3
Глава
Сегодня то самое воскресенье, которое я провожу в родительском доме. Воскресенье, которое я всегда жду с особым трепетом. Будь моя воля, я бы пересекала залив Аппер-бей каждые выходные, но я не единственный ребенок в семье, и мне приходится считаться с установленными правилами: строго соблюдать очередность, чтобы не встречаться, не видеться, не общаться.
В детстве мы с Винсентом, моим старшим и единственным братом, были неразлейвода. В те безоблачные дни не было и намека на то, что жизнь разведет нас по разным берегам. Нет, мы не враги и теперь, но уже и не друзья. Хотелось бы сказать, что меня устраивает такое положение дел, но это не так.
И сейчас, спускаясь по лестнице со второго этажа, я, как и всегда, с ностальгией рассматриваю наши старые снимки, которыми раньше была увешана вся стена. Но вот уже почти два года как нас с братом начинают уверенно вытеснять его дети. Племянники, которых я никогда не видела и не держала на руках, но которые всегда живут в моем сердце.
— Джени, ты спускаешься? — доносится изкухни голос мамы.
— Да, уже иду, — отвечаю я, и моя улыбка становится шире.
Как обычно, блюдом дня выбрано что-то из моих предпочтений. Сегодня это тыквенный суп-пюре с креветками и кукурузная запеканка. Отец, как и всегда, сидит во главе стола и, невзирая на мамино традиционное ворчание, активно работает ложкой.
— Суп изумительный! — закатывая от удовольствия глаза, сообщает он мне.
— Ой, хватит подлизываться! Что бы я ни приготовила, все тебе изумительно и прекрасно. Мог бы уже что-нибудь новенькое придумать.
— Например? — охотно включается в эту игру отец, радостно подмигивая мне.
Я отодвигаю массивный деревянный стул и сажусь на свое место по правую сторону от отца через один стул: стул, который в прежние, лучшие, времена всегда занимал Винсент.
Интересно, он до сих пор сидит на нем или в «его дни» здесь все уже происходит по совсем другому сценарию?
— Например, прекращай паясничать, а лучше открой нам с Джени вина.
— Как скажешь, только, когда я нахваливаю твою еду, я всегда говорю правду и ничего, кроме правды! — парирует отец, едва касаясь маминой щеки своими вытянутыми губами.
Наблюдая за ними, за чувствами, которые они смогли сохранить, несмотря ни на что, я испытываю странный укол ревности. Я точно знаю, что в моей жизни этого уже никогда не будет. Да я уже и не уверена, что когда-либо было. Такая любовь случается в жизни только однажды и только тогда, когда ты ее оказываешься достоин. Так что у меня совершенно точно нет шансов. Ни единого.
— Как у тебя дела? Что нового? — традиционно интересуется мама, усаживаясь на свое место — по левую сторону от отца.
О том, чем именно ее дочь зарабатывает на жизнь, мама узнала год назад, когда в прессу просочилась информация, что в раскрытии дела о смерти беременной женщины, Сяомин Цинь, немалую роль сыграла жрица мира мертвых — медиум Джена. Разумеется, к этой шикарной статье прилагалось и мое фото. Снимок был нечетким, но я уверена, что, глядя на него, мама могла даже посчитать количество морщинок в уголках моих глаз.
Она позвонила мне в тот же день и, впервые за долгое время назвав полным именем — Дженифер Марсела Рид, — начала отчитывать так, словно я получила двойку по математике.
— Все по-прежнему, — уклончиво отвечаю я, опуская взгляд.
Каждый раз, задавая этот вопрос, она, я уверена, надеется услышать, что ее дочь завязала с глупостями и перестала строить из себя медиума, повелевающего загробным миром. Но мне нечем ее порадовать. Не сегодня.
Внезапно возникшую паузу заполняет радостный голос отца:
— Я выбрал белое полусухое. Угадал?
— Отличный выбор, папа.
— Винс с Лией решили на рождественские каникулы поехать с мальчиками в круиз по Карибскому морю. Там вроде какая-то развлекательная программа для детей подготовлена.
— Не рановато ли? Мальчишкам же еще двух лет даже нет.
— Ну, во-первых, пятнадцатого ноября им уже будет два, ну а во-вторых, — мама делает драматическую паузу, многозначительно переглядываясь с отцом, точно ища в нем поддержку, но он, не обращая на нее внимания, молча разливает вино по бокалам. — В общем, похоже, Лия беременна.
— Что значит похоже? Она беременна или нет?
— Мама думает, что это так, но нам они пока ничего не сообщили, — объясняет отец, бросая на маму косой взгляд.
— Я в этом почти уверена. Ты же знаешь, в таких вещах я не ошибаюсь.
— Ключевое слово «почти», — отвечаю я, подмигивая отцу.
— Что ты сказала? — спрашивает мама, хмурясь. — Ты мне не веришь?
— Конечно, верю! Думаю, это круто! — отвечаю я, испытывая странные чувства.
До этого момента я была уверена, что мы с Винсентом сможем преодолеть эту пропасть, разделившую нас пять лет назад. Но нет. Если мама окажется права, то пропасть эта ширится и растет у меня на глазах, а я только сижу и молча радуюсь за него. Радуюсь тому, что хотя бы у одного из нас все в жизни сложилось так, как мечталось в детстве.
— Давайте выпьем за эту новость! — предлагает папа, поднимая свой бокал.
— Отличная новость, — шепчу я, делая большой глоток.
* * *
После обеда мы с мамой выходим во внутренний двор. В воздухе пахнет осенней прохладой, но стоит оказаться на солнце, как голову тут же начинает припекать.
Мы ложимся на шезлонги прямо в одежде. В это время года родители редко окунаются в воду, зато мы с Винсентом любили устраивать вечеринки у бассейна вплоть до ноября. Давно это было.
— Как дела у Джесс? Что нового в театральном мире? — задает тон беседе мама, предупредительно покрывая лицо и зону декольте тонким слоем крема от загара.
— Вроде все по-старому, хотя не знаю, может быть, за неделю что-то изменилось. Мы с ней вчера не виделись.
— Что-то случилось? Неужели снова со Скоттом?
— Не в этот раз.
— Ну и хорошо. Он дома сейчас или в клинике?
— На прошлой неделе был дома, и Джесс говорила, что он работает над каким-то новым проектом. Так что будем надеяться…
— Ладно она себя этими сказками кормит, но ты-то куда? — в своей привычной манере перебивает меня мама. — Поговорила бы ты с ней, что ли.
— И что мне ей сказать?
— А то ты не знаешь? Ее мать всю жизнь спасала этого алкаша-неудачника, а теперь и она по ее стопам идет. Джесс ведь такая красивая, такая талантливая. Ну неужели на Бродвее нет ни одного приличного актера, режиссера — кто там еще бывает?
— Не знаю, но, как увижу Джесс, обязательно постараюсь передать ей все слово в слово.
— Не паясничай. Ты ведь поняла, что я имела в виду. — Мама настороженно хмурит брови.
— Да, думаю, суть я уловила, — широко улыбаясь, отвечаю я, закрывая глаза.
— Я недавно Ника встретила. Мы тут в Квинс ездили, у отца дела были, ну а я…
— Ну а ты решила повидаться со своей старой подругой Викторией и по случайному совпадению мамой Ника, — помогаю ей закончить предложение я.
— Он все так же хорош, как и прежде, и, между прочим, до сих пор не женат и ни с кем не встречается, — продолжает мама. — Спрашивал про тебя.
— Рада, что у тебя выдалась возможность повидаться с Викторией. Она хорошая женщина.
— Ты меня вообще слышала?
— Конечно.
Раздается скрип соседнего шезлонга, и в следующий миг я ощущаю на себе чей-то пристальный тяжелый взгляд. Чей-то? Разумеется, мамин. Ее главная беда — она совершенно не знает меры. Ни в чем. И если это расточительство уместно в быту, то в отношениях совсем нелишне уважать чужие личные границы.
— Может быть, вам стоит снова встретиться: сходить в кино, поужинать? Я уверена, он все еще любит тебя.
— Круто. Но мне этого совсем не хочется.
— Дочка, ну почему ты так упряма! Жизнь продолжается, зачем ты себя хоронишь?
— Не волнуйся, живой я в гроб не лягу.
— Даже в шутку не смей так говорить!
— А я не шучу. Я сама со всем этим разберусь.
— Да? И когда это наконец случится? Ты уже столько лет топчешься на месте, и я не знаю, как вытащить тебя из этого состояния. Ты же не хочешь ничего слышать!
Бессмысленно и дальше пытаться наслаждаться солнечными лучами, когда над тобой нависла такая грозовая туча.
Тяжело вздыхая, я открываю глаза, усаживаясь на шезлонге. Мама внимательно смотрит на меня, вероятно, ожидая получить ответ. Ответ.
А какой у нее был вопрос? Ах да, когда это наконец случится?
— Даже не знаю, что тебе сказать. Полагаю, в книжках по психологии, которыми заставлены почти все свободные полочки в библиотеке, ты уже отыскала хотя бы один верный ответ.
— И не один! Но беда в том, что ничто не подходит. Все через это проходят…
— Нет, мам, ВСЕ через это не проходят! Это не какая-то Триумфальная арка, пройти через которую большая честь для каждой девушки. Нет, черт возьми, это не оно! И да, я не одна соприкоснулась с этой мерзостью, но это не значит, что я должна проживать это так же, как и другие. Нет!
— Джен, уже почти пять лет прошло, чего ты ждешь?
— Жду…
В детстве у нас с мамой было правило: всегда говорить правду. Все началось, когда мне было пять или шесть лет, тогда мы на один час в неделю переставали быть мамой и дочкой, превращаясь в лучших подруг, у которых нет секретов. В этот «час откровений» мы должны были рассказать друг другу обо всем, не опасаясь нарваться на выговор или даже наказания, если проступок того заслуживал. Со временем этот час превратился в два, три, целый день откровений. И к тому моменту, как я поступила в колледж, это правило внезапно оказалось ненужным. У нас с мамой больше не было секретов. Мы говорили друг другу обо всем, что происходило в жизни, не дожидаясь какого-то определенного часа. Случилось — сказала, узнала — передала, испытала — поделилась. Она была первой, кому я позвонила в тот день. Она была единственной, кого я хотела услышать.
–…жду, когда у Джесс будет премьера мюзикла и мы все вместе выберемся на Бродвей, — с заминкой отвечаю я, меняя тему.
— Хорошее начало, — хмыкает мама. — А как насчет того, чтобы сходить в «Джуниорс»?
— Всегда рада, но ты же знаешь, что в выходные там толпа народу. Вот если ты приедешь ко мне среди недели…
— А когда ты там бываешь?
— Обычно по вечерам пятницы, балую себя кусочком чизкейка за трудовые будни.
— Надо будет попробовать, — задумчиво тянет мама, поджимая губы в странной улыбке.
