не влепилась ему в спину. Калеб застыл перед расчищенным участком земли, огороженном валунами. Мы поднялись на вершину горы. Дальше шел обрыв. А под нами бесконечной зеленью и синевой тянулись равнина и река.

— Ого! — поразилась я.

Калеб слегка приоткрыл губы, и на его лице появилось уже знакомое мне отстраненное выражение. От его красоты у меня перехватило дыхание. Он не глядя взял меня за руку и сплел мои пальцы со своими. Наши ладони после тяжелого подъема казались обжигающе горячими на холодном ветру, гуляющем по открытому пространству.

Калеб не стал ничего фотографировать. И я тоже. Фотоаппарат не передаст такую красоту. Пытаясь поймать ее в кадр, заключить в плоскую проекцию, мы бы разрушили чудесное мгновение. Мы сели на валун.

— Это не конец похода, — заметил Калеб, посмотрев на меня.

Я потерла лицо. Подумала о проделанном нами долгом пути и о том, что нам еще придется возвращаться.

— Ты был прав, — признала я. — Насчет кроссовок.

Калеб притянул меня к себе и прижал крепко-крепко. И не было больше никого и ничего. Только мы, деревья и небо.

— Это стоит того. Поверь мне.

В этот раз тропка, извиваясь, вела вниз по горе, в лес. Под ногами снова были грязь и корни. В отдалении чирикали птицы и стрекотали насекомые. К их тихому гомону примешивался какой-то шелестящий звук.

Калеб целенаправленно шел к чему-то, и слабый гул постепенно перерастал в рев. В конце концов мы достигли полянки. Та уступала место широкой реке, струящейся между огромными плоскими валунами, и ниспадающему в стороне от нее водопаду. Все вокруг окутывал подымавшийся от воды пар. На другой стороне реки группа людей обедала, несколько человек купались. Чуть дальше сквозь деревья виднелись палатки походного лагеря. Калеб уселся на камне возле воды и принялся палкой выковыривать застрявший в подошве ботинка камешек.

— Это конец, — произнес он.

— Похода?

— Да, — ухмыльнулся Калеб. — И Нью-Джерси.

— Ух ты! — Я приложила ладонь козырьком ко лбу, сделав вид, будто внимательно обозреваю иноземную территорию. — Так это и есть легендарная Пенсильвания? Наслышана о ней.

Калеб рассмеялся и сковырнул в воду с подошвы большой кусок грязи. После этого он молча наблюдал за семьей по другую сторону реки — родителями и их детьми. Остальные мужчины и женщины, видимо, были их родственниками. Несколько человек плавали поодиночке у водопада. Тосковал ли в эту минуту Калеб по тому, чего ему так не хватало в жизни, — по полной семье? Или просто проголодался и с жадностью смотрел на их еду?

— Нам нужно было устроить пикник, — заметила я.

Калеб вздрогнул, словно позабыв о том, что я рядом. Звук воды гипнотизировал, заглушая раздающиеся поблизости голоса.

— Да? И кто бы тащил сюда еду? — Калеб покачал головой и достал фотоаппарат. — Иди сюда, — позвал он, развязывая шнурки на ботинках.

Я тоже сняла кроссовки, порадовавшись тому, что беговой сезон подошел к концу. Ступни изрядно пострадали от похода, и тренер бы разошелся не на шутку, если бы на тренировке я начала жаловаться на мозоли. Калеб потянул меня за собой в реку. От холодной воды у меня перехватило дыхание, но он продолжал идти вперед, пока я не заупрямилась. Вода была выше коленей и намочила края наших шорт. Мы стояли на отмели, ощущая босыми ступнями песок и камни.

— Мы больше не в Нью-Джерси. Но и не в Пенсильвании, — сказал Калеб.

— Мы нигде, — отозвалась я.

Обнаженные ноги немели в холодном потоке, и я запрыгнула на спину Калеба, чтобы он вынес меня на берег. Мои ступни коснулись воды, когда он притворился, что роняет меня, и я громко захохотала.

Вернувшись на берег, мы попытались сфотографироваться вместе на фоне водопада. Однако наши лица в кадре заслоняли его. Один из купальщиков выходил из воды и предложил нас сфотографировать.

— Похоже, вам не помешает чья-нибудь помощь, — заметил он.

Калеб передал ему фотоаппарат, и мужчина, прежде чем взять его, стряхнул с рук воду. Он не вел отсчет и не просил нас приготовиться, — а просто нажал на пуск и вернул Калебу камеру. На снимке я морщусь из-за подмерзших ног, а Калеб выглядит отвлеченным и смотрит куда-то в сторону. Мы не улыбаемся, но тем не менее есть в этом фото какая-то особенная красота. Может, дело в водопаде. Может в том, что мы вышли естественными. А может, в нашем окружении: в поднимающемся от воды паре, запечатленных на заднем плане людях, набирающих воду ладонями, застывших аркой каплях, замершем с приподнятой рукой малыше.

* * *

Калеб был прав: это того стоило. Потому что на обратном пути он остановился у аптеки, усадил меня на заднее сиденье и, держа мою обнаженную ногу в своей ладони, заклеил мозоли пластырями. И потому что, высадив меня у дома — потную, грязную и изможденную, сказал:

— Спасибо за сегодняшний день, Джесса.

Тогда был последний раз, когда он меня за что-то благодарил. И поблагодарил он меня от души.

Я кидаю туристические ботинки в пустую коробку, и их стук эхом отзывается в комнате. Мне вспоминается фотография с водопадом — наше последнее совместное фото на этой стене. Начало конца. Что еще я найду? Я возвращаюсь к письменному столу.

Корешки билетов с бейсбольной игры

Опустошив средний ящик, я перехожу к последнему. В верхнем ящике, как и ожидалось, полный беспорядок. Здесь и калькулятор, и стопка бумаг, и корешки билетов, и чеки. Все свалено в кучу. Разбирать этот хаос сверху вниз все равно что двигаться назад во времени. Вот только кое-что выбивается из общего бардака. Лежащий сверху чек годичной давности прикрывает билеты с концерта, проходившего прошлой весной. Я осторожно перебираю бумаги, не нарушая их последовательности.

Почти в самом низу — судя по времени, совсем не там, где они должны были быть, — нахожу корешки от двух билетов на игру «Янкис». Секрет, который я до сих пор храню от родителей. В это время я не должна была находиться в Нью-Йорке. Я вообще не должна была покидать пределы школы.

* * *

Конец апреля. Макс, Хейли и Софи. Парень по имени Стэн — приятель Макса, живущий в Нью-Йорке. Провалившееся свидание Хейли с Крэйгом Киганом. Все мы, переполненные энергией, на вокзале — прогуливаем школу.

Макс раздобыл места на трибуне через своего приятеля Стэна. Мы отдали по двенадцать баксов за билет. В тот солнечный апрельский день поездка на игру была как никогда кстати — все выпускники прогуливали школу, так что половина учеников в любом случае на уроках отсутствовала. Джулиан уехал осматриваться в кампусе Пенсильванского университета. Родители отвезли его и остались там на день. Я школу никогда раньше не прогуливала, и это добавляло адреналина.

Мы доехали до города на поезде, пересели на метро и на нем добрались до Бронкса[3]. Держась в переполненном вагоне за поручни над головой, хватаясь друг за дружку. Поднялись по длиннющим переходам стадиона наверх и вышли к залитой солнцем арене — зелено-коричневому полю, на котором игроки казались миниатюрными фигурками.

Об игре я мало что помню. Но запомнила хот-доги, крендельки, мороженое. То, как высоко мы сидели на трибунах. Почти неразличимых игроков. Три часа смеха с Калебом и Хейли. Взгляд Хейли, говорящий: «С Крэйгом? Никогда!» Большую часть времени Крэйг приставал к Стэну с вопросами, какие еще билеты тот может достать. Похоже, игру смотрел только Макс. Мы же просто радовались жизни.

На обратном пути нас захватил людской поток, излившийся по лестницам стадиона на улицу и унесшийся к метро. Мы с Калебом подсчитали, во сколько обойдутся четыре поездки на метро, и взяли на эту сумму карту, не сообразив, что часть денег ушла и за саму карту. Мы поняли это только когда Калеб пересек турникет, протянул ее мне, и она не сработала. Я осталась по другую сторону турникета, а за мной — огромная толкающаяся масса людей.

— Тебе нужно добавить деньги на карту, — объяснил отпихнувший меня мужчина.

Я повернулась. Турникеты и платежные автоматы окружали толпы людей. Мои друзья на платформе уже бежали к прибывающему поезду, подгоняемые всеобщим хаосом. Мы были живой цепочкой, соединенной руками и скользящей через толчею. И я выпала из нее. Я с тоскливой безнадежностью шагнула в сторону. У меня не было наличных, чтобы положить их на карту. Поперек горла встал ком. «Все это было ошибкой. Ошибкой», — думала я.

Мне придется использовать кредитку, выстоять бесконечную очередь к одному-единственному автомату, который их принимает, пропустить несколько поездов и надеяться на то, что друзья подождут меня на Пенсильванском вокзале, а не поедут без меня в Нью-Джерси. Я глубоко вздохнула, осознав: возможно, мне предстоит весь путь до дома проделать в одиночку. Меня захлестнули злость и обида.

Это Макс протолкался ко мне сквозь толпу. Это он окликнул меня и сунул стоявшей за мной женщине пятидолларовую купюру, умоляя позволить мне пройти через турникет по ее карте. Она не улыбнулась, но деньги взяла и приложила карту к валидатору. Макс схватил меня за руку и протащил через турникет. Мы неслись к платформе, не расцепляя рук и огибая скопления людей. Я была уверена — мы успеем. Мы выиграем этот забег. Но когда мы добежали до платформы, она уже была пуста. Вдали затихал гул поезда. Все уехали. Мои звонки Калебу и Хейли сразу перенаправлялись на голосовую почту — наверное, между станциями отсутствовала мобильная связь. Я села на скамейку у стены, закрыла глаза, откинула назад голову и прерывисто вздохнула.

Макс уселся рядом, скованно обнял меня одной рукой и положил мою голову себе на плечо.

— Мы встретимся с ними на Пенсильванском вокзале, — успокоил меня он.

— Я думала, мы успеем, — объяснила я в надежде, что он поймет. Я испытывала не огорчение или грусть, а скорее разочарование, крушение вспыхнувшей было надежды.

За один короткий день я ощутила все прелести свободы взрослого человека: окрыляющее чувство независимости и убийственное чувство одиночества. Большой-преболыпой мир жил своей жизнью. Мои друзья не стали дожидаться меня в сутолоке шумного города.

— Ну хоть игра вышла на славу, — заметил Макс.

— Поверю тебе на слово, — отозвалась я. — Она как-то умудрилась пройти мимо меня.

Его плечи затряслись от смеха.

— Ты ее совсем не смотрела?

— Не-а, — тоже засмеялась я.

— Во прикол. Не видела даже двойной аут возле третьей базы в конце?

Я подняла на него взгляд.

— Не видела. Страшно признаваться тебе в этом, но меня уже тошнит от бейсбола. — Благодаря Джулиану меня всю жизнь окружает бейсбольная болтовня: накануне игр все говорят о подготовке к ним, а после — бесконечно трындят о том, как они прошли. Джулиан — питчер, поэтому обсуждаются не только результаты игры, но и варианты действий, стратегия. Но сущий кошмар, если игра заканчивается поражением. Тогда мне приходится выслушивать перечень совершенных ошибок, намерений и нескончаемых «если бы». На сегодняшнюю игру я поехала только из-за Калеба и Хейли. Хотелось иметь возможность щегольнуть: «Я прогуляла школу и скатала на поезде в город посмотреть игру».

— Я думал, тебе нравится бейсбол. Ну, то есть я видел тебя на сотне игр.

Это правда. Мы были до мозга костей бейсбольной семьей. Но я ходила на игры не из любви к ним, а «по умолчанию». Джулиан — великолепный игрок. Папа с мамой — великолепные родители игрока. Мама взяла под свое материнское крылышко всю команду, папа готовил на все командные посиделки, и оба многие годы развозили брата на всякие турниры, игры и в клиники. И я везде их сопровождала. Для меня тоже всегда находилась роль: я считала очки, вела статистику, готовила гамбургеры и служила навигатором. Однако это был мир Джулиана, и я просто являлась его частью.

— Ага. И я их пересмотрела. Мне кажется, что я уже видела в бейсболе все что только можно.

Макс открыл рот в притворном шоке.

— Джессамин Уитворт, ты сильно заблуждаешься. Бейсбол полон безграничных возможностей и безграничного количества результатов. Безграничных вариаций в каждой игре. Это невероятно захватывающе.

Его безудержный энтузиазм вызвал у меня смех. Однако пока мы ждали следующего поезда, Макс пересказывал мне ход игры, и воображение живо рисовало мне подробности. Возможно, я бы действительно наслаждалась ее просмотром. Я не заметила, как мы сели на поезд, а потом пересели на другой. Как Макс непринужденно вел меня за руку сквозь толпу, а я наклонялась к нему в вагоне, чтобы слышать его голос в людском гаме. Я не слышала звонка и заметила, что пропустила его, только увидев на Пенсильванском вокзале таращившихся в мобильные и собравшихся в кучку Калеба, Хейли, Стэна и Крэйга.

Калеб наградил Макса выразительным взглядом. Макс ответил ему таким же и коротко качнул головой. Я не слышала слов Калеба, но слышала ответ Макса:

— Ты бросил ее там.

* * *

Сейчас я кожей ощущаю эти слова. Даже сильнее, чем раньше. Под билетами лежит поздравительная открытка по поводу дня рождения. Странно. Я подарила ее Калебу летом, спустя несколько месяцев после поездки в город на игру. Часть вещей в ящике разложена не по порядку. Можно подумать, что все в нем свалено в кучу, но это не просто хаос, а организованный хаос. Я не сразу поняла: в беспорядке Калеба есть определенная система. И если он не искал что-то лихорадочно, переворачивая в ящике вещи, то совершенно очевидно: я — не первый человек в этой комнате.

Тиканье часов в тишине кажется оглушительным. Все меняется. Под закрытую дверь за моей спиной падает тень, но уже через миг исчезает, и я не уверена, не привиделась ли она мне. Я снова оглядываюсь и, задержав дыхание, напряженно всматриваюсь в тьму под синей дверью. Мне чудится, что я здесь не одна.

Полдень воскресенья

Я стою, уставившись на закрытую дверь, слушая тикающие на стене часы. Уже полдень, я проголодалась, и с голодухи мне мерещится невесть что. То, чего нет. Комната всегда была забита едой. Словно быстрый перекус не стоил титанических усилий в виде спуска на первый этаж. Осмотрев полки, я вижу пакетик с арахисом — наверное, оставшийся с бейсбольной игры — и почти пустую коробку хлопьев. И то и другое идет в мусорку под столом.

За стопкой книг нахожу заначку Калеба: набор из мини-коробочек с разными видами хлопьев. Он опорожнял такую коробочку в один присест. Их осталось три из восьми. Пальцы дрожат. Возможно, от голода. Я выбираю свои любимые хлопья «Попе». Обычно Калеб хранил их для меня, хотя и сам любил их больше всего. «Попе» всегда доставались мне, и мое сердце разбивается, когда я вижу коробочку с ними. Эти хлопья по-прежнему ждут меня. Я открываю коробочку, переворачиваю ее и высыпаю хлопья в рот. Они покрыты медовым сиропом, и их хочется есть и есть бесконечно. Я вижу донышко коробки. Этих хлопьев никогда не бывает достаточно. Никогда они не остаются несъеденными.

Калеб любил приносить еду с собой в экзаменационные дни. Говорил, она нужна ему для мозга, для концентрации внимания. И ему это сходило с рук. Он каким-то образом убедил учителей, что его оценка зависит от того, будет ли при нем пакетик с чипсами.

Единственным местом, куда его не пускали с едой, была библиотека, поэтому тут ему приходилось особенно изощряться.

В щели под дверью темно, снизу не доносится никаких шагов. Я приоткрываю дверь и вздрагиваю от ее скрипа. В комнату просачивается теплый воздух. Держась ладонями за стены, как Калеб, спускаюсь по ступенькам вниз. Останавливаюсь у закрытой двери на втором этаже. Прижимаюсь к ней ухом, но ничего не слышу. Я тихонько стучу в дверь.

— Мия?

Ответа нет. Я опускаю ладонь на дверную ручку и слегка поворачиваю ее — посмотреть, заперта ли дверь, можно ли ее при желании открыть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. Фрагменты
Из серии: Trendbooks thriller

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фрагменты прошлого предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака.

2

Баррэ — прием игры на гитаре, при котором указательный палец левой руки одновременно прижимает несколько струн.

3

Бронкс — район Нью-Йорка.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я