Власть коммуникации
Мануэль Кастельс, 2013

Книга одного из крупнейших социологов современности Мануэля Кастельса, известного российскому читателю по опубликованным ранее произведениям, представляет собой поистине энциклопедию «работы» власти в современном пронизанном медиа мире. Автор дает практически исчерпывающее представление как о современном политическом процессе, существующем только через посредство медиа, так и об используемых последними способах привлечения общественного внимания (самого дорогого ресурса сегодня!), среди которых одним из наиболее популярных оказывается скандал. М. Кастельс отталкивается от последних достижений нейронауки в изучении эмоционального интеллекта, позволяющих успешно использовать техники так называемой каскадной активации, фрейминга, прайминга и других методов воздействия на зрителя/читателя/слушателя. Для подтверждения своих идей он использует как американские реалии, так и политические процессы в разных странах мира. Особый интерес представляет заключительная глава, посвященная первой президентской избирательной кампании Барака Обамы, успех которой в решающей степени был обусловлен прорывным решением его избирательного штаба об активнейшем использовании социальных медиа. Несмотря на сугубо академический характер (только библиография занимает 48 страниц), множество диаграмм и таблиц, что делает книгу незаменимым подспорьем в профессиональной практике политологов, прекрасным компендиумом и «точкой роста» для студентов, она представляет значительный интерес и для широкой читательской аудитории, поскольку написана увлекательно и прекрасным языком. Третье издание.

Оглавление

Из серии: Переводные учебники ВШЭ

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Власть коммуникации предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Памяти Никоса Паулантцаса, моего брата, теоретика власти

Manuel Castells

Communication Power

Перевод с английского

Н.М. ТЫЛЕВИЧ,

А.А. АРХИПОВОЙ

под научной редакцией А.И. ЧЕРНЫХ

Подготовлено в рамках проекта ВШЭ по изданию переводов учебной литературы

Communication Power, Second Edition was originally published in English in 2013. This translation is published by arrangement with Oxford University Press. National Research University Higher School of Economics is responsible for this translation from the original work and Oxford University Press shall have no liability for any errors, omissions or inaccuracies or ambiguities in such translation or for any losses caused by reliance thereon.

© Manuel Castells 2013

© Перевод на русский язык. Издательский дом Высшей школы экономики, 2016; 2017; 2020

Цифровые сети коммуникаций и культура автономии. Предисловие к изданию 2013 г

Центральная идея книги состоит в демонстрации того, что властные отношения, лежащие в основе общественных институтов, формируются в сознании людей преимущественно в ходе процессов коммуникации. Влияние на умы, формирование сознания — более глубокая и устойчивая форма доминирования, нежели власть над телом посредством устрашения или насилия. Коммуникативные практики включают межличностную коммуникацию и опосредованную коммуникацию. На социетальном уровне именно опосредованная коммуникация создает символическую среду, в которой люди воспринимают, обрабатывают и посылают сигналы, формирующие смыслы их жизни. Динамика и эффекты опосредованной коммуникации определяются культурой, социальной организацией и технологиями конкретных коммуникационных систем. С наступлением эпохи цифровых коммуникаций трансформация коммуникации и последовавшие за этим изменения в организации и культуре глубоко повлияли на способ функционирования властных отношений.

Трансформация коммуникации в цифровую эпоху

Важнейшая трансформация в коммуникационной сфере за последние годы — это сдвиг от массовой коммуникации к массовой самокоммуникации, понимаемой как процесс интерактивной коммуникации, потенциально доступной для массовой аудитории, но в рамках которой производство сообщений осуществляется пользователем самостоятельно, как и обратный возврат сообщений, а восприятие и реструктурирование контента, полученного из электронных коммуникационных сетей, — произвольно. С организационной точки зрения рост однонаправленной массовой коммуникации, наиболее типичным представителем которой являются традиционные телевизионные сети, обусловлен возникновением крупнейших медийных бизнес-конгломератов. В отличие от нее массовая самокоммуникация, ставшая возможной благодаря Интернету и мобильным сетям коммуникации, изначально возникла на основе децентрализованных коммуникационных сетей. Однако по мере того как Интернет расширял свою «территорию», чтобы в итоге стать основным коммуникационным медиумом цифровой эпохи, крупные корпорации осваивали и подчиняли себе интернет-бизнес, а глобальные телекоммуникацонные компании создавали мобильные платформы коммуникации. Как показано в этой книге, ключевая организационная форма коммуникации в цифровую эпоху представлена глобальными мультимедийными бизнес-сетями, где в рамках одного и того же конгломерата сочетаются различные формы коммуникации, а конкуренция в бизнес-среде, все более превращающейся в олигополию, возрастает. Кроме того, горизонтальные сети коммуникации и традиционные формы однонаправленной массовой коммуникации (телевидение, радио, печатная пресса) все более совмещаются друг с другом, образуя гибридную коммуникационную систему, использующую гибкие цифровые технологии для того, чтобы перейти от унифицированного шаблона «гипертекста» к диверсифицированному, индивидуализированному «моему тексту» (мой гипертекст, мой прайм-тайм, произвольно отобранное мною сочетание образов и слов). Таким образом, даже если вселенная Интернета и находится под влиянием крупных бизнес-конгломератов и до известной степени регулируется правительствами, она фактически остается совершенно особым типом коммуникации, для которого характерна значительная автономия коммуницирующих субъектов в отношении владельцев и регуляторов коммуникационной инфраструктуры. Это возможно потому, что цифровые сетевые технологии позволяют индивидам и организациям генерировать собственные сообщения и контент и распространять их в киберпространстве, в значительной степени избегая контроля корпораций и бюрократических структур. Не без трудностей и не без цензуры, но при значительно большей степени свободы по сравнению с той, когда сообщения подвергаются контролю издателями-коммерсантами и правительственными цензорами. Конечно, интернет-корпорации занимаются коммерческой продажей коммуникации без ограничений, и они часто присоединяются к защитникам свободы в Интернете в их борьбе с усилиями правительств наложить ограничения на интернет-сети. Они также отражают атаки на сетевую нейтральность, периодически осуществляемые агентами — посредниками компаний-операторов [связи]. Все дело в том, что, чем активнее интернет-трафик, тем выше прибыли интернет-провайдеров, кровно заинтересованных в наращивании пользования Интернетом, стараясь при этом выбирать способы максимизировать свою прибыль. Кроме того, поскольку барьеры входа в интернет-индустрии значительно ниже, чем в индустрии традиционных коммуникаций, небольшая группа технически грамотных молодых людей, у которых есть пара хороших идей и весьма небольшой капитал, могут создавать компании, которые бросают вызов ограничениям, накладываемым на свободную коммуникацию бизнесом олигополий. Это вновь и вновь доказывает экспансия и трансформации интернет-компаний, прежде всего расцвет социальных сетей, созданных Friendster, Facebook, YouTube, Twitter и множеством других, которые начиная с 2002 г. преобразовали социально-организационный ландшафт горизонтальных сетей коммуникации во всем мире. В 2013 г. число интернет-пользователей достигло 2,8 млрд, а число абонентов беспроводных коммуникационных устройств — 6,4 млрд; горизонтальные цифровые коммуникационные сети превратились в становой хребет наших жизней, воплотившись в новой социальной структуре, которую я несколько лет тому назад определил как сетевое общество. Конечно, корпорации постоянно стремятся превратить пространства свободы в сады, обнесенные высокой стеной, и брать плату за вход. А правительства с большим недоверием относятся к свободной коммуникации в Интернете, потому что их авторитет на протяжении всей истории человечества всегда основывался на контроле над информацией и коммуникацией.

Тем не менее миллионы «интернавтов» по всему миру развернули решительную борьбу, сопротивляясь утрате своего свободного коммуникационного пространства, и до сих пор они вполне преуспевали в борьбе за право на самовыражение, иногда с помощью системы правосудия, а нередко благодаря поддержке культуры свободы, которая является источником интернет-бизнеса. Для большинства представителей нового поколения защита свободного доступа к интернет-сетям стала приоритетной по сравнению с любой другой потребностью, поскольку свободная коммуникация — это необходимое условие для важнейших практик и переживаний, от музыки до политики, от предпринимательства до эмоционального общения. Вот почему борьба за свободу в Интернете — никогда не заканчивающийся процесс, поскольку его технологические особенности и культура пользователей интернет-сетей делают довольно затруднительным для врагов свободы (обычно прикрывающимся лицемерными лозунгами о защите нравственности) подавить массовое сопротивление тех, кто полагает, что право на транслирование чего угодно, где угодно и кому угодно — наиболее очевидный признак свободного человеческого существования.

Последствия этих изменений невозможно переоценить. Свободная коммуникация — самая подрывная практика из всех возможных, поскольку она бросает вызов властным отношениям, укорененным в общественных институтах и организациях. Коммуникация сверху вниз под контролем бизнеса и правительств проходит через всю историю человечества. Каждая новая коммуникационная технология, например печатный станок, оспаривает авторитет власти, ведь семена бунта, таящиеся в душе тех, кто пребывает в оковах извечно несправедливых форм социальной организации, могут дать всходы только тогда, когда между отдельными людьми устанавливается связь, разрушающая барьеры индивидуального опыта, открывая дорогу социальной мобилизации и альтернативным проектам организации социума, — не обязательно навсегда, как предписывает нормативизм, поскольку история, вопреки идеологическим представлениям о прогрессе как неотвратимой судьбе человечества в процессе его эволюции, на деле не ведет в качестве заранее предопределенной цели к положительному результату. И все же, вне зависимости от содержания процесса социальных перемен, общество неумолимо движется вперед. Во всех сферах жизни официальным институтам бросают вызов те, кто чувствуют себя угнетенными, недооцененными, эксплуатируемыми, униженными и представленными в ложном свете. Их требования вступают в конфликт с принуждающей мощью институтов, а также с навязчивым влиянием доминирующего мировоззрения, которое легитимирует существующие формы властных отношений. Мир коммуникаций — это социальная сфера, в которой ценности и интересы конфликтующих акторов сталкиваются между собой, чтобы воспроизводить или подрывать социальный порядок или же приспосабливаться к новым формам, возникающим в результате взаимодействия старого и нового, прошлого с его застывшими формами власти и будущего с альтернативными проектами человеческого существования, выдвигаемыми теми, кто хочет изменить мир и готов за это сражаться. В отличие от делиберативной институциональной сферы, которая на системном уровне предубеждена в отношении существующих форм доминирования, коммуникационная сфера формируется с помощью множества исходных данных, поступающих из различных источников, в свою очередь, также взаимодействующих друг с другом. Чем обширнее и разнообразнее информация на входе и выше скорость взаимодействия и столкновения различных смыслов, тем в большей степени коммуникационная сфера оказывается драйвером социальных перемен. Вот почему политическая власть и социальный порядок основываются на эффективности контроля над процессом коммуникации, осуществляемым доминирующими акторами, будь то проповедь с кафедры, редакционная политика газеты или телевизионные программы. Чем значительнее медийные организации и чем сильнее в них организационная вертикаль, тем выше концентрация посылаемых ими сообщений и тем более точно определенным и подчиненным оказывается объект их воздействия. Очевидно, что именно таков мир массовой коммуникации. Это не значит, что получатели сообщений были и остаются пассивной аудиторией. На деле они обрабатывают эти сообщения в соответствии с собственными категориями и субъективными оценками, а потому они вовсе не обязательно приходят именно к тем выводам, на которые рассчитывали отправители сообщений. Однако единственно доступный им идеальный символический материал (образы, звуки, текст), с которым им приходится иметь дело на социетальном уровне, — это сообщения, производимые массмедиа под контролем их владельцев и государственных чиновников. Эта вертикальная форма коммуникации разрушается в мире, где преобладают горизонтальные сети мультимодальной коммуникации. Таким образом возникает множество сообщений и создаваемое акторами многообразие конструируемых ими смыслов, которые иногда приходят к согласию по поводу этих смыслов, а иногда спорят, но в любом случае эти акторы не зависят от стратегий создателей повестки дня, принимающих решения в системе массовой коммуникации. Взаимоотношения коммуникации и власти в этих обстоятельствах становятся куда более неопределенными, не скованными жесткими правилами — дух свободы выпущен из запечатанной бутылки медиа, и эта свобода оказывается доступной людям во всем мире.

Предсказывая недавнее прошлое

За годы, прошедшие со времени публикации этой книги в 2009 г. до настоящего момента, когда вы читаете этот текст, властные отношения во всем мире претерпели поистине драматические изменения под воздействием нового контекста — цифровых коммуникаций. Политические кампании по-прежнему зависят от медиаполитики, сконцентрированной в массмедиа, в особенности от политики скандалов как излюбленного приема политической войны. Правительства, пользуясь своими полномочиями регулятора, преуспели в сохранении СМИ в качестве своей пропагандистской машины в обмен на уступки медиабизнесу. Продолжается манипулирование информацией: правда о войне и мире, жизни и смерти по-прежнему утаивается от граждан. Политику создают и проводят деньги, которые идут главным образом на развертывание медиакампаний и проведение информационной политики, таргетирование избирателей (выделение целевой аудитории. — А. Ч.) с помощью изощренных методов, таких как построение базы данных, основанной на краже личной информации. Гражданам приходится формировать свою собственную позицию, продираясь сквозь лабиринт политических шоу и сфабрикованных образов, формирующих их представления.

Интернет никогда не был настоящим противоядием от этой внушающей предубеждения ангажированной коммуникационной системы, поскольку он вобрал в себя также и новые стратегии, освоенные политиками после изначально неверного восприятия этого медиума, который они на первых порах пытались использовать по аналогии с телевидением. В связи с этим стоит отметить, что президентская кампания Б. Обамы в 2008 г. стала поворотным пунктом в истории политических технологий. Поскольку для этой кампании решающим оказалось виртуозное использование Интернета, основанное на мобилизации широких масс избирателей, все последующие политические кампании в мире в целом стали активно использовать Интернет и беспроводную коммуникацию, правда, часто забывая при этом, что сила Интернета максимально возрастает только в случае автономных усилий широких масс, поддерживающих кампанию снизу. Как бы то ни было, Интернет превратился в столь же важный инструмент институциональной политики, что и телевидение. В определенном смысле его роль сейчас даже важнее, поскольку телевидение фокусируется главным образом на избирательных кампаниях и на важнейших событиях, привлекающих внимание медиа, таких как внутренние и международные кризисы, в то время как Интернет обеспечивает постоянный ежедневный контакт граждан с политикой. Не стоит думать, что Интернетом пользуются только социальные движения, а массмедиа — преимущественно доминирующие элиты. Мы живем в мире гибридной коммуникации, в котором различные режимы коммуникации постоянно пересекаются, и, следовательно, центральная роль коммуникации в формировании процессов осуществления власти как в рамках политических институтов, так и в обществе в целом, по сути дела, расширилась и углубилась.

Но в то же время распространение горизонтальных сетей коммуникации и множество точек входа в локальной/глобальной коммуникационной системе оказали глубокое воздействие на практики власти по целому ряду социальных и институциональных измерений, усилив влияние гражданского общества и неинституциональных социально-политических акторов на форму и динамику властных отношений.

В самом непосредственном выражении властных отношений — политической динамике, связанной с государством, — эффекты основанной на Интернете автономной коммуникации решающим образом проявились уже в первые годы после выхода в свет этой книги. Должен предупредить читателя, что я никогда не пытался ничего предсказывать, потому что с недоверием отношусь к методам, когда будущее пробуют предсказывать, перенося на него процессы, происходящие в настоящем, и добавляя ряд трендов без учета возможного влияния на эти тренды переменных, которые могут возникнуть за горизонтом предсказанного процесса. Я предпочитаю игру без риска — предсказываю прошлое (и я не шучу), при этом стремлюсь рассматривать недавние значимые события, произошедшие после публикации того или иного моего текста, в аналитическом ключе, предложенном в этом тексте. Данная книга — как раз такой случай.

Мой анализ касается взаимодействия власти и контрвласти (власть исходит главным образом от институтов, контрвласть — от гражданского общества) в процессе создания властных отношений. В этой работе я утверждаю, что формы и процессы коммуникации имеют решающее значение для того, какими окажутся контуры этого взаимодействия. Я подчеркиваю ключевую роль коммуникации в институциональной политике, а также выделяю, основываясь на ряде практических примеров, новые перспективы социально-политических перемен, открывающиеся для социальных акторов благодаря расцвету массовой самокоммуникации. Я полагаю, что сейчас можно с еще ббольшей уверенностью утверждать, что у индивидуальных и социальных акторов благодаря распространению массовой самокоммуникации неожиданно невероятным образом расширились возможности бросать вызов власти государства. И дело тут, разумеется, не только в воздействии Интернета. Технологии сами по себе ничего не определяют, поскольку социальные процессы встроены в сложную систему социальных отношений. И все же технологии, и в особенности коммуникационные, не являются нейтральными. Между властными отношениями в обществах, где написанное слово доступно лишь незначительному меньшинству, и в обществах, где распространение письма и издательской деятельности благодаря печатному станку делает его массово доступным, имеется фундаментальное различие. Существует принципиальное различие между политическими процессами в эпоху господства газет и политическими процессами в эпоху радио и тем более телевидения. Не менее существенно и важно различие (о чем идет речь в настоящей книге) между властью, опирающейся на массовую коммуникацию, и возникшей благодаря Интернету автономной возможностью бросать вызов политическому порядку. Хотя технологии не определяют течение и результат процесса осуществления власти, однако они и не нейтральны, поскольку именно они могут максимально увеличить шансы на появление и осуществление альтернативных проектов, возникающих в обществе в качестве вызова власть предержащим.

Два важных примера различной значимости могут проиллюстрировать этот сдвиг во взаимодействии между властью и контрвластью в мире цифровых сетей коммуникации. Первый — это вызов, брошенный WikiLeaks обстановке секретности в правительстве и манипуляциям информацией во внутренних и международных делах. Секретность всегда была главным инструментом любого, законного или незаконного, правительства, с помощью которого оно принимает решения от имени своих граждан, не ставя их при этом в известность о положении дел. Благодаря работе WikiLeaks по разоблачению действий правительства, касающихся всех граждан, но утаиваемых якобы из соображений национальной безопасности и тем самым недоступных общественному надзору, у граждан появились новые возможности контролировать своих представителей. Второй пример — это рост в 2010–2012 гг. социальных движений протеста против несправедливости существующего социального порядка и недемократических политических практик в более чем ста странах и тысячах городов по всему миру, которые, используя Интернет и беспроводные средства связи, выстроили автономный процесс коммуникации, приведший к самокоммуникации и самоорганизации и в конечном счете — к существенным сдвигам на множестве уровней в политических системах и общественном сознании. Я не буду здесь обращаться к эмпирическому материалу и приводить подробный анализ этих процессов, поскольку все это уже было изложено в другой публикации [Castels, 2012], а также представлено в научных докладах [Castels, 2010; 2011]. Я сосредоточусь на значении этих событий в контексте представленного в этой книге анализа взаимоотношений коммуникации и власти.

Однако прежде чем напомнить читателю об основных чертах этих социальных практик, думаю, необходимо с аналитической точки зрения подчеркнуть, что власть социальных сетей, воплощенная в Интернете, — это не просто технологическая характеристика, поскольку Интернет, как и всякая технология, относится к материальной культуре, а стало быть, представляет собой культурную конструкцию. В данном случае — это культура свободы.

Интернет и культура свободы

В последние четыре десятилетия, теснейшим образом связанные с появлением новой технологической парадигмы в сфере информационно-коммуникационных технологий, основанных на микроэлектронике, мы наблюдаем подъем новых коммуникационных практик [Newman, 2013]. Поскольку целенаправленная коммуникация — одна из фундаментальных характеристик человеческих существ, трансформации в коммуникации воздействуют на все сферы человеческой жизни, а также возможно (только возможно) со временем приводят к изменениям в функционировании нашего мозга. В конце концов у людей все зависит от эволюции нейронных сетей мозга в ходе взаимодействия с генетической наследственностью и их естественной природной и социальной окружающей средой [Damasio, 2009].

Из истории технологии известно, что люди усваивают, используют и видоизменяют новые технологии в соответствии со своими потребностями и желаниями, зависящими от особенностей их культуры, социальной организации, институциональной среды и личностных характеристик. Однако существует и специфический эффект технологий. Нужные технологии появляются в том месте и в то время, где и когда люди и их сообщества ощущают в них настоятельную потребность. Именно так возникает эффект синергии между технологическим изобретением и социальной эволюцией.

Именно таков случай Интернета — сети компьютерных сетей, образующей ткань нашей жизни в сетевом обществе.

Фактически Интернет — это старая технология (впервые запущена под названием Арпанет в 1969 г.), но активное его использование, характеризующееся экспоненциальным ростом, началось с середины 1990-х годов, а последовавший расцвет связан с распространением беспроводной коммуникации нового поколения. Если в 1996 г. по всем миру насчитывалось чуть менее 40 млн пользователей Интернета, то к 2013 г. их было уже 2,8 млрд, причем самые крупные скопления пользователей сосредоточены в Китае, США и Индии. Коммуникационные технологии все чаще основываются на беспроводных платформах. В 1991 г. насчитывалось около 16 млн абонентов мобильных телефонов (телефонных номеров). К моменту написания данного текста в 2013 г. их было уже более 6,4 млрд (по самым осторожным подсчетам, можно сказать, что более 85 % обитателей нашей планеты связаны через беспроводные сети). Это, конечно, самое стремительное распространение коммуникационной технологии в истории. Распространение широкополосной передачи более ограничено, однако тенденция фиксирует ускорение темпов распространения беспроводного Интернета среди разных социальных групп и на различных территориях (например, в Южной Америке охват мобильной связью населения составляет 82 %, в Аргентине — свыше 120 %). Прогнозы на 2014 г. утверждают, что число пользователей мобильного Интернета превысит число пользователей стационарного Интернета.

Быстрое распространение Интернета начиная с середины 1990-х годов стало результатом сочетания трех факторов:

1. Технологическое открытие Всемирной паутины Тимом Бернерсом-Ли и его готовность улучшать исходный код, сделав его доступным для глобального сообщества пользователей с помощью открытых сетевых протоколов TCP/IP, разработанных в 1973–1975 гг. Винтом Серфом и Робертом Каном. Паутина продолжает функционировать в соответствии с этим принципом открытого кода. Две трети всех сетевых серверов поддерживаются Apache — программой с открытым кодом, разработанной свободным сообществом программистов.

2. Институциональные изменения в управлении Интернетом, находящимся под общим управлением глобального интернет-сообщества, но приватизированным и разрешающим как коммерческое, так и коллективное использование.

3. Глобальные перемены в культуре и социальном поведении: индивидуализация и осетевление.

Позвольте мне подробнее остановиться на этой последней социальной компоненте — основе развития Всемирной паутины и других интернет-сетей.

Наше общество, сетевое общество, сконструировано вокруг персональных и организационных сетей, которые поддерживаются цифровыми сетями и осуществляют коммуникацию посредством Интернета и компьютерных сетей. Такая исторически специфическая социальная структура сложилась в результате взаимодействия новой технологической парадигмы, основанной на информационно-коммуникационных технологиях, и ряда глобальных социокультурных сдвигов. Самый заметный аспект этих изменений можно обозначить как возникновение «я-центрированного» общества, или, если воспользоваться социологическим понятием, позаимствованным у Энтони Гидденса, как процесс индивидуализации, упадок традиционных общественных форм, понимаемых в терминах пространства, работы, семьи и других приписываемых характеристик человека в широком смысле слова. Это не конец сообщества и не конец основанного на пространственных характеристиках взаимодействия, но сдвиг в сторону реструктуризации социальных отношений, в том числе сильных культурных и личных связей на основе индивидуальных интересов, ценностей и устремлений.

Процесс индивидуализации — это вопрос не только культурной эволюции; он материализуется в новых формах организации экономической деятельности, а также социально-политической жизни, о чем речь шла в моей книге «Возникновение сетевого общества» («The Rise of the Network Society» (1996; 2000)). В основе этого процесса лежит трансформация пространства (появление огромных столичных агломераций — мегарегионов), времени (сдвиг от хронологического к сжатию времени), работы (появление сетевых предприятий), культуры (сдвиг от массовой коммуникации, основанной на массмедиа, к массовой самокоммуникации, основанной на Интернете), кризис патриархальной семьи в силу возрастающей автономии ее членов, замена массовой партийной политики медийной политикой и глобализация как селективное осетевление мест и процессов в рамках всей планеты. Однако индивидуализация не означает ни изоляции, ни конца общества. Социабельность (склонность к установлению социальных связей. — А. Ч.) преобразуется в сетевой индивидуализм и создание сетевых сообществ через поиск индивидов-единомышленников, в этом процессе онлайновое взаимодействие сочетается с офлайновым, а киберпространство — с конкретным физическим местом. Индивидуализм — ключевой процесс в создании субъектов (индивидуальных или коллективных); осетевление — это организационная форма, создаваемая этими субъектами: это сетевое общество, а такую форму социализации Б. Уэллман обозначил как сетевой индивидуализм [Rainie, Wellman, 2012]. Сетевые технологии являются медиумом — посредником между этой новой социальной структурой и новой культурой. И это — глобальное сетевое общество, поскольку глобализация — распространение сети сетей.

Всякая новая форма социальной организации и всякий процесс глобальных технологических перемен порождают собственную мифологию. Отчасти потому, что они становятся практикой прежде, чем ученым удается оценить и просчитать все возникающие при этом эффекты и последствия, поэтому между социальными изменениями и их осмыслением всегда существует зазор. Отчасти из-за того, что люди не знакомы с социальной наукой: они смотрят телевизор, читают прессу, слушают радио, не подозревая, что любое медиа предпочитает сообщать плохие, а по возможности очень страшные новости. Например, их сообщения разоблачают увлечение Интернетом, как приводящее к отчуждению, изоляции, депрессии и оторванности от социума. На деле факты говорят об обратном [Rainie, Wellman, 2012; Cardoso et al. (eds), 2009]: такой взаимосвязи вообще не существует; напротив, существует в высшей степени позитивная взаимосвязь между Интернетом и паттернами социализации: чем общительнее люди, тем больше они пользуются Интернетом, а чем больше они пользуются Интернетом, тем общительнее они как в сети, так и вне ее, тем выше их уровень гражданского участия, тем интенсивнее их семейные и дружеские связи во всех культурах, как показывают исследования (я опираюсь на данные World Internet Survey, USC; Oxford Internet Survey for Britain; Virtual Society Project in Britain; Pew American Life and Internet Project; Project Internet Catalonia; Nielsen Reports Worldwide; World Values Survey; University of Michigan; Berkmann Center, Harvard University; Observatorio de Sociedade da Informaçao в Португалии и т. д.).

Итак, то, что я считаю фундаментальным социальным эффектом, придающим иной смысл Интернету и сети во всех сферах человеческого опыта, — это содействие социальным акторам в доступе к «технологиям свободы» (Итиэль да Сола Пул) с целью достижения ими автономии от институтов и организаций.

Конструирование автономии в век Интернета

Ключевым моментом процесса индивидуализации оказывается конструирование автономии социальными акторами, которые являются субъектами этого процесса. Они делают это, формируя собственные цели во взаимодействии с социальными институтами, но не подчиняясь им. Это — удел меньшинства, но, обладая лидерскими качествами и способностью мобилизовать других людей, они закладывают основы новой культуры во всех сферах общественной жизни: в труде (предпринимательство), в медиа (активная аудитория), в Интернете (креативный пользователь), на рынке (просвещенный «просюмеризм»: производитель-потребитель), в образовании (студенты как информированные критически мыслящие личности, электронное и дистанционное обучение, обучение с помощью мобильных устройств, открытые онлайн-курсы и т. д.), в здравоохранении (ориентированная на пациентов система менеджмента в здравоохранении), в рамках электронного правительства (информированный, участвующий в общественной жизни гражданин), в области социальных движений (культурные сдвиги на низовом уровне, в частности феминизм или энвайронметализм), в политике (независимо мыслящие граждане, способные к участию в самосозидаемых политических сетях). Источники, которые мы упоминали выше, описывая социальные воздействия Интернета, приводят доказательства прямой связи между Интернетом и ростом социальной автономии. Эти выводы согласуются с результатами интересного исследования, проведенного в Великобритании в 2010 г. социологом Майклом Уиллмотом с использованием глобальных данных Мирового обзора Мичиганского университета. Из различных обзоров, особенно маркетинговых исследований, мы знаем, что больше всего людей заботит их счастье (в соответствии с целым рядом психологических показателей). Согласно исследованию Уиллмота, Интернет, судя по всему, помогает людям чувствовать себя счастливыми[1]. Исследование показало, что (с учетом ряда других факторов) использование Интернета усиливало у людей ощущение безопасности, личной свободы и собственной значимости. Все эти чувства оказывают положительное воздействие на переживание счастья и личного благополучия. Этот эффект оказывается особенно значимым для людей со сравнительно невысоким доходом и профессиональным уровнем, для жителей развивающихся стран и для женщин. При этом возраст, похоже, не имеет значения, поскольку положительная корреляция прослеживается у людей всех возрастов. Почему женщины? Потому что они находятся в центре их семейной сети, и Интернет помогает им организовать свою жизнь. Он также помогает им преодолеть изоляцию, особенно в условиях патриархальных обществ. В неопубликованном докладе «Тренды 2010» Исследовательской группы британского оператора мобильной связи OS2 также говорится о высокой ценности, которую люди придают счастью, и о положительной корреляции между социализацией и автономией в переживании ощущения счастья. Таким образом, пользование Интернетом и беспроводными средствами коммуникации оказываются факторами, положительно влияющими на переживание «счастья», с учетом всех прочих переменных. Это связано с тем, что пользование Интернетом повышает социальную активность и усиливает ощущение своей значимости, а это два важнейших фактора, определяющих уровень удовлетворенности человека своей жизнью.

В продолжение этой тенденции наращивания автономии в первое десятилетие XXI в. произошла глубочайшая социальная трансформация Интернета — сдвиг от индивидуального и корпоративного взаимодействия посредством Интернета (например, пользование электронной почтой) в сторону автономного конструирования социальных сетей, контролируемых и управляемых их пользователями. Всего за несколько лет, начиная с 2002 г., произошел взрывной рост социальных сетей, таких как Friendster, Facebook, YouTube, Twitter, Twenti, QQ, Baidu, Cyworld, ВКонтакте, Skyrock, Orkut и сотен других [Naughton, 2012]. Напомним: «Сайты соцсетей — это сетевые сервисы, которые позволяют индивидам: 1) создавать публичный или частично публичный профиль в рамках фиксированной системы; 2) формировать список пользователей, с которыми они хотели бы установить связь; 3) просматривать свои и чужие списки связей в пределах данной системы и находить в них пересечения» [Boyd, Ellison, 2007]. К ноябрю 2007 г. социальными сетями пользовались уже чаще, чем электронной почтой, а к июлю 2009 г. число пользователей социальных сетей превысило число пользователей электронной почты.

Таким образом, самая бурная интернет-активность разворачивается в социальных сетях, и именно сайты социальных сетей (ССС — SNS) становятся площадками для всех видов деятельности — не только для персонального дружеского общения или чатов, но и для маркетинга, электронной коммерции, образования, творческой креативности, медиа — и развлекательных проектов, советов по оздоровлению и социально-политического активизма. Это важнейшая тенденция для общества в целом. ССС создают пользователя сами, используя как специфические критерии объединения в группы (предпринимательство — создание сайтов, а затем популярность этих сайтов у пользователей), так и более широкий контекст дружеских сетей, которые пользователи приспосабливают под свои нужды, самостоятельно выбирая уровень самораскрытия или приватности. Ключ к успеху — не анонимность, а наоборот, самопрезентация живого человека, устанавливающего связи с другими реальными людьми (в некоторых случаях тех, кто лжет, могут исключить из числа контактов). Таким образом, это сообщества, самостоятельно конструируемые в сети посредством включения в сеть других людей. Но это не виртуальные сообщества: существует тесная связь между виртуальными сетями и сетями в реальной жизни. Это гибридный мир, реальный мир; не виртуальный или изолированный мир.

Люди создают сети, чтобы устанавливать контакт с другим людьми, чтобы быть с теми, с кем они хотят быть, с теми, кто отвечает определенным критериям, в том числе с теми, кого они уже знают (но не со всеми, а с избранными ими). Это постоянная подключенность, распространяемая и поддерживаемая с помощью мобильных коммуникаций [Castells et al., 2006]. Если нам так необходим ответ на вопрос, что случилось с социальными связями в мире Интернета, то вот он: произошел колоссальный рост социабильности, но социабильности особого рода. Она стала проще и динамичнее благодаря постоянной подключенности и социальным сетям в Интернете. Тут дело не просто в дружбе или в межличностном общении. В Интернете люди делают что-то вместе, чем-то делятся, совершают поступки — в точности, как в реальном обществе, только в реальном обществе всегда есть измерение личного присутствия. Социальные сети — это живые пространства, в которых пересекаются все измерения человеческого опыта. Это видоизменяет культуру, потому что общение в сети требует небольших эмоциональных затрат, сберегает усилия и энергию. Пользователи преодолевают границы времени и пространства, производя при этом контент, создавая веб-ссылки и соединяя в сети различные практики. Это мир сетей, пронизывающих все сферы человеческого опыта. Люди совместно развиваются в непрестанном взаимодействии на множестве уровней. Но при этом они сами выбирают условия этого совместного развития. Таким образом, люди живут своей физической жизнью и при этом все больше включаются в бесконечное разнообразие социальных сетей. Парадоксальным образом виртуальная жизнь более социально разнообразна, нежели физическая, на которую накладывают свой отпечаток организация труда и условия жизни в городе. Но эти люди живут не в виртуальной реальности; эта виртуальность вполне реальна, поскольку она облегчает социальные практики, обмен и жизнь в обществе в рамках того, что я называю пространством потоков.

Поскольку люди все чаще и со все бо́льшими удобствами пребывают в мультитекстуальной и многомерной реальности Сети, маркетологи, организации по подбору персонала, сервисные службы, правительства и некоммерческие организации массово перекочевывают в Интернет, не столько создавая альтернативные сайты, сколько наращивая свое присутствие в социальных сетях, которые люди создают сами и для себя, прибегая к помощи работающих с социальными сетями Интернета предпринимателей для подстраивания их под свои нужды; некоторые из этих предпринимателей стали миллиардерами, фактически продавая людям свободу и возможность самостоятельного конструирования собственной жизни.

Освобождающий потенциал Интернета стал материальной практикой. Крупнейшие из социальных сетей обычно представляют собой управляемые компанией-разработчиком социальные пространства с определенными границами. Однако если компания попытается ограничить свободную коммуникацию, она рискует потерять многих из своих пользователей, потому что входные барьеры в этой индустрии, как я уже говорил, очень низкие: именно это произошло с AOL и другими социальными сетями первого поколения, и то же самое может произойти с Facebook и любой другой социальной сетью, если они попытаются поэкспериментировать с правилами открытости (Facebook пытался заставить пользователей платить, но дал задний ход буквально за считанные дни). Социальные сети часто являются коммерческими предприятиями, но их бизнес — продажа свободного самовыражения и выбор склонности к установлению социальных связей. Играя нечестно, отказываясь от своих обещаний, они рискуют остаться в одиночестве, когда их пользователи вместе со своими друзьями начнут перебираться в более дружественные виртуальные земли.

Самое яркое проявление этой новой свободы — трансформация властных отношений, проявляющаяся в интернет-практиках, возвращает нас к основной теме книги после того, как мы рассмотрели конструирование этой автономии в контексте трансформации коммуникации в результате возникновения воплощенной в Интернете культуры свободы. Я обращусь теперь к WikiLeaks и сетевым социальным движениям, чтобы проиллюстрировать трансформацию их взаимоотношений в цифровом сетевом мире.

WikiLeaks и контроль над информацией

Опыт WikiLeaks представляет серьезный вызов монополии правительств и других могущественных организаций на важную информацию, которую они хотели бы утаить от общественности, нарушая тем самым права граждан, критерии которых установлены самими этими правительствами.

Так много шума и дезинформации скопилось вокруг этой истории, что я счел необходимым для обоснования моей аргументации еще раз пересмотреть некоторые факты, связанные с деятельностью WikiLeaks.

WikiLeaks — это международная организация, которая публикует материалы, полученные от анонимных источников и содержащие секретную информацию. Веб-сайт был запущен в 2006 г. в Исландии (основной владелец — The Sunshine Press), начав публиковать конфиденциальную информацию в декабре 2006 г. Было заявлено, что располагаемая база данных состоит из более чем 1 млн документов. По некоторым сведениям, состав основателей WikiLeaks был весьма пестрым: туда входили китайские диссиденты, журналисты и IT-предприниматели из США, Тайваня, Европы, Австралии и Южной Африки, хотя официально они нигде не были обозначены. Предполагаемый основатель WikiLeaks, ныне всемирно известный Джулиан Ассанж, австралийский интернет-активист, называл себя просто одним из членов консультативного совета, хотя в 2007 г. он стал реальным лицом организации. Первоначально веб-сайт был запущен по модели вики-сайта, который редактируют пользователи, но быстро перешел к более традиционной модели публикаций и больше не допускает комментариев или исправлений. Таким образом, leaks (утечки) на деле оказались более значимы, чем wiki (от гавайс. — быстрый). В свое время у сайта было свыше тысячи волонтеров, и им управлял консультационный совет, в котором ведущую роль играл Ассанж, пока ему не стало угрожать судебное преследование в Швеции, Великобритании, США и ряде других стран. Цель организации — гарантировать журналистам и всем, кто предоставляет разоблачительную информацию, защиту от судебного преследования. WikiLeaks всегда стремилась поддерживать финансирование на таком уровне, который позволял бы проекту продолжаться. Благодаря закрытости неразглашаемых источников финансирования сайту удавалось неплохо выживать до тех пор, пока его деятельность не была существенно затруднена блокированием финансовых счетов проекта правительствами США и других стран; впрочем, закрыть сайт они так и не смогли.

Персона Ассанжа — яркое воплощение нового бренда — активиста, пришедшего из мира хакеров; дело их жизни — сохранить свободу в Интернете, используя его для реализации важнейшей демократической практики информационного общества — права на информацию. Он был австралийским журналистом, разработчиком программного обеспечения и интернет-активистом. В юности он был программистом и хакером, хотя позже и пытался преуменьшить значение этой деятельности. В действительности в 1987 г., в возрасте 16 лет, Ассанж начал свою хакерскую карьеру, взяв себе прозвище Мендакс; вместе с двумя другими хакерами он организовал группу под названием «The International Subversives» (Международные диверсанты). Ассанж сформулировал правила, которым должен руководствоваться «хороший хакер»: «Не повреждать компьютерные системы, которые взламываешь (в том числе не обрушивать их); не менять информацию в этих системах (менять можно только записи, чтобы замести следы); делиться информацией». Personal Democracy Forum охарактеризовал его как «самого знаменитого австралийского хакера с этическими представлениями». Однако Федеральная полиция Австралии в деятельности Ассанжа никакой этики не усмотрела и начала расследование его хакерских атак. В сентябре 1991 г. после того как Мендакс взломал центральный мельнбурнский терминал компании Nortel, полиция поставила телефон Ассанжа на прослушку и провела обыски в его доме в Мельнбурне. Его обвинили в незаконном доступе к компьютерам одного из австралийских университетов, 7-й оперативной группы ВВС США и других организаций. В суде ему предъявили обвинение в 31 случае хакерских атак и сопутствующих преступлений. Хотя Ассанж отверг утверждение, что хакерство — это преступление, однако признал себя виновным в 25 случаях хакерских атак. По шести пунктам обвинения были сняты. Ассанжа отпустили под обязательство исправиться, назначив ему штраф в размере 2 тыс. австрал. долл. Судья сказал, что «нет никаких доказательств того, что ответчиком руководило что-то еще, кроме любознательности и удовольствия от возможности проникнуть в самые разные виды компьютерных систем», и заявил, что Ассанж отправился бы в тюрьму на срок до 10 лет, если бы у него не было такого трудного детства. Позже Ассанж так прокомментировал эту ситуацию: «Все это слегка раздражает, если честно. Я написал в соавторстве книжку об этом [о хакерстве], есть документальные фильмы об этом, и люди много об этом говорят. Оттуда многое можно надергать. Но все это было 20 лет назад. Меня очень раздражает, когда нынешние газеты называют меня хакером. Я этого не стыжусь, я горжусь этим. Но я понимаю, какие мотивы ими движут, когда они сейчас называют меня хакером. Это очень конкретные мотивы и причины». Он путешествовал по миру, отстаивая свободу самовыражения и право граждан на информацию. WlkiLeaks вышел на авансцену мировой информационной политики в 2010 г., когда он опубликовал засекреченную информацию об участии Америки в войнах в Афганистане и Ираке. Чтобы вызвать доверие к опубликованной им информации, Ассанж заключил соглашение с ведущими мировыми изданиями о том, что им будет предоставлен доступ к наиболее важной информации, добытой WlkiLeaks. 28 ноября 2010 г. WlkiLeaks и пять его медийных партнеров (Der Spiegel, The New York Times, Le Monde, The Guardian и El Pais) начали публикацию секретных донесений американских дипломатов. Подобный симбиоз вполне симптоматичен для современного проправительственного журнализма. Доверие по-прежнему вызывают респектабельные новостные медиа, в то время как имеющая решающее значение информация часто добывается и публикуется независимыми социальными акторами на свободных просторах Интернета. Ассанжа и WikiLeaks многие приветствовали как Робин Гудов Информационной эры. Было ясно, что работают они на идею, поскольку их цель — предоставить гражданам доступ к важнейшей информации о поведении и стратегиях облеченных властью людей и организаций, которые принимают важнейшие в мире решения, не заботясь о мнении общественности и каком бы то ни было публичном обсуждении. Несколько фондов номинировали Ассанжа на награды, признав его роль в распространении важной информации и преодолении барьеров секретности. В 2010 г. он получил от «Time Magazine» Приз читательских симпатий, присуждаемый Человеку года. В то же время после публикации компрометирующих Госдепартамент США дипломатических депеш государственная машинерия обрушила на Ассанжа всю свою карающую мощь. В Швеции он был объявлен в розыск по обвинению в сексуальных преступлениях, а в США одного из предполагаемых источников Ассанжа рядового Брэдли Мэннинга ждет приговор военного суда и долгий тюремный срок по обвинению в разглашении государственной тайны. Ассанж был арестован в Лондоне 7 декабря 2010 г. В настоящее время (на 2013 г.) он находится под защитой посольства Эквадора в Лондоне, сбежав из-под домашнего ареста в Англии в ожидании слушания по делу об экстрадиции. Ассанж отверг все обвинения и полагает, что его подставили по политическим причинам. Британское правительство отклонило просьбу Эквадора позволить Ассанжу покинуть страну.

Почему же самое могущественное правительство в мире так обеспокоено деятельностью WikiLeaks и почему большинство правительств объединились в попытках уничтожить WikiLeaks? И почему крупнейшие корпорации последовали их примеру? Я не стану вступать в идеологические споры по поводу свободы самовыражения, а просто расскажу, чем занимается WikiLeaks. На деле, это новая форма независимого журнализма. Метод WikiLeaks характерен для новых практик, которые Брегье ван дер Хаак называет сетевой журналистикой [Van der Haak et al., 2012]. У этого метода есть свой хитрый момент: в центре внимания сайта — задачи шифрования и безопасности в целях защиты «ликеров» — тех, кто поставляет, «сливает», информацию изнутри системы. WikiLeaks — это проводящая расследования журналистская организация, пользующаяся изощренными технологиями безопасности (криптографией), чтобы защитить анонимные источники; источники пользуются программой Dropbox, не позволяющей идентифицировать личность, передающую секретную информацию. Собственно, именно так была всегда устроена практика шпионажа. Разница только в том, что ныне не правительства шпионят друг за другом или за гражданами и организациями, а за самими правительствами и корпорациями шпионят легионы разоблачителей, таящихся внутри их бюрократических недр. Тем не менее многие из тех, кто сотрудничал с командой Ассанжа, критиковали ее за недостаточные гарантии безопасности для информантов; по этой причине организацию покинул один из лидеров — стоявший у ее истоков Даниэль Домштад-Берг, основавший затем OpenLeaks.

Как только информация попадает в WikiLeaks, редколлегия оценивает надежность этой информации в процессе проверки сведений в тех странах (например, Ирак), откуда исходит информация. Подобная форма работы с новостями оказывается недосягаемой для традиционных политических или корпоративных центров контроля за информацией. Редколлегия публикует собственный анализ информации вместе с исходными документами, содержащими эту информацию. При этом члены редколлегии устраняют все детали, которые могли бы подставить их источник под удар, хотя критики проекта часто оспаривают решения, выносимые редколлегией по этим вопросам. Важная часть организации — сильная юридическая служба, способная предоставить необходимую защиту. Кроме того, группе доверенных лиц, поддерживающих проект, были переданы зашифрованные файлы, в которых содержится компрометирующая определенные властные центры информация, с указаниями расшифровать и опубликовать их в качестве ответного удара в случае атак на WikiLeaks или на участников проекта.

Чтобы не допустить раскрытия своих источников, WikiLeaks при поддержке интернет-активистов и организаций, отстаивающих свободу информации во всем мире, разработала сложную систему анонимности, включающую как активное использование электронных окон удаления, так и традиционные формы тайных связей: засекреченные личные встречи или переписка из интернет-кафе. Учитывая непрерывные кибератаки со стороны правительств и корпораций (особенно со стороны Bank of America, а также сотрудничающих с ним юридических организаций и специалистов по информационной безопасности), WikiLeaks размещается на нескольких серверах в разных странах (часть из них засекречена) и использует множество доменных имен. Одно время серверы WikiLeaks размещались в Швеции. До августа 2010 г. сайт размещался на сервере PRQ — базирующейся в Швеции компании, которая специализируется на предоставлении безопасного хостинга, не требуя доступа к информации, хранящейся на ее серверах. Затем серверы WikiLeaks работали под защитой шведского интернет-провайдера Bahnhof в Пионен, бывшем ядерном бункере в Стокгольме. 17 августа 2010 г. было объявлено, что Пиратская партия Швеции предоставит финансирование и хостинг многим из новых серверов WikiLeaks, а также обеспечит диапозон частот и техническое сопровождение. В этом смысле WikiLeaks стала одновременно и символом, и инструментом всемирного движения за свободу информации и за Интернет как незаменимую платформу для осуществления этой свободы. Однако проблемы WikiLeaks на этом не закончились, поскольку ее серверы подверглись серии DOS-атак (отказов в обслуживании), предположительно со стороны разведывательных служб различных государств всего мира. WikiLeaks попытался переместить свой веб-сайт на серверы Amazon; но это был весьма недолговечный эксперимент, так как вскоре Amazon присоединился к атакам на WikiLeaks и убрал сайт со своих серверов под предлогом нарушения авторских прав. Тогда WikiLeaks перебралась на серверы OVH, частной хостинговой компании во Франции. Французское правительство немедленно затребовало судебное постановление, объявляющее это перемещение незаконным. На момент своего ареста в 2010 г. Ассанж собирался перенести все операции в Швейцарию и Исландию — страны, обеспечивающие более надежную правовую защиту.

Тревога, которую внушает мировым правительствам и корпорациям по всему миру деятельность WikiLeaks, — нечто совершенно поразительное. Благодаря ряду скоординированных на международном уровне действий был нанесен удар лично по Ассанжу, серверы организации подверглись кибератакам, поддерживающие ее компании подверглись правительственному давлению, для разоблачения источников WikiLeaks были наняты компании, специализирующиеся на информационной безопасности, а также были заморожены источники финансирования, когда Visa, Master Card и Paypal отказались обслуживать ее финансовые операции. Причина столь яростной реакции правительств и корпораций, похоже, заключается в том, что тысячи конфиденциальных документов, добытых и обнародованных WikiLeaks, показали нам их «кухню» — чем занимаются правительства и корпорации втайне от граждан и клиентов. Поскольку власть основывается на контроле за информацией, что подразумевает наличие секретности, то осуществление конституционного права — предоставление свободного доступа к информации — угрожает самим основам власти высших слоев общества.

Однако этим брутальным атакам по всем направлениям не удалось свалить WikiLeaks или остановить ее информационные вбросы, обличающие пороки правительств и корпораций по всему миру — от коррупции до попрания прав человека (включая «легальные» убийства и пытки), от разрушения окружающей среды до цензуры в СМИ. Дело в том, что в бой вступили борцы за свободу Интернета, такие как Anonymous, и легионы хакеров и активистов с переднего края этой борьбы. Что же касается финансирования, то когда Paypal в 2010 г. заблокировал переводы пожертвований для WikiLeaks, полученные ею средства составили всего треть от суммы, собранной в 2009 г. Поэтому 2011 г. WikiLeaks начала принимать переводы через Bitcoin, новую сеть альтернативного финансирования в США. Наряду с этим защиту WikiLeaks от попыток компании Valitor, через которую проходила часть пожертвований, заморозить переводы, обеспечила также исландская юрисдикция. В июле 2012 г. WikiLeaks, будучи на грани банкротства, заключила соглашение с Фондом защиты нейтральности в Сети (Fund for the Defense of Net Neutrality, FDNN), в соответствии с которым переводы для WikiLeaks осуществляются с помощью Carte Bleue; этим операциям предоставляется правовая защита, препятствующая MasterCard и VISA вмешиваться в трансакции.

В условиях беспощадных атак на WikiLeaks и заточения Ассанжа в стенах посольства Эквадора в Лондоне созданная WikiLeaks независимая информационная модель была воспринята рядом новых организаций эпохи свободной цифровой коммуникации, таких как Friends of WikiLeaks — социальная сеть для тех, кто поддерживает WikiLeaks, запущенная в декабре 2011 г.; Brussels Leaks — сеть активистов и журналистов, провозгласивших своей задачей «вывести теневые взаимодействия внутри Европейского Союза в публичную сферу»; PPLeaks и PSOELeaks, в чьи задачи входит разоблачение постоянных скандалов в двух основных политических партиях Испании — Partido Popular и PSOE; TradeLeaks, созданный Русланом Коганом в Австралии с целью «делать в сфере бизнеса то, что WikiLeaks делает в политике». Существует также RuLeaks, который стремится воспроизвести модель WikiLeaks в России. Целью Indoleaks является индонезийское правительство. Leakymails добывает и публикует информацию о коррупции в политическом классе в Аргентине; ряд местных и региональных подобий WikiLeaks в сетях США и Объединенного Королевства делают достоянием общественности тайную деятельность местных элит. На практике буквально каждый месяц возникают альтернативные новостные организации, часто уже не вызывая такого же сильного беспокойства по поводу безопасности по сравнению с важнейшими социальными движениями эпохи Интернета, когда на пике своей активности находились WikiLeaks, Anonymous и тысячи хакерских групп.

Тем не менее возможности Wikileaks обнародовать секретную информацию, делая ее достоянием граждан, были ограничены из-за шквала обрушившихся на нее международных репрессий, а также из-за ужесточения процедур внутреннего контроля в правительствах и корпорациях. Практика секретности никуда не исчезла, поскольку она составляет сердцевину власти, однако отныне властвующие живут в постоянном страхе, что за ними надзирают с помощью анонимных сетевых структур, независимых от их контроля. Именно то, что те, кто тысячелетиями надзирали за другими, сами оказались под надзором, привело к фундаментальным изменениям во властных отношениях в цифровую эпоху.

Интернет и сетевые социальные движения

Между 2010 и 2013 гг. (за короткое время после публикации этой книги) довольно неожиданно во всем мире возникло множество крупных социальных движений — от Исландии до Туниса и большинства арабских стран, от Испании до США, в тысячах городов (около тысячи городов в одних только США) в более чем сотне стран.

Мотивы возникновения и результаты деятельности этих движений весьма различны. На Западе их запустили протесты против правительств, оказавшихся неспособными справиться с финансовым кризисом 2008–2012 гг.; в арабских странах причиной стали продовольственный кризис и недовольство авторитарными режимами. Но во всех случаях триггером оказалось яростное негодование — индивидуальное и коллективное — на социальную несправедливость и чувство унижения, вызванное высокомерием политического истеблишмента. Более того, существует чрезвычайно сильный общий паттерн, не зависящий от культурного и институционального контекста. С целью выявления этого паттерна я буду опираться на полевое исследование, которое в качестве руководителя я провел в сотрудничестве с сетевой группой моих коллег в Испании, США, Европе и арабских странах; я также использовал различные вторичные источники, в том числе материалы, опубликованные в Интернете. Результаты этого исследования изложены в книге «Сети гнева и надежды» («Networks of Outrage and Hope») [Castells, 2012], в которой читатель найдет эмпирический материал и теоретические разработки, подтверждающие представленный в данном тексте анализ. У исследуемых мною социальных движений, а также у тех, что возникли в самое последнее время, прослеживается ряд общих характеристик, которые полезно рассмотреть в связи с теорией власти и контрвласти, изложенной в данной книге.

Каждое из этих недавно возникших социальных движений является сетью во всем многообразии ее форм; использование Интернета и мобильных коммуникационных сетей играет важнейшую роль для организации такого движения. Каждое такое движение зародилось изначально в интернет-сетях, а его члены продолжали дискуссии и мобилизовывались через Интернет еще долгое время спустя после того, как СМИ объявили о распаде движения. Для социальных движений всегда была важна коммуникация во всех видах, будь то памфлеты, манифесты, телевидение или радио, а Интернет идеально подходит для задач коммуникационной автономии, которая необходима каждому социальному движению: обычно правительствам и корпорациям нелегко контролировать такие коммуникации, и в то время, когда им все-таки удается установить свое управление коммуникациями, движение уже невозможно остановить.

Сетевые формы мультимодальны, они включают как онлайновые, так и офлайновые социальные сети, а также предшествовавшие движению или стихийно возникшие в ходе его развития формы социальных сетей. Сети внутри самого движения соединяют его с другими движениями по всему миру: с блогосферой, медиа и обществом в целом. Сетевые технологии чрезвычайно важны, поскольку они обеспечивают платформу для продолжающейся и расширяющейся сетевой практики, которая развивается вместе с движением. Хотя, как правило, движения укоренены в городском пространстве через его захват и уличные демонстрации, их непрерывное существование имеет место именно в свободном пространстве Интернета. Они не нуждаются в формальном лидерстве, командном и контролирующем центре, или вертикальной организации, чтобы распространять информацию или указания. И действительно, это, как правило, движения без лидеров, но не из-за отсутствия таковых, а в силу глубокого, спонтанного недоверия большинства участвующих в движении к любым формам делегирования властных полномочий. Поскольку это сети сетей, они могут обойтись без четко фиксированного центра и тем не менее успешно осуществлять скоординированные действия, в том числе и делиберацию, благодаря взаимодействию множества узлов. Учитывая, что это открытые сети без четко обозначенных границ, постоянно меняющие свою конфигурацию в зависимости от степени участия в них населения, подобная децентрализированная структура максимизирует возможности вовлечения в движение, а также снижает уязвимость движения перед угрозами репрессий, поскольку конкретных мишеней (за исключением мест скопления народа) для таких репрессий нет. До тех пор пока в движении достаточно участников, объединенных общими целями и ценностями, сеть способна постоянно обновляться. Сетевая структура, следовательно, защищает движение не только от противников, но и от внутренних опасностей — бюрократизации и манипуляций.

Обычно эти движения зарождаются в социальных сетях Интернета, но начинают опознаваться как движения только тогда, когда оккупируют городские пространства, часто митингуя на площадях или проводя уличные демонстрации. Пространство таких движений включает взаимодействие между пространством потоков в Интернете и беспроводных коммуникационных сетях и пространством захваченных физических мест и символических зданий, выбранных для акций протеста. Этот гибрид киберпространства и городского пространства создает третье пространство, которое я называю пространством автономии. Использование этого термина связано с тем, что автономия может быть обеспечена только благодаря возможности ее создания в свободном пространстве коммуникационных сетей, но реализовать ее в качестве трансформирующей силы, бросающей вызов дисциплинарному институциональному порядку, можно только тогда, когда граждане заявляют свои права на городское пространство. Автономия без сопротивления становится изоляцией. А сопротивление без постоянной опоры на автономию в пространстве потоков равносильно митинговой «движухе». Таким образом, пространство автономии — это новая пространственная форма сетевых социальных движений.

Новые социальные движения одновременно локальны и глобальны. Каждое возникает в собственном конкретном контексте в силу определенных обстоятельств, каждое создает собственные сети и собственное публичное пространство, физически обозначая свое присутствие в городском пространстве и подключаясь к сетям в Интернете. В этом смысле они локальны, но они также глобальны, поскольку связаны благодаря сетям с подобными движениями во всем мире, и они учатся и вдохновляются опытом других. Более того, они включены в постоянные глобальные дебаты, разворачивающиеся в Интернете, и периодически призывают к совместным манифестациям — одновременно в нескольких местах в разных странах мира. Этим движениям свойственно осознание и выражение глубокой озабоченности общими проблемами всего человечества, они явно демонстрируют принадлежность к культуре космополитизма, но одновременно и укорененность в своей специфически конкретной идентичности. В некотором смысле эти движения — предвестники устранения существующего раскола между локальной общинной идентичностью и глобальным индивидуальным осетевлением — объединением в общую сеть

С точки зрения их происхождения, эти движения по большей части возникают спонтанно; обычно триггером их появления становится внезапно вспыхивающее негодование, связанное либо с каким-то конкретным событием, либо с накопившимся недовольством действиями правящих. Во всех случаях их порождает призыв к действию, идущий из пространства потоков с целью мгновенно создать общность людей для выражения протеста в физическом пространстве. Источник этого призыва менее важен, чем влияние, которое это послание оказывает на множество разрозненных его получателей, эмоционально откликающихся на содержание и форму этого месседжа. Воздействие визуальных образов невозможно переоценить. На ранних стадиях этих движений YouTube всегда является одним из наиболее эффективных инструментов. Сцены насильственного подавления протестных выступлений силами полиции или бандитов оказывают особенно мощное воздействие.

Следуя логике функционирования сетей в Интернете, движения приобретают широкое распространение среди пользователей не только потому, что это заложено в вирусной по своему характеру природе распространения сообщения, но также и в силу эффекта подражания, результатом которого становятся вспышки движений повсюду. Мы можем наблюдать их стремительное распространение от страны к стране, от города к городу, от одного института к другому. Просматривание и прослушивание сообщений о протестах повсюду, даже в самых удаленных областях или в иных культурах, вдохновляет на мобилизацию, поскольку порождает надежду на возможность перемен. И когда делиберация захватывает пространство автономии, надежда перерастает в яростный протест.

Горизонтальные мультимодальные сети, как в Интернете, так и в городском пространстве, порождают чувство сплоченности, общности; это очень важно, поскольку именно благодаря этому чувству люди преодолевают страх и обретают надежду. Сплоченность — это не то же самое, что сообщество, потому что сообщество подразумевает набор общих ценностей, в то время как внутри движения этому набору еще только предстоит выработаться, поскольку большинством участников движут их собственные мотивы и цели, а возможная общность между ними начинает формироваться в практике движения. Таким образом, сообщество — это цель, которую предстоит достичь, в то время как сплоченность — это точка отсчета, источник силы: Juntas podemos (исп. — вместе мы можем).

Участники сетевых социальных движений обладают высокой степенью саморефлексии: они постоянно задаются вопросами о себе самих, не только как о членах движения, но и как об индивидах — кто они, чего они хотят, чего желают достичь, на что похожи демократия и общество, к которым они стремятся, как избежать заблуждений и ловушек, в которые угодило так много потерпевших неудачу движений из-за того, что они стали воспроизводить механизмы той самой системы политического делегирования, которую они хотели изменить именно в том, что касается автономии и власти. Эта саморефлексия проявляется не только в продвижении к формированию сферы совещательности (делиберации) в обществе, но и на многочисленных интернет-форумах, в массе дискуссий, происходящих в блогах и в SNS-группах. Одна из ключевых тем подобных обсуждений — это вопрос о насилии, с которым движения неизбежно сталкиваются в своей деятельности.

В принципе это ненасильственные движения, практикующие, как правило, мирное гражданское неповиновение. Но рано или поздно им приходится физически занимать публичное пространство и применять тактики давления на органы политической власти и бизнес-организации, поскольку они отдают себе отчет в том, что вряд ли удастся добиться справедливого отношения к ним через существующие институциональные каналы. Таким образом, использование силы разной степени интенсивности в зависимости от институционального контекста и сложности стоящего перед движением вызова — это периодически повторяющийся на протяжении процесса любого коллективного действия опыт. Поскольку цель всех движений — выступать от имени всего общества, им совершенно необходимо поддерживать свою легитимность, противопоставляя мирный характер собственной деятельности насилию со стороны системы. И действительно, каждый случай полицейского насилия усиливает сочувствие к движению у граждан, оживляя и само движение. И в то же время нелегко и на персональном, и на коллективном уровне сдержать в себе базовый инстинкт самосохранения. Это было особенно тяжело в случае с восстаниями на Ближнем Востоке, когда, столкнувшись с постоянно повторяющимся жестким вооруженным насилием со стороны властей, некоторые демократические движения в конечном счете втянулись в кровавую гражданскую войну, тем самым перестав быть социальными движениями. Очевидно, что в либеральных демократиях дело обстоит совершенно иначе, но произвол и безнаказанность полицейского насилия во многих случаях спровоцировали ответные действия небольших решительно настроенных групп, готовых на силовую конфронтацию с системой с целью разоблачить насильственный характер последней. Демонстрация насилия — эксклюзивный зрелищный материал медиасообщений — играет на руку тем политикам и лидерам мнений, целью которых является стремление как можно скорее подавить критический настрой, воплощаемый в этом движении. Остро стоящий вопрос насилия — это не только дело тактики. Это определяющий момент в жизни и смерти движений, поскольку они имеют шанс произвести социальные перемены только в том случае, если их практика и дискурс порождают согласие в обществе в целом (на 99 %).

Эти движения редко обладают четкой программой, за исключением тех случаев, когда они фокусируются на единственной очевидной задаче: долой диктатуру. Обычно они выдвигают множество требований: чаще всего это всевозможные требования граждан, желающих самостоятельно определять условия своей жизни. Но именно потому, что требований так много, а побудительных мотивов бесчисленное множество, эти движения не могут создать формальной организации или лидерства, поскольку согласие и сплоченность участников зависят от ad hoc обсуждений и ситуативных протестов, а не от соответствия какой-то программе, выстроенной вокруг определенных целей: в этом одновременно и сила этих движений (привлекательность для широкого круга) и их слабость (как можно достичь чего-то, если цели не определены?). Соответственно, они не могут сосредоточиться на какой-то одной задаче или конкретном проекте. Вместе с тем их энергию нельзя канализировать в строго инструментальную политическую акцию. Вот почему их так трудно привлечь к себе политическим партиям (к которым повсюду относятся с недоверием), хотя политические партии могут извлечь выгоду из перемен в сознании, спровоцированных конкретным движением путем влияния на общественное мнение. Таким образом, они являются социальными движениями, нацеленными на изменение ценностей общества, и они также могут быть движениями, выражающими общественное мнение и влияющими на результаты выборов. Они хотят трансформировать государство, но не подчинить его себе. Они выражают настроения и провоцируют дебаты, но не создают партии и не поддерживают правительства, хотя и могут стать объектом выбора политического маркетинга. Тем не менее они являются политическими в фундаментальном смысле. Особенно когда они предлагают и практикуют прямую совещательную демократию, основанную на демократии сетей. Они создают новую утопию сетевой демократии, вырастающей из взаимодействия локальных и виртуальных сообществ. Но утопии — это не только фантазии: большинство современных политических идеологий, лежащих в основе политических систем (либерализм, социализм, коммунизм), выросли из утопий. Дело в том, что утопии становятся материальной силой, овладевая сознанием людей, вдохновляя их на мечты, руководя их действиями и вызывая их реакции. То, что эти сетевые социальные движения предлагают в своей практике, является новой утопией, составляющей самую сердцевину культуры сетевого общества: утопию автономии субъекта, противостоящего общественным институтам. Реальность такова, что когда общества оказываются неспособными справиться со своими структурными кризисами с помощью существующих институтов, изменения возможны только извне системы при условии трансформации властных отношений, которая начинается в сознании людей и развивается в виде сетей, создаваемых усилиями новых акторов, утверждающих себя в качестве субъектов новой, творящейся на глазах истории. А Интернет, который, как и все технологии, представляет собой часть материальной культуры, является важнейшей площадкой для социального конструирования автономии.

Сетевые социальные движения, как и все социальные движения в истории, несут на себе отпечаток их [родительского] общества. Они по большей части состоят из молодых людей, которые с легкостью управляются с цифровыми технологиями в их гибридном жизненном мире реальной виртуальности. Их ценности, цели и коллективный организационный стиль напрямую соотносятся с культурой автономии, характерной для молодых поколений нового века. Эти люди не могут существовать без Интернета и горизонтальных сетей мультимодальной коммуникации, которые обеспечивают их функционирование. Но их значение гораздо глубже. Они выполняют роль агентов контрвласти в сетевом обществе, резко контрастируя с устаревшими политическими институтами власти, унаследованными от исторически изживающих себя социальных структур.

Сетевые социальные движения и политические перемены

Большинство тех, кто наблюдает за современными социальными движениями, согласны в том, что в конечном счете мечты о социальных переменах должны в будущем принять обтекаемую форму и быть направляемы в желаемое русло через политические институты либо посредством реформ, либо революции. Даже в этом последнем случае революционные идеи подвергнутся интерпретации со стороны тех, кто придет к власти и будет устанавливать новый конституционный порядок. Это порождает серьезную дилемму, одновременно аналитическую и практическую, при оценке политической продуктивности движений, которые в большинстве случаев не доверяют существующим политическим институтам и отказываются верить в саму возможность своего участия в заранее выделенных каналах политической репрезентации. Верно, как показывает парадигмальный опыт Исландии, что возникновение новой отправной точки в институтах управления и в организации экономики возможно и без травматического процесса перемен. Однако в большинстве исследованных мною движений и в подобных движениях по всему миру критический переход от надежды к практической реализации перемен зависит от способности политических институтов воспринять требования движения, а также от воли самих участников движения вступить в процесс переговоров. Если оба эти условия соблюдены, часть требований может быть удовлетворена, а политические реформы могут произойти (с различной скоростью). Именно так, согласно неопубликованному исследованию Карин Наон, и произошло в Израиле. Однако, поскольку основной посыл таких движений состоит в отрицании легитимности правящего класса и в отказе выполнять прихоти финансовых элит, шанс, что правительства поддержат такие их ценности, ничтожно мал. Действительно, исчерпывающий обзор эмпирических исследований политических последствий социальных движений, с особым упором на США, показывает, что, с одной стороны, крупнейшие социальные движения прошлого в некоторых отношениях обладали политическим влиянием, особенно это касается формирования тематической направленности политических повесток дня [Amenta et al., 2010].

Но, с другой стороны, эти исследования также показывают, что влияние социальных движений на политиков и политику в значительной мере зависит от их потенциального вклада в заготовки повесток политических акторов. Это очевидным образом противоречит основному критическому пафосу изученных мною сетевых социальных движений, который направлен против недостаточной репрезентативности правящего класса, поскольку выборы обусловлены властью денег и воздействием медиа и ограничены ангажированным электоральным законодательством, разработанным правящим классом в собственных интересах. При этом обычным ответом политических элит на протестные движения является ссылка на волю народа, выраженную на предыдущих выборах, а также на возможность изменить политику в соответствии с результатами следующих выборов. Это именно то, против чего возражает большинство движений, и с чем согласна значительная часть поддерживающих их граждан во всем мире. Движения не возражают против принципов представительной демократии, но отвергают сложившуюся ныне в рамках этой демократии практику и не признают ее легитимность. В таких условиях существует очень небольшой шанс на прямое позитивное взаимодействие между движениями и политическим классом, которое подтолкнуло бы политические реформы на реформу институтов управления, позволившую расширить каналы политического участия и ограничить влияние лоббистов и групп давления на политическую систему, — основная претензия большинства социальных движений. Наиболее позитивное влияние движения на политику по большей части происходит не напрямую — через присвоение некоторыми политическими партиями или лидерами каких-либо тем и требований движения, особенно когда эти темы становятся популярными у широких слоев граждан. Таким примером является случай в США, где часто упоминаемый социальный разрыв между 99 % и 1 % населения стал символизировать степень неравенства. Поскольку путь к политическим переменам проходит через перемены в политическом управлении, а перемены в политическом управлении зависят от интересов ответственных политиков, влияние движения на политику обычно ограничено, во всяком случае, в краткосрочной перспективе, в отсутствие значительного кризиса, что потребует радикальной перенастройки всей системы. И все же между социальными движениями и политическими реформами, которые могли бы запустить процесс социальных перемен, есть очень глубокая взаимосвязь — она существует в умах людей. Она особенно заметна в тех случаях, когда относится к движениям за пределами институциональной системы и участвующих в акциях гражданского неповиновения. Действительно, только небольшая часть граждан, опрошенных на предмет их отношения к тактике движения «Occupy Wall Street» в США, выразили поддержку движению, но тот факт, что 25–30 % поддержали нарушающие установленный порядок акции движения, указывает на растущую и крепнущую в низах поддержку тем, кто бросает вызов институтам, утратившим доверие граждан. Неясность представлений о том, как должен выглядеть процесс политических изменений, является, по-видимому, основным препятствием на пути социальных движений, которым удалось изобличить нелегитимный характер власть предержащих. Насущная задача таких движений — пробудить в обществе в целом осознание накопившихся проблем, вдохновить граждан путем вовлечения их в движение на широкое обсуждение тем, касающихся их жизни и их страны, вселить в них уверенность в их способности принимать самостоятельные решения в отношении правящего класса. Для многих участников движения измерять успех конкретными достижениями в краткосрочной перспективе — значит следовать ориентированной на конечный продукт логике капитализма, поскольку для них продукт, т. е. результат движения, менее важен, чем процесс, в ходе которого в конечном счете произойдут изменения в сознании людей.

Коммуникативная теория власти и социальные изменения

Сетевые социальные движения 2010–2013 гг. лучше всего можно понять, используя коммуникативную теорию власти, представленную в этой книге. Я напомню читателю, что суть моего утверждения состоит в том, что властные отношения характеризуются динамикой между властью и контрвластью, т. е. между воспроизводством власти, укорененной в институтах, и вызовами, которые бросают этой власти социальные акторы, поскольку не встречают должного внимания к их интересам и ценностям в деятельности этих институтов. И власть, и контрвласть в значительной мере зависят от исхода схватки за власть над умами людей, разворачивающейся в пространстве мультимодальных коммуникационных сетей. Власть обеспечивают институты. А контрвласть чаще всего реализуется благодаря росту социальных движений. Действительно, как показывает история, социальные движения всегда были и продолжают оставаться рычагами социальных перемен. Обычно они возникают как результат кризиса жизненных обстоятельств, когда повседневная жизнь становится невыносимой для большинства населения. Эти движения порождает глубокое недоверие к политическим институтам управления обществом. Сочетание ухудшения материальных условий жизни, кризиса легитимности управляющих с особенностями государственной политики вынуждают людей взять дело в свои руки, участвуя в коллективных акциях, выходящих за пределы установленных институциональных каналов, чтобы отстоять свои требования и в конечном счете сменить и руководство, и даже сами правила, определяющие их жизнь. Конечно, это — рискованное поведение, потому что сохранение социального порядка и стабильности политических институтов — способ поддержания отношений власти, которая в случае необходимости может прибегать к запугиванию и в качестве крайней меры к применению силы. Таким образом, на основе исторического опыта и наблюдений за проанализированными мною сетевыми движениями, социальные движения очень часто «запускают» эмоции, вызванные неким значимым событием, которое помогает протестующим преодолеть страх и бросить вызов властям, несмотря на всю опасность подобного предприятия. Действительно, социальные изменения предполагают действия, индивидуальные и (или) коллективные, но в их основе лежит эмоциональная мотивация, как и в основе всякого человеческого поведения, согласно недавним исследованиям в области социальной нейронауки [Damasio, 2009]. Теория аффективного интеллекта в политической коммуникации, базирующаяся на данных экспериментальной психологии [Newman et al. (eds), 2007], утверждает, что триггером является гнев, а репрессором-регулятором — страх. Гнев усиливается в процессе восприятия несправедливых действий и выявления того, кто несет ответственность за эти действия. Страх запускает тревогу, с которой ассоциируется уклонение от опасности. Страх преодолевается благодаря обмену информацией и идентификацией с другими в процессе коммуникативного действия. Если гнев берет верх, он ведет к рискованному поведению. Когда процесс коммуникативного действия запускает коллективные акции и происходят перемены, начинает превалировать энтузиазм — мощное позитивное переживание, подпитывающее целенаправленную социальную мобилизацию. Охваченные энтузиазмом сетевые индивидуалисты, преодолев свой страх, трансформируются в сознательного коллективного актора. Таким образом, социальные перемены — это результат коммуникативных действий, в ходе которых, как предполагают, связи между сетями нейронных сетей нашего мозга активируются сигналами из коммуникационной среды, проходящими через сети коммуникации.

Технология и морфология этих сетей коммуникации существенно влияет на процесс мобилизации, а тем самым и на социальные перемены — как на процесс, так и на результат. Подъем цифровых сетей коммуникации как преобладающей формы опосредованной человеческой интеракции создает в самом сердце сетевого общества как новой социальной структуры новое пространство, в котором происходит формирование социальных движений XXI в. И задача книги «Власть коммуникации», которую вы держите в руках, состоит именно в том, чтобы заложить теоретические основы для понимания направленности социальных и политических изменений нашего времени — эти пока еще гипотетические основы, которые только предстоит сопоставить (и в результате скорректировать) с историческим опытом, увековеченным в научных исследованиях.

Оглавление

Из серии: Переводные учебники ВШЭ

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Власть коммуникации предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

В Докладе Британского компьютерного общества (Сертифицированного института информационных технологий) от 12 мая 2010 г. говорится о наличии связи между доступом к Интернету и переживанием счастья; исследование проводилось британским научным центром Trajectory Partnership. В ходе исследования были проанализированы 35 тыс. человек (мировая выборка, данные Обзора мировых ценностей за 2005–2007 гг.). Доклад был сделан социологом Майклом Уиллмотом, автором исследования <www.time.com/time/health/article/0,8599,1989244,00.html>.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я