Лайзл и По. Удивительные приключения девочки и ее друга-привидения
Лорен Оливер, 2011

Лорен Оливер – автор множества бестселлеров. Каждый роман писательницы – поистине событие, и ее первая книга для детей не стала исключением. Авторитетный американский литературный журнал «Kirkus Reviews» присудил в 2011 году «Лайзл и По. Удивительные приключения девочки и ее друга-привидения» звание книги года. Это история об истинной дружбе, любви и вере, а еще о силе мечты, которая порой способна заставить светиться даже солнце. Лайзл все-таки удалось сбежать с чердака, где ее запирала злобная мачеха, а Уиллу – из дома алхимика, который заставлял парнишку трудиться не покладая рук. Случайно встретившись с девочкой, когда он прятался в повозке от преследователей, Уилл и не подозревал, какие приключения их ожидают и что у Лайзл в друзьях ходят два очаровательных привидения.

Оглавление

  • Часть I. Чердаки и чудеса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Лайзл и По. Удивительные приключения девочки и ее друга-привидения предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

©Семенова М., перевод на русский язык, 2013

©Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 201

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Часть I. Чердаки и чудеса

Глава первая

На третий день после смерти отца Лайзл увидела привидение.

В тот момент она как раз лежала в постели. В небольшой чердачной комнатке царили однообразно-серые потемки, так вот, тени в одном из углов вдруг как бы уплотнились, сгустились, заволновались — и вот уже рядом с шатким столом и колченогим стулом выросла фигура ростом примерно с саму Лайзл. Впечатление было такое, как будто темнота представляла собой что-то вроде листа раскатанного теста, и вот кто-то взял формочку и вырезал из нее «печенье» в виде ребенка.

Лайзл встревоженно вскинулась на кровати.

— Что ты такое?.. — прошептала она в темноту, хотя уже успела понять: перед ней привидение.

Обычные люди вот так, прямо ниоткуда, не появляются. И сотканными из сжиженных теней они тоже обычно не кажутся. К тому же Лайзл немало читала о привидениях. Она вообще много читала, сидя в своей маленькой комнате. Все равно особо больше нечем было заняться.

— По, — сказало привидение. — Меня зовут По.

— Откуда ты… пришло? — спросила Лайзл.

— С Той Стороны, — ответило привидение так, словно речь шла об очевидном. Таким тоном люди произносят «с нижнего этажа» или «с Дубовой улицы», когда речь идет о месте, которое все обязаны знать.

— Ты мальчик или девочка? — спросила Лайзл. На ней была лишь тоненькая ночная рубашка, которую она не меняла со вторника, когда умер ее отец. Вот ей и подумалось, что если перед ней стоит мальчик, не помешало бы повыше натянуть одеяло.

— Ни то ни другое, — прозвучало в ответ.

— Это как? — удивилась Лайзл. — Ты обязано быть либо одним, либо другим!

— А вот и не обязано, — с некоторым раздражением отозвался призрак. — Я — это я, и все дела. На Той Стороне, чтобы ты знала, все совсем не так, как здесь. Там все… как бы… более расплывчато, что ли.

— Ну а раньше? — не отступала Лайзл. — До того, как ты… В общем, прежде?

Некоторое время По молча смотрело на Лайзл. Ну, по крайней мере девочке казалось, что привидение на нее смотрело. У По не было глаз в общепринятом смысле этого слова. На их месте виднелись лишь как бы две складочки еще более густой тьмы.

— Не помню, — выговорило оно наконец.

— Вот как, — проговорила Лайзл.

В это время тени в углу снова зашевелились, и у ног По сгустилась еще одна призрачная фигурка, поменьше. Потом послышался звук — нечто среднее между кошачьим «мяу» и тявканьем небольшой собачки.

— А это еще что? — удивилась Лайзл.

По посмотрело туда, где находились его нематериальные ноги:

— Это Узелок.

Лайзл подалась вперед. У нее никогда не было домашнего любимца — даже в те времена, когда отец был жив и еще не начал болеть… Ох, как же давно это было! Казалось, сто лет прошло с той поры, как он встретил Августу, мачеху Лайзл.

— Твой? — спросила она.

— На Той Стороне ни у кого нету ничего «своего», — ответило По, и Лайзл показалось, что произнесено это было с оттенком некоторого превосходства. А По добавило: — Узелок просто следует за мной повсюду, куда я иду.

— А это кошечка или собачка? — с интересом спросила Лайзл.

Маленькое призрачное животное издавало что-то вроде горлового мурлыканья. Снявшись с места, оно тихо проплыло через комнату и снизу вверх посмотрело на девочку. Той едва удалось рассмотреть лохматую головенку и два остроконечных выступа темноты на месте ушей. Пониже бледно мерцали две полоски лунного света, напоминавшие глаза.

— О том и речь, — ответило По. — На Той Стороне… В общем, это ни то ни другое, а просто Узелок.

— Ну да, я помню, там все расплывчато, — торопливо поправилась Лайзл. Потом ее осенило внезапной идеей, и она спросила: — Ты здесь затем, чтобы меня преследовать и мучить?

— Еще чего, — сказало По. — Вот еще глупости! Делать нам больше нечего!

По явно выводило из себя предвзятое мнение живых людей о них, призраках. И с чего они взяли, будто привидения тем только и занимаются, что околачиваются где-то в подвалах и заброшенных складах, пугая людей?

Между прочим, Та Сторона — очень оживленное место. Уж не меньше, чем Эта. Если не больше. Две Стороны существовали параллельно, словно два зеркала, обращенные одно к другому. Другое дело, что По, как правило, весьма смутно отдавало себе отчет об Этой Стороне. Просто где-нибудь слева вдруг возникала размытая радуга красок, или справа вдруг ниоткуда раздавались невнятные звуки, или вовсе ниоткуда накатывало ощущение движения и тепла…

Правду сказать, По умело по желанию проникать на любую из Сторон, но ему редко приходила такая охота. За все время своего посмертия оно возвращалось назад лишь раз или два. Да и зачем бы ему?.. На Той Стороне было полным-полно духов и всяких теней, которые сталкивались, играли и даже дрались. Там были потоки темной воды — плавай, сколько захочется. И ночные безоблачные небеса, чтобы летать в них. И черные звезды, как маяки на пути в иные области Вселенной…

Лайзл сложила руки на груди.

— Ну хорошо, — сказала она. — В таком случае что ты вообще делаешь у меня в комнате?

Ей не слишком понравилось, что привидение разговаривало с нею словно бы свысока, и она успела решить: если По собралось с ходу показывать характер, то ведь и у нее характер найдется.

Знать бы ей, что По и само толком не понимало, с какой стати появилось в комнате у Лайзл. (Вот кто ни о чем не задумывался, так это Узелок. Призрачный зверек просто следовал за По, куда бы то ни пошло.) Вот уже несколько месяцев По замечало на самом краю своего восприятия что-то вроде маленького огонька. Каждую ночь тот появлялся в одно и то же время, и с ним рядом присутствовал кто-то живой. Это была девочка, и в сиянии огонька она создавала рисунки. А потом… Огонек не появлялся вот уже три ночи подряд. Ни сияния, ни новых рисунков. По невольно стало задумываться, отчего так, и тут вдруг хлоп! — его вышибло с Той Стороны на Эту, как пробку из бутылки.

По спросило:

— Ты почему бросила рисовать?

Разговор с привидением успел на время отвлечь Лайзл от мыслей об отце, но от этого вопроса горечь утраты с новой силой навалилась на нее. Она поникла на постель и ответила:

— Настроения не было.

По мигом оказалось возле кровати — тень среди теней, легко скользнувшая через всю комнату.

— Почему?

Лайзл вздохнула:

— Моего папы не стало.

По ничего не ответило.

— Он очень долго болел, — пояснила Лайзл. — В больнице лежал…

По продолжало молчать. Узелок встал на призрачные задние лапки и, казалось, смотрел на девочку глазами, в которых блестело лунное серебро.

— Моя мачеха, — продолжала Лайзл, — меня к нему не пускала. Она говорила… она говорила, мол, он не хочет, чтобы я его видела больным и слабым. Да какая мне разница, больной он или нет? Я просто очень хотела повидать его… попрощаться. Но я не смогла… И не увидела, и не попрощалась… А теперь я его никогда больше не увижу!

Горло Лайзл свела невыносимая судорога. Она крепко зажмурилась и трижды мысленно по буквам произнесла слово «невыразимо». Так она всегда поступала, когда силилась удержаться от слез.

Ей очень нравилось это слово — «невыразимо». Когда она была совсем маленькой, отец часто читал ей книги. Настоящие взрослые книги с настоящими взрослыми словами. Если попадалось какое-нибудь слово, которого она не понимала, папа обязательно объяснял ей его смысл. Он был очень умный. Папа был ученый, изобретатель, университетский профессор…

Лайзл ясно помнила, как однажды они стояли под ивой, и отец повернулся к ней и сказал: «Я просто невыразимо счастлив быть здесь с тобой, Ли-Ли!» И она спросила его, почему так говорят — невыразимо, — и он ей растолковал…

Вот с тех пор ей и понравилось слово, обозначавшее чувство столь обширное и глубокое, что никакими словами не выразить.

Впрочем, люди все равно придумали слово для описания неописуемого словами, и это как бы дарило Лайзл некоторую надежду.

По наконец подало голос:

— А зачем ты хотела с ним попрощаться?

Девочка изумленно распахнула глаза:

— Потому что… потому что так всегда делают, если кто-то уходит.

По опять замолчало. Узелок свернулся на полу, слившись с лодыжками своего призрачного хозяина.

Лайзл недоверчиво спросила:

— А что, у вас там на этой… то есть на Той Стороне «до свидания» не говорят? Или хотя бы «пока»?

По помотало полупрозрачной головой.

— Нет, — сказало оно. — Наши толкаются. Что-то бормочут. Поют иногда… Но «до свидания» не говорят. — Подумало и добавило: — И «здравствуй» тоже не говорят.

— Как-то неучтиво выглядит, — сказала Лайзл. — Тут, у нас, принято здороваться, когда кого-нибудь встретишь. Думаю, мне бы не очень понравилось на Той Стороне.

Плечи привидения словно бы замерцали, и Лайзл заключила, что оно ими пожимало. Потом По сказало:

— Вообще-то там не так уж все плохо.

И тут Лайзл вновь взволнованно вскинулась на постели, полностью забыв и про свою символическую ночнушку, и про то, что По могло-таки оказаться мальчишкой.

— Мой папа теперь у вас, на Той Стороне! — воскликнула она. — Он ушел туда, к вам! Значит, ты сможешь ему от меня весточку отнести!

Силуэт По расплылся и снова обрел четкость. Привидение явно сомневалось. Потом оно ответило:

— Не каждый, кто умер, к нам попадает…

Встрепенувшееся было сердце Лайзл снова упало:

— Что ты имеешь в виду?

— Я… — По в задумчивости повисло в воздухе вниз головой, потом спохватилось. Лайзл еще предстояло свыкнуться с этой его привычкой. — Я имею в виду, что некоторые без задержки уходят дальше.

— Дальше? Куда?..

— Дальше вперед. В другие места. В Иную Жизнь… — Оказывается, когда привидение сердилось, его становилось легче рассмотреть, ибо по краям силуэта появлялось что-то вроде подсветки. — Почем я знаю, куда!

— Но ты, по крайней мере, не могло бы разузнать?.. — Лайзл перевернулась и приподнялась на коленках, пристально глядя на По. — Пожалуйста! Не могло бы ты… просто спросить у кого-нибудь?

— Ну… Это можно. — По очень не хотелось попусту обнадеживать девочку. Та Сторона была очень обширна и плотно населена духами. Даже пребывая на Этой Стороне, По ощущало огромность своего мира, простиравшегося во все стороны без конца и края, чувствовало все новых людей, прибывавших в его мглистые и запутанные пределы. И еще надо было учесть, что на Той Стороне люди быстро утрачивали былой образ и память, становясь, как По и сказало Лайзл, очень расплывчатыми. Новоприбывшие постепенно делались частью бескрайней тьмы между звезд, неразличимыми, словно обратная сторона луны, не видимая с земли.

Но По сознавало, что девочка не в состоянии этого уразуметь, даже попытайся оно ей объяснить. И оно просто сказало:

— Это можно. Попытка не пытка…

— Спасибо! Спасибо тебе!

— Я обещаю только попробовать. Я не говорю, будто что-то получится!

— Все равно спасибо большое! — Лайзл впервые со дня смерти отца ощутила что-то вроде надежды. Как же давно кто-нибудь хотя бы пытался для нее что-то сделать! Разве только папа, да и то пока он еще не начал болеть. Потом Августа решила, что Лайзл надо переселить на чердак. С тех пор прошло много месяцев. Очень много. Столько, что Лайзл теперь едва могла вспомнить свою «дочердачную» жизнь. Память словно бы истончалась, как будто ее растягивали и растягивали… вот-вот лопнет, так и не коснувшись земли!

По, только что стоявшее совсем рядом, неожиданно вновь оказалось в углу. Лохматая маленькая тень жалась к его полупрозрачным ногам. Узелок продолжал то ли тявкать, то ли мурлыкать. Лайзл задумалась, как определить издаваемый им звук, и наконец решила, что это было не «гав!» и не «мяу!», а какое-то «мррав!».

— Ты для меня тоже кое-что должна сделать, — сказало По.

— Договорились, — кивнула Лайзл, но про себя забеспокоилась. Что вообще можно сделать для призрака? Особенно в ее положении — ей ведь не позволялось никуда уходить с чердака. Августа говорила, что это было бы слишком опасно. Мир представлялся ей жутким местом, где чуть зазевайся — и тебя тут же съедят. — Чего же ты хочешь?

— Рисунок, — вывалило По и опять замерцало, на сей раз от смущения. У него не было привычки открыто проявлять свои чувства.

— Я тебе поезд нарисую, — с облегчением пообещала Лайзл.

Ей очень нравились поезда. То есть, по крайней мере, нравилось их слушать — мощные гудки и перестук колес, доносившиеся с железной дороги. Крик удалявшегося локомотива всегда напоминал ей далекие голоса улетающих птиц. Иногда Лайзл даже путала их, и тогда ей думалось, — а может, у поезда есть крылья, и он уносит своих пассажиров высоко в небеса?..

По ничего не ответило, постепенно сливаясь с обыкновенными тенями в углу. Вот уже стало не разобрать, гда По, где Узелок, а потом в комнате остались лишь кривой стол и при нем — хромой стул.

Лайзл вздохнула. Она снова была одна.

Но тут знакомый силуэт По вновь как бы вырвался из потемок в углу и обратил на Лайзл черные промоины глаз.

— Пока, — сказал он затем.

— Мррав, — добавил Узелок.

— Пока, — ответила Лайзл, но По с Узелком исчезли уже окончательно.

Глава вторая

В то самое время, когда Лайзл произносила свое «пока», обращенное к пустой комнате, на тихой улице перед ее домом стоял одетый в обноски ученик алхимика. Задрав голову, он смотрел в темное окно и очень жалел себя самого.

На нем было бесформенное пальто с чужого плеча, спускавшееся ниже колен; последним его владельцем явно был кто-то раза в два крупнее ученика. Под мышкой паренек держал деревянный ящичек размером в половину буханки хлеба, волосы на голове беспорядочно торчали во все стороны, причем в них еще и путались сухие листья и сено; прошлым вечером он опять наделал ошибок, составляя снадобье, и алхимик выставил его спать на задний двор, где держали кур и другую домашнюю живность.

Но мальчик, которого вообще-то звали Уилл, но которому приходилось откликаться еще и на «Бесполезного», «Бездарного», «Сопляка» и «Плаксу» (по крайней мере, если это исходило из уст алхимика), жалел себя вовсе не из-за этого.

Все дело было в том, что вот уже третий вечер подряд милая девчушка с прямыми каштановыми волосами, которая обычно сидела у чердачного окна, окруженная мягким золотым сиянием масляной лампы, опустив глаза, словно над чем-то работала, — так вот, уже третий день подряд эта девочка не показывалась.

— Вот облом, — сказал Уилл. Так говорил его учитель-алхимик, когда был чем-нибудь очень расстроен. А поскольку Уилл был очень-очень расстроен, он повторил еще раз: — Вот облом.

Он был уверен, так уверен, что сегодня она непременно покажется. Он ради этого сделал большой крюк, далеко отклонившись от намеченного пути — вместо того чтобы прямо пойти на Эбери-стрит (о чем ему не менее двенадцати раз строго напомнил алхимик), свернул на Хайленд-авеню.

Идя по пустым улицам, минуя один за другим темные дома, в тишине, казавшейся густым сиропом, словно глушившим его шаги еще прежде, чем они успевали раздаться, Уилл яркими красками рисовал себе, как вот сейчас шагнет из-за угла — и увидит на верхнем этаже прямоугольничек мягкого света… и ее лицо, мерцающее, словно одинокая звезда в темноте.

И — не увидел.

А ведь он давно уже успел решить, что девочка не из тех, кто станет звать его обидными кличками, — только по имени; она не станет раздражаться, делать гадости, злиться попусту или задирать нос…

Эта девочка была само совершенство.

Естественно, Уилл с ней ни разу не разговаривал. И какая-то часть рассудка постоянно напоминала ему, до чего это было глупо — выискивать любой предлог, чтобы каждый вечер проходить у нее под окном. Он, несомненно, лишь зря тратил время. Без всякой пользы, как сказал бы алхимик. «Бесполезный» вообще было его излюбленным словом, и он то и дело употреблял его, давая характеристику каким-то планам Уилла, его мыслям, его работе и внешности, да и всей его личности в целом.

Еще Уилл знал, что, даже представься ему шанс переговорить с девочкой из заветного окна, он бы вряд ли отважился выговорить хоть слово. Да что гадать? Он был твердо уверен, что подобного шанса у него никогда в жизни не появится. Она так и останется за окном — там, где-то высоко-высоко, а он — на улице, далеко внизу. Вот так обстояли дела.

И тем не менее вот уже почти год, с того самого дня, когда он впервые увидел это личико в форме сердечка, окруженное золотым светом, — сколько бы он ни ругал себя, сколько бы ни пытался уходить в противоположную сторону, сколько ни клялся «ни за какие коврижки» не соваться на Хайленд-авеню, — ноги сами собой сворачивали именно туда и несли его на знакомый тротуар напротив ее окна.

Ибо истина состояла в том, что Уилл был совсем одинок. Днем он обучался у алхимика; тому было семьдесят четыре года, и пахло от него скисшим молоком, а поздними вечерами алхимик отправлял его с поручениями в самые темные, уединенные и сомнительные закоулки города. Так что до того, как девочка в окне впервые попалась ему на глаза, Уилл, бывало, неделями не видел других людей, — только своего алхимика да еще всяких непотребных личностей, с которыми ему приходилось заключать тайные полночные сделки. Он привык к темноте и молчанию, к тишине столь плотной, что иногда она казалась ему удушливым плащом на плечах…

Ночи стояли холодные и сырые. Прозябнув на улице до самых костей, Уилл никак не мог согреться, даже когда подолгу сидел у огня в доме алхимика.

А потом он увидел ту девочку.

Однажды в очень поздний час он просто свернул на Хайленд-авеню и где-то там, наверху, в маленьком чердачном окне огромного белого дома, украшенного балконами и всякими завитушками под стать кремовому торту, увидел одинокий огонек и в его сиянии — лицо девочки… и вдруг согрелся до самого нутра.

С тех пор он приходил сюда каждый вечер, чтобы увидеть ее.

Но вот уже третий раз подряд знакомый огонек не загорался…

Уилл переложил коробочку из-под левой руки под правую. Он уже долго стоял на одном месте, и ноша успела стать ощутимо тяжелой. Уилл не знал, что ему делать. Больше всего он боялся, что с девочкой могло что-то случиться. И еще он чувствовал — если с ней вправду что-то произошло, он этого себе никогда не сможет простить. Это было странно, ведь он ни разу не видел ее вблизи, ни разу даже словом не перемолвился…

Он смотрел на каменное крыльцо и двойные двери, видневшиеся за решетчатыми воротами дома тридцать один по Хайленд-авеню.

Вот бы войти в эти ворота, подняться по ступенькам и тяжелой железной колотушкой постучать в двери.

«Здравствуйте, — скажет он. — Я хочу узнать, что там с той девочкой, живущей на чердаке!»

Бесполезно, как выразился бы алхимик.

«Здравствуйте, — скажет он. — Гуляя поздними вечерами, я невольно обратил внимание на девочку, чье окно на верхнем этаже этого дома. Она очень хорошенькая, с лицом в форме сердечка. Вот уже несколько дней я не вижу ее, вот и заглянул убедиться, что с ней все хорошо. Если не затруднит, передайте ей, что Уилл про нее спрашивал…»

Сопли в сахаре, как выразился бы алхимик. Несусветная чушь еще хуже просто бесполезного. Ты прямо как лягушка, вздумавшая превратиться в цветочек!

Словесная выволочка набирала обороты в переутомленном и не способном к решениям мозгу, когда произошло чудо.

На чердаке зажегся свет, и в неярком, мягком сиянии возникло лицо Лайзл. Как обычно, девочка смотрела вниз, ни дать ни взять над чем-то трудясь. На миг Уилл вообразил даже (а он был склонен пофантазировать!), что она писала ему письмо…

Дорогой Уилл, могло бы оно гласить. Спасибо за то, что каждый вечер торчишь у меня под окошком. Мы с тобой никогда не встречались, но я выразить не могу, как ты мне помогаешь…

И хотя Уилл отлично понимал всю абсурдность, поскольку, во-первых, девочка в окне не знала его имени, и во-вторых, наверняка не видела из своей освещенной комнаты, кто там стоял далеко внизу, в кромешной уличной темноте, — просто созерцать эту девочку и воображать, будто она писала ему письмо, было для Уилла форменным счастьем. Таким, что он решительно не мог подобрать нужное слово. Это было счастье какой-то новой, неведомой ему доселе природы. Совсем не то, что на голодное брюхо дорваться до вкусной еды или (такое тоже бывало, хотя и нечасто) получить возможность поспать, когда глаза слипаются от усталости. И даже не то, что созерцать облака или бегать во всю прыть, когда люди не видят. Это было совсем небывалое, удивительно высокое и чистое ощущение, при всем том дарившее истинное удовлетворение.

И вот тут, стоя на неосвещенном углу, в объятиях темной тишины, смыкавшейся кругом него, словно исполинская горсть, Уилл вдруг вспомнил нечто такое, о чем не вспоминал уже довольно давно. Это было еще прежде, чем его взял к себе алхимик. Он возвращался из школы к себе в сиротский приют, а перед ним шел мальчик по имени Кевин Доннелл. И этот Кевин вдруг свернул с улицы и вошел в опрятные, красиво раскрашенные ворота.

Помнится, шел снег, а час был поздний — уже начинало темнеть. Проходя мимо дома Кевина Доннелла, Уилл видел, как там открылась дверь. Внутри горел свет, там было тепло и виднелся такой уютный силуэт крупной, полнотелой женщины. Обоняния Уилла коснулись запахи мыла и вареного мяса, он расслышал мягкий воркующий голос, произносивший: «Входи скорее, ты, должно быть, озяб…» От всего этого Уиллу на краткий миг стало больно, до того больно, что он даже начал оглядываться, решив, что наскочил прямо на разбойничий нож.

Так вот, смотреть на девочку в окошке было примерно так же, как заглядывать сквозь дверь в дом Кевина Доннелла. Только боли почему-то не причиняло.

В это самое мгновение Уилл дал себе молчаливую и страшную клятву: он нипочем не допустит, чтобы с девочкой в окошке случилась какая-нибудь беда. Мысль об этом пришла как нечаянное озарение, но все было предельно серьезно. Он просто не мог позволить, чтобы с ней стряслось что-то плохое. Он не взялся бы сформулировать точно, он просто со всей определенностью знал, что ее несчастье окажется страшной бедой и для него самого.

Церковные колокола грянули до того неожиданно, что Уилл аж подпрыгнул, чувствуя, как разлетелась вдребезги тишина. Два часа пополуночи! Он ушел из дома алхимика уже более часа назад, а сколько дел ему еще следовало переделать!

«Перво-наперво топай прямиком к Первой Леди, — напутствовал Уилла алхимик, вручая ему деревянную коробочку. — Я сказал, прямиком, никуда не сворачивая и нигде не задерживаясь! Сразу иди к ней и передай ей вот это. Никому не позволяй не то что касаться коробки — даже и смотреть на нее! Знай, что ты несешь с собой великое волшебство! Великое, могущественное волшебство! Величайшее из всех, что мне удавались! Раньше я даже и не пытался сделать подобное…»

Слушая его, Уилл подавил зевок, изо всех сил напуская на себя подобающую серьезность. Всякий раз, когда алхимику удавалось состряпать новое зелье, он объявлял его доселе не взятой вершиной искусства, так что разговорами Уилла впечатлить было уже трудновато.

Кажется, алхимик что-то почувствовал. «Бесполезный…» — пробормотал он вполголоса. Потом нахмурился и вручил Уиллу рукописный перечень предметов, которые, доставив коробку, он должен был забрать у мистера Грея…

И вот вам результат. Два часа ночи — а он еще ни к Первой Леди не добрался, ни мистера Грея не навестил в его мастерской!

Нужно было соображать быстро, и Уилл принял мгновенное решение. Первая Леди жила на другом конце города, не так далеко от лаборатории алхимика, тогда как мистер Грей — это был серенький человек, вполне соответствовавший фамилии, — всего лишь в нескольких кварталах от того места, где сейчас стоял Уилл. Если соблюсти порядок поручений, предначертанный алхимиком, придется бежать через весь город туда, потом обратно, потом снова туда — и в результате для сна останется всего какой-нибудь час. Нет, правда, не стоило ему сегодня идти смотреть на окно и на девочку в нем; в самом деле, что за глупая затея!.. Вот только Уилл никакой вины за собой почему-то не чувствовал. Совсем наоборот. Сейчас ему было очень хорошо, много лучше, чем во все предыдущие дни.

Значит, так! Сначала он заглянет к мистеру Грею, а к Первой Леди — по дороге назад. Алхимик и не догадается. Ко всему прочему (Уилл снова переложил коробку из руки в руку), «великое волшебство» наверняка было каким-нибудь самым заурядным порошком из тех, которыми лечат бородавки, заставляют расти волосы, улучшают память… ну или еще что-нибудь в таком роде.

Сунув руку в карман, Уилл вытащил мятую бумажку, на которой алхимик торопливо нацарапал список необходимого. Там значились ничем не выдающиеся ингредиенты: борода мертвеца, обрезки ногтей, две куриные головы, глаз слепой лягушки…

Уилл бросил последний взгляд на девочку в окне и окончательно решил: быть посему. Сперва покупки, доставка потом.

Сидя в комнате наверху, Лайзл рисовала поезд с крыльями, плывущий по небу…

Глава третья

В конце короткой, продутой ветром улицы, в подвале, куда вела крутая и узкая деревянная лестница, за знаком, гласившим:

МАСТЕРСКАЯ ГРЕЯ
ПРОВОДЫ В ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ
ТЕЛА
ОРГАНЫ ЛЮДЕЙ И ЖИВОТНЫХ
(основана в 1885 году)

нервничал мистер Грей.

И было от чего! В четвертый раз за две недели у него решительно и бесповоротно кончились погребальные урны!

Что-то люди больно быстро начали умирать. Ну нет бы прекратить это занятие. Ненадолго, всего хотя бы на недельку. Тогда у его изготовителя урн и мастера по шкатулкам было бы время пополнить запас…

Мистер Грей в задумчивости потер подбородок. Уж не попросить ли мэра распорядиться, чтобы в течение недели никто не смел умирать? Может, ввести налог на смерть?.. Он покачал головой. Нет, так не получится.

Он достаточно разбирался в смерти, чтобы отчетливо понимать: ее не подкупишь, не отменишь, даже не отложишь. Он всю свою жизнь провел в холодных подвалах похоронной конторы, основанной его прапрапрадедом. В детстве его игрушками были золотые зубы, вынутые у мертвецов. Он запускал их по полу, как другие дети — бутылочные крышки, и смотрел, как они играли на свету. Он успел поработать и могильщиком, и резчиком по изготовлению надгробных камней, и государственным палачом, и убийцей, лишавшим жизни из милосердия, и бальзамировщиком. В похоронном деле не осталось профессии, которую бы он не освоил.

В последнее время, правда, мистер Грей предпочитал заниматься чем попроще: похоронами и кремацией. Когда кто-нибудь умирал, он либо укладывал тело в добротный деревянный гроб, обитый черным траурным шелком, либо отправлял его головой вперед в специальную печь и, когда оно обращалось в золу, ссыпал прах в красивую урну: хочешь — ставь на каминную полку или на столик возле кровати, везде будет славно смотреться! К примеру сказать, прадедушка мистера Грея ныне помещался в «урне стиля № 27 (греческий)» на полочке над кухонной плитой, а матушка — в «урне стиля № 4 (роскошь)» на подоконнике, обращенном в сторону улицы, и рядом с ней почивал папаша, заключенный в «урну стиля № 12 (воздержание)». Мистеру Грею очень нравилось такое семейное окружение.

Естественно, он немного приторговывал налево. Так, по мелочи. Ну там, всякой всячиной вроде ногтей, пальцев ног, крови животных… Все это были, так сказать, отходы производства, отходы страшного производства смерти, но они приносили доход, которым не стоило пренебрегать. И мистер Грей только рад был выгодно «толкнуть» сморщенную и высохшую или, наоборот, подгнивающую мертвечинку, волею судеб попадавшую ему в руки.

Покачав головой, мистер Грей принялся рыться под раковиной в поисках хоть какого-нибудь пустого контейнера, способного вместить прах некоего Джона К. Смита, владельца бара, доставленного к нему поутру.

Ах, эта нехватка урн!.. Подумать только, всего лишь третьего дня он был вынужден пожертвовать старой матушкиной деревянной коробочкой для драгоценностей, даже и ее поставив на службу профессии. Теперь она стояла на кухонном столе, полная золы. Жаль было расставаться с коробочкой, тем более таким образом, но, с другой стороны, не мог же он отправить вдовствующей миссис Морбауэр прах ее покойного мужа в упаковке из-под зерновых хлопьев, как, увы, пришлось на той неделе поступить с миссис Киттл? Тем более миссис Морбауэр так щедро и так быстро заплатила ему за кремацию…

Мистер Грей вздохнул. Ну вот почему бы людям не прекратить умирать? Всего-то на недельку? Этой недели ему вполне бы хва…

Тук-тук-тук.

Негромкий стук в дверь прервал размышления мистера Грея.

Похоронных дел мастер подошел к двери своего заведения и посмотрел в грязное маленькое оконце, выходившее на улицу. Ему удалось различить лишь всклокоченную поросль черных волос, произраставшую, казалось, непосредственно из подоконника. Это пришел мальчишка алхимика — Билли, Майкл или как там его звали, мистер Грей никак не мог запомнить, да не особенно и пытался. Все дети казались ему одинаковыми. Странными, какими-то липкими, вроде прямоходящих медуз. В общем, лучше не связываться.

Тем не менее он открыл дверь.

— Здравствуйте, — несколько нервно проговорил Уилл, когда над ним навис мистер Грей. Левая рука у него успела затечь от веса волшебной коробки, и он в очередной раз переложил ее. После чего протянул мистеру Грею список алхимика: — Вот, пожалуйста… Найдется у вас?

Мистер Грей просмотрел список, и его длинное худое лицо сделалось еще длинней и костлявей.

— Входи, — сказал он наконец и отошел, пропуская Уилла в дверь.

Когда Уилл вступил в небольшую переднюю комнату, служившую мистеру Грею одновременно кухней, мастерской и приемной, его тотчас накрыл витавший здесь запах. Уилл далеко не первый раз приходил сюда за покупками, но привыкнуть так и не смог. В воздухе висело что-то горькое и обжигающее, плюс запах покойников. Все вместе производило впечатление костра, разожженного на грязном столе. Уилл срочно притворился, будто решил почесать нос. На самом деле он пытался дышать через рукав.

Мистер Грей, кажется, не заметил. Он продолжал изучать присланный алхимиком список, временами бормоча что-то вроде:

— Ага, хорошо, есть…

Или:

— Насчет двух куриных голов что-то я не уверен…

А также:

— Борода покойника? Где-то, помнится, у меня валялись усы…

Наконец мистер Грей поднял голову и потер подбородок.

— Садись, что ли, — сказал он Уиллу. — Придется подождать, пока все соберу.

— Спасибо, — отозвался Уилл.

Ему совсем не хотелось присаживаться к столу мистера Грея, заставленному таинственными горшками с какими-то вонючими химикатами и чем-то уже вовсе непонятным, но пришлось подчиниться, поскольку мистера Грея он, что греха таить, несколько побаивался и ни в коем случае не собирался сердить. Он поставил на стол деревянную коробку с волшебством, и она оказалась рядом с другой, выглядевшей сравнительно простовато. Возможно (уж кто-кто, а Уилл успел насмотреться), там лежали куриные сердца или еще какая-нибудь гадость. Мальчик сел, радуясь короткому отдыху.

Мистер Грей ушел куда-то во внутренние комнаты. Уилл только слышал скрип и шуршание переставляемых емкостей, временами — глухие удары и негромкие восклицания вроде: «Ну и где же оно?..» или «Могу поклясться, оно было в…». Уилл старался поменьше глазеть по сторонам. Однажды, в один из своих первых визитов к мистеру Грею, он сделал большую ошибку: присмотрелся к стеклянной банке вроде тех, в которых маринуют овощи. Так вот, та банка оказалась полна яблок. Только не тех, которые на дереве растут, а глазных. С той поры Уилл предпочитал комнаты мистера Грея не обследовать. Вместо этого он смотрел на огонь, горевший в углу, в огромной печи. Пламя отбрасывало на стены довольно странные тени…

Уилл хорошо знал, что в этой самой печи мистер Грей кремировал тела покойных. Тем не менее ему нравилось смотреть на огонь. За решеткой метались белые, красные, голубоватые язычки… таких цветов нигде больше не увидишь… Веки мальчика постепенно отяжелели, голова начала клониться вперед. Ночь выдалась действительно длинная…

И вот он уже лез куда-то вверх, цепляясь за толстую косу, сплетенную из цветных нитей. Он лез прямо в небо, а там ждал его поезд с пыхтящим паровозом, и клубы дыма смешивались с облаками. Странное дело — этот поезд был оснащен крыльями. Большими пернатыми крыльями, как у громадной птицы. А еще этот поезд был весь разрисован яркими красками — Уилл взялся бы назвать едва ли половину цветов. И в одном окне виднелась девочка из дома тридцать один по Хайленд-авеню. Она смотрела на Уилла и махала ему рукой, что-то говорила ему, кажется, окликала по имени… хотя нет. Она говорила ему свое, только он не мог ясно расслышать. Ксения? Кения? Или…

— Кхе-кхе.

Уилл вздрогнул, проснулся и увидел над собой мистера Грея. Тот держал холщовую сумку, из которой торчали разнокалиберные бумажные свертки.

— Держи. — Мистер Грей протянул сумку Уиллу. — Сделал, что мог. Передай Мерву… — это было имя алхимика, которое никто, кроме мистера Грея, не употреблял, — что куриных голов у меня решительно ни одной: вчера пришла миссис Финнеган и выгребла весь запас подчистую. Суп ей, видите ли, приспичило сварить.

— Х-хорошо… — Уилл кое-как поднялся на ноги. Тело еле слушалось, он никак не мог отойти от своего сна, столь грубо и внезапно прерванного. Он взял у мистера Грея сумку и вскинул ее на плечо. Из нее исходил запах вяленой рыбы и еще какой-то кислятины. Уилл взял со стола деревянную коробку, и она показалась ему еще тяжелей прежнего. — Спасибо…

— Ну, до следующего раза, — сказал мистер Грей. Когда мальчишка с коробкой и сумкой наконец вывалился за дверь, похоронных дел мастер испытал настоящее облегчение. И впрямь точно медуза, подумал он с неодобрением. Бледный, шаткий какой-то… но при этом проворный — увернется и не ухватишь. Дети все такие, сказал себе мистер Грей. Сплошное неудобство от них. Вот бы когда-нибудь избавить мир от детей. Может, предложить мэру?..

Он снова покачал головой и безнадежно вздохнул. Нет, нет. Не получится. Такова жизнь: ты рождаешься, потом ты ребенок, потом взрослеешь и наконец умираешь. И даже сам мистер Грей был когда-то ребенком, хотя почти этого и не помнил. Только то, что и в ту пору его одеждой были траурные черные костюмы и галстуки. И даже учитель в первом классе называл его не иначе, как «мистер Грей».

Появление ученика алхимика отвлекло его от дел, и какое-то время он просто стоял посреди комнаты, силясь вспомнить, чем же он занимался перед тем, как раздался стук в дверь… Ах да! Он искал подходящий контейнер, чтобы ссыпать в него бренный прах мистера Смита.

Он вновь наклонился под раковину — и наконец-то выгреб оттуда вполне подходящих размеров жестянку из-под кофе.

Как все странно, думал мистер Грей, отдраивая кофейную банку с помощью губки. Как все таинственно. Ты рождаешься, ты проживаешь целую жизнь… и в конце своего срока оказываешься в жестянке от кофе.

— Ну и ладно, — негромко проговорил он вслух. — Так устроена жизнь, и ничего тут не поделаешь. Жизнь — штука забавная… — И добавил уже про себя: — С кульминационным моментом в виде смерти.

Великая магия, оставшаяся лежать на его захламленном столе в деревянной коробке, так похожей на шкатулку покойной миссис Грей, испустила наружу искорку. Та дала короткую вспышку света, но мистер Грей стоял к столу спиной и ничего не увидел.

А снаружи, одолевая темную путаницу спящих улиц, ученик алхимика торопливо шагал к дому Первой Леди, неся деревянную коробочку для драгоценностей, наполненную бренным прахом отца Лайзл Морбауэр.

Вот такие вот случайные совпадения, вроде бы невинная путаница, подмена… И, глядишь — завязка истории.

Мистер Грей все-таки не ошибся. Жизнь — действительно очень забавная штука…

Глава четвертая

На следующую ночь после того, как Лайзл впервые познакомилась с привидением по имени По и его призрачным питомцем, эта парочка появилась опять. Разница состояла в том, что на сей раз Лайзл их ждала. Очень ждала!

— Тебе удалось что-нибудь выяснить? Удалось повидаться? Он у вас, на Той Стороне? — чуть дыша от волнения, спросила она, как только в углу наметилось копошение нештатных теней.

— Пожалуйста, убери свет, — сказало По. Вообще-то свет ему нравился, правду сказать, привидение очень даже стремилось к свету, которого Та Сторона была почти начисто лишена, вот только выносить его сделалось трудно. И одно дело было созерцать сияние масляной лампы с Той Стороны, когда он как бы фильтровался сквозь множество промежуточных слоев бытия, — так меняется и бледнеет солнечный луч, попадая в толщу воды. Напрямую это оказался совсем другой коленкор! Прорвавшись на Эту Сторону, поди-ка выдержи прямой удар этакого огненного сверкания!

Глаз в привычном смысле этого слова у По больше не было. Если уж на то пошло, у него не имелось и головы, а стало быть, вроде негде было хозяйничать и головной боли; тем не менее присутствие света вызывало у него глубоко внутри трепет и боль.

Лайзл не терпелось услышать какие-то новости об отце, но она послушно поднялась, подошла к лампе и вывернула фитиль. Лампа погасла, стало темно, но, удивительное дело, По с Узелком виделись в потемках даже четче, чем на свету. Их фигуры проявлялись яснее и выглядели какими-то более плотными, что ли. На свету это были всего лишь странноватые тени, скользившие на самом краю зрения и растворявшиеся, стоило сосредоточить на них взгляд.

— Ну и?.. — выполнив просьбу привидения, спросила Лайзл. От волнения у нее тряслись руки, а удары сердца отдавались болезненным умп-умп-умп. Как она ждала, что ответит ей По!

— Ты не сказала «здравствуй», — заявило привидение.

— Что?..

— Ты говорила, что люди на Этой Стороне всегда говорят один другому «здравствуй», — ответило По. Его силуэт слегка побледнел, и Лайзл поняла, что призрак обиделся. — А ты не сказала!

— Забыла, — отрезала Лайзл. Будь у привидения какая следует шея, она бы сейчас его, кажется, удавила собственными руками. — Мы с тобой договорились кое о чем, помнишь? Ты обещало поискать моего отца…

— Я помню, — сказало По.

Лайзл ждала продолжения, но его не последовало.

Девочка глубоко вдохнула и выдохнула. Она понимала, что недовольное или обиженное привидение может просто исчезнуть, и тогда она вообще ничего не узнает. Она решила начать разговор с самого начала и сказала:

— Здравствуй.

— Привет, — отозвалось По.

— Как поживаешь?

— Язык на плече, — ответило По. И это была сущая правда. С прошлой ночи привидение носилось без отдыха, покрыв немыслимые расстояния, причем не только в пространстве, но и во времени. Оно обследовало целые эпохи, раскинувшиеся, подобно пустыням, до самого предела Вселенной. И время там было точно вода в пустыне Сахара — оно попросту исчезало, обращаясь в пыль. По заглядывало в холодные темные моря, где жались одна к другой озябшие души, залетало в мрачные пропасти, выгоревшие в самой ткани реальности и тянувшиеся вдаль, вдаль, вдаль без конца…

Но рассказать Лайзл о своих приключениях оно не могло и поэтому лишь повторило:

— Язык на плече…

— В самом деле? — вежливо спросила Лайзл, но при этом так сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Ее так и подмывало скорее возобновить расспросы об отце, но усилием воли она заставила себя следовать хорошим манерам: — Долгий, наверно, выдался день?

Она готова была биться об заклад, что привидение рассмеялось. Но мгновение минуло, и она решила, что это всего лишь ветер залетел в открытое окно чердака, прошуршав бумагами на столе.

— Дольше не бывает, — сказало По. — Не день, а целая вечность!

Откуда было знать Лайзл, что в устах По это было вовсе не иносказание. «Что за глупости!» — подумала она и едва не брякнула это вслух, но вовремя прикусила язык.

— Мне правда жаль, что тебе пришлось так потрудиться, — вежливо проговорила она, одновременно крича про себя: Да говори уже наконец, что тебе удалось разузнать про моего папу! Живо рассказывай, а не то я тебя точно убью и не посмотрю, что ты бестелесное! Вот убью, и будешь ты привидением привидения!..

— Тебе «жаль» — что это значит?

Лайзл попыталась подобрать необходимые слова. Оказалось, не так-то просто:

— Это значит… Ну, то и значит, что жаль. Я имела в виду, что из-за этого мне внутренне нехорошо, неудобно. И я очень желала бы, чтобы ты не чувствовало себя усталым из-за меня.

По перевернулось вверх ногами и вернулось в прежнее положение, продолжая, по всей видимости, теряться в догадках. Потом спросило:

— С какой стати тебе желать что-либо для меня?

— Выражение такое, — сказала Лайзл. Крепко задумалась и добавила: — Понимаешь, люди нуждаются в том, чтобы другие что-то чувствовали насчет них, что-то им желали. Когда просто варишься в собственном соку, становится как-то… одиноко, что ли.

По исчезло в углу и возникло прямо рядом с ней. Потом она ощутила присутствие Узелка — темный мохнатый силуэт у себя на коленях. Призрачный зверек не имел веса, не излучал тепла… и все равно она его чувствовала. Это очень трудно описать. Просто темнота как бы обрела вещественность, став похожей на сверток черного бархата.

По спросило:

— Ты не забыла про рисунок?

Лайзл не забыла. Она приготовила По картинку с поездом, у которого по бокам были огромные оперенные крылья. Образцом для них ей послужили крылышки воробьев, присаживавшихся за окном на вершины деревьев. Лайзл протянула было По свой рисунок, но вовремя вспомнила, что у привидения не было рук, чтобы его взять. Тогда она просто развернула его и показала ему.

Минуту-другую По молча рассматривало нарисованный поезд. Потом, видимо удовлетворившись, сказало:

— Мне удалось найти твоего отца. Он у нас, на Той Стороне.

Узелок то ли тявкнул, то ли мурлыкнул.

А Лайзл даже не знала, что чувствовать — облегчение или горечь, и поэтому испытала оба чувства одновременно. Получилось жутковато — ее как будто проткнули в разных направлениях сразу два острых ножа.

— Ты… ты уверено? Это точно был он?

— Несомненно, — сказало По и отплыло на середину комнаты.

— У тебя получилось… получилось переговорить с ним? Рассказать ему обо мне? — У Лайзл так перехватило горло, что она не говорила, а скорее пищала. — О том, как я скучаю, как мне его недостает? Передать ему от меня «прощай»?..

— Времени не было, — ответило По, и Лайзл показалось, будто она что-то уловила в голосе привидения. Неужели печаль?

А По было и вправду опечалено. На Той Стороне тебя со всех сторон окружают безбрежные океаны времени, но почему-то никогда не хватает минутки сказать или сделать то, что действительно необходимо… Вот только вряд ли следовало рассказывать об этом Лайзл.

Между тем у той так и сверкали глаза. Сквозь переполнявшую ее горечь мощно пробивалась надежда. Пробивалась и порождала невидимое обычному глазу сияние. Для По оно выглядело так, словно внутри Лайзл затеплилась лампа.

Некоторое время она молчала, потом спросила:

— Что это значит? В смысле, почему он оказался на Той Стороне? Почему не отправился дальше… в Иную Жизнь — так это называется?

Привидение пожало плечами.

— Все зависит от обстоятельств, — сказало оно. — А они могут быть самые разные. Я думаю, он еще привязан… привязан к Этой Стороне. Быть может, чего-то ждет…

— Чего же?

Терпению Лайзл быстро приходил конец. Она просто не могла больше выдерживать всякие недомолвки, отговорки и «быть может», ей требовалось знать точно и прямо сейчас, иначе хоть головой в стену! Ей было жизненно необходимо увидеть отца, спросить его… Как тяжело! Ей хотелось сжаться в комочек, покрепче зажмуриться и заснуть…

Но По по-прежнему стояло поблизости и смотрело на нее, и Узелок все так же ощущался непроглядно-бархатным клубком на коленях. Так что зажмуриваться и засыпать было нельзя.

А По думал о мужчине, который, шаркая ногами, прошел мимо него в нескончаемой череде новоприбывших душ. Человек покачивал головой, и волосы у него торчали в разные стороны — так бывает, когда ты сладко спишь, а тебя внезапно и грубо расталкивают. Помнится, он вел разговор с душой, топавшей непосредственно следом, и раз за разом рассказывал одну и ту же историю. Это было общее свойство всех недавно умерших. У них сохранялась привычка разговаривать между собой вслух. Они еще не выучились общаться без слов, не постигли языка глубочайших вселенских бездн, бессловесных ритмов, движущих по орбитам планеты, речи, порождающей дыхание и бытие.

— Он рассказывал о какой-то иве, — сказало По наконец. — Об иве у озера. Он очень хотел снова там оказаться.

Сердце Лайзл так и сжалось в груди. Некоторое время она не могла выговорить ни слова. Зато потом у нее вырвалось:

— Так ты и правда не врешь! Тебе действительно удалось свидеться с ним!..

— Конечно, не вру! — Контуры По так и заволновались. — Привидения никогда не врут. Да и зачем бы нам?

Лайзл даже не заметила некоторую обиду в голосе По.

— Я помню! — сказала она. — И эту иву, и озеро! Там моя мама похоронена! Мы туда часто ходили, прежде чем… прежде чем… — Лайзл так и не смогла выговорить: прежде чем мой папа встретил Августу; прежде чем мы переехали в Заупокой-Сити; прежде чем он начал болеть; прежде чем Августа перестала выпускать меня с чердака.

Она почти успела забыть, что в ее жизни имелось какое-то «прежде».

А вот теперь вспомнила. И, крепко зажмурившись, стала спускаться с башни, этажами в которой были месяцы, проведенные взаперти. Комнаты, открывавшиеся ей по пути, были до того пыльными и темными, что заглянуть в них удавалось лишь мельком. Но вот наконец показалось то, что она искала. Отец ведет ее в тень огромной густой ивы, и на щеках у него пляшут отблески зеленого света. А вот и ощущение зеленого бархата уже на ее собственной щеке: это она прижимается к нежному мху, укрывшему мамину могилу. А вот еще… Если повернуться влево и как следует сосредоточиться, перед глазами с абсолютной живой реальностью встают отцовские добрые голубые глаза, уютная грубоватость его обнимающих рук и этот голос возле уха, произносящий: «Когда-нибудь я вернусь сюда, чтобы снова улечься рядом с твоей мамой…»

— Тогда солнце еще светило, — выговорила она. И осознала, как давно ей не доводилось произносить слово «солнце». От него даже привкус оставался во рту — такой странный, очень легкий…

Лайзл давно сбилась со счета, но солнце не показывалось вот уже одну тысячу семьсот двадцать восемь дней. В какой-то момент небо просто затянуло облаками. Так не раз происходило и раньше, поэтому никто особо не забеспокоился, ведь завтра тучи обязательно разойдутся. Ну там, в худшем случае, послезавтра. Или послепослезавтра. Короче, небо точно уж когда-нибудь да прояснится!

А вот и не прояснилось. И с тех пор успело пройти не один, не два и даже не три дня, а целых тысяча семьсот двадцать восемь. Иногда шел дождь, а когда наступала зима, валил мокрый снег или град. Не было только одного — солнышка в небе.

Трава сперва пожухла, потом сгнила и наконец стала неотличима от грязи. Цветы попрятались глубоко под землю и впали там в спячку, ведь все равно их семена не смогли в свой черед процвести. Весь мир принял скучный серый оттенок, не исключая и людей. Все сделалось тусклого цвета безнадежно переваренных овощей. Кое-как вызревал и давал урожай один только картофель. Люди по всему свету страдали от голода.

Голодали даже те, кому приходилось полегче, то есть богатые. Правда, они сами не взялись бы сказать, какого рода был их голод. Они просто просыпались по утрам с ощущением грызущей пустоты то ли в животе, то ли в груди, пустоты столь свирепой, что она высасывала их изнутри и лишала здоровья. Бывало, люди вдруг сгибались пополам с криками боли, у них кружились головы, их тошнило…

— Это было давно, — прервал размышления Лайзл голос По.

— Еще давнее, — ответила Лайзл, и ей опять стало тяжело. Она трижды четко повторила про себя слово «невыразимо», со вкусом вслушиваясь в каждый его слог. Это слово почему-то напоминало ей мягкие холмики взбитых сливок — еще одно воспоминание из раннего детства, от которого ей стало чуточку легче.

— Знаешь, сегодня принесли его пепел, — сказала Лайзл. — Я приложила ухо к батарее и услышала болтовню слуг… — И она указала на радиатор в углу. Иногда, когда ей делалось особенно одиноко, она ложилась там на пол и прижималась к нему ухом. В полу было небольшое отверстие для трубы с горячей водой, и сквозь него ей нередко удавалось услышать, о чем разговаривали в своей спальне этажом ниже служанки ее мачехи, Тэсси и Карен. — Я так поняла, — продолжала Лайзл, — они взяли его тело и обратили в золу, а золу положили в деревянную коробочку. Карен сегодня принесла ее из мастерской мистера Грея. Они собираются закопать ее на заднем дворе…

У нее не хватило сил продолжать. Она зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, вместо одного лунного диска на нее немигающим взглядом смотрели целых два.

Узелок наблюдал за девочкой, по-прежнему лежа у нее на коленях.

— Если ты снова встретишь моего папу, — сказала Лайзл, — сможешь ему весточку от меня передать?

— Передать-то нетрудно, вот только шанса опять встретиться практически нет, — ответило По. Привидению очень не хотелось попусту обнадеживать девочку. Оно знало, что при новой встрече вполне могло просто не узнать отца Лайзл. Да что там, тот и сам себя мог уже не узнавать. Когда тебя со всех сторон окружает вечность, волей-неволей начинаешь рассеиваться, словно песок в течениях безостановочных вселенских приливов. Может, папа Лайзл уже начал понемногу растворяться во Всеобщности. Уже почувствовал, как электрическое излучение далеких звезд пронизывает его, подобно пульсациям незримого сердца, уже ощутил на плечах всю тяжесть древних планет и воспринял дуновение ветров из отдаленнейших закоулков Вселенной…

— «Практически», — тихо повторила Лайзл. — Это же не значит, что такого шанса нет вовсе.

Она была, конечно, права. Не стоит объявлять что-либо бесповоротно несуществующим. Все в этом мире имеет некоторую вероятность, и По знало об этом. Привидение сделало в воздухе медленное сальто, и Лайзл, успевшая попривыкнуть к нему, пришла к совершенно правильному выводу, что призрак с ней соглашался.

— Когда увидишь, скажи ему… — начала было девочка и опять задохнулась, не в состоянии продолжать. Как много она хотела бы сказать, как много задать вопросов!.. Но плакать на глазах у кого-либо было недопустимо, особенно на глазах у кого-то с Той Стороны, и она лишь сказала: — Скажи ему, что я по нему ужасно скучаю…

И зарылась лицом в рукав ночной сорочки.

— Хорошо, — сказало По. — Только ты за это для меня еще что-нибудь нарисуй.

Лайзл молча кивнула.

— Пока, — сказало привидение, и Узелок тотчас исчез у нее с колен.

Темнота внезапно опустела.

— Погодите! — окликнула Лайзл сразу обоих. Навалившееся одиночество было слишком тягостно. — Мой папа больше ничего не сказал? Совсем ничего?

Она смотрела на вернувшееся привидение с такой жгучей надеждой, что ее лицо светилось едва ли не с силой давным-давно запропавшего солнца.

— Он сказал, что ему очень не хватает тебя, — ответило По. — Он сказал «до свидания».

Лайзл все-таки всхлипнула, а может быть, тихонько вскрикнула. Призрак не был уверен, но ему показалось, что в этом звуке удивительным образом сочетались радость и боль.

Дух не стал задерживаться и выяснять. Он и так слишком долго для одной ночи загостился на Этой Стороне. Пора было раствориться в мягких глубинах Той Стороны; это принесет облегчение и снимет усталость.

Подумать только — всего два подряд посещения Этой Стороны, и привидение стало заметно очеловечиваться.

В частности, По вспомнило, как говорить неправду…

Глава пятая

В ту же самую ночь ученик алхимика снова пробирался тихими и темными улицами, на сей раз прилагая все усилия, чтобы не отстать от хозяина. Он как можно плотнее запахнулся в свое безразмерное пальто и пригнул голову, спасаясь от ветра, — тот дул со свирепой силой и дышал отчаянным холодом. Никакого сомнения — это снова наступила зима. Хлестал дождь, перемежаемый мокрым снегом. Уиллу казалось, будто в щеки ему втыкались острые осколки стекла.

Вот алхимик резко обернулся к нему и велел прибавить шагу.

— Пошевеливайся! — рявкнул он на нерадивого ученика. На носу у него висела капля влаги; задрожав, она втянулась в левую ноздрю. — Не стоит заставлять ждать Первую Леди!

Уилл попытался выжать из своих ног чуть больше проворства, но вокруг каждой ступни, казалось, намерзло по ледяной глыбе. И дело, пожалуй, было не только в пронизывающем холоде. Все тело от макушки до пят было ужасно тяжелым. И даже волосы ни дать ни взять пригибали голову книзу.

Причина тому была самая незамысловатая: Уилл попросту ужасно устал. Вчера, когда он доставил Первой Леди посылку и наконец вернулся домой, было уже четыре утра. А в шесть тридцать алхимик уже разбудил его, попросту наподдав в ребра ногой. Оказывается, Уилл не услышал будильника, между тем как уже в шесть ему надлежало кормить огромного, скользкого, мутноглазого сома, обитавшего в зловонном пруду за жилым домом алхимика. После этого мальчик провел целый день за обычными занятиями — перемалывал коровьи глаза, отмеривал и разливал по пузырькам кровь ящериц, что-то смешивал, наклеивал этикетки… И все это под пристальным взглядом и под непрерывные замечания алхимика. Что бы ни делал Уилл, это однозначно оказывалось неправильно, так что слово «бесполезный» сегодня прозвучало в его адрес рекордные шестьдесят восемь раз — и это всего лишь в промежутке от четырех до шести часов вечера.

А потом, когда за полчаса до полуночи Уилл уже устраивался на своей убогой лежанке, благо сегодня в кои веки не предвиделось ни доставок, ни покупок, — в двери мастерской забарабанил посыльный. Алхимику предписывалось срочно прибыть в дом Первой Леди по какому-то явно безотлагательному делу.

— Вот оно! — произнес алхимик, когда посыльный ушел. — Настало мгновение, которого я ждал всю свою жизнь! Она сделает меня Официальным, вот увидишь! А все благодаря магии, которую я для нее сотворил! — И он метнул горящий взгляд на ученика. — Ты это увидишь! Ты пойдешь туда со мной и будешь делать заметки! Таким образом, когда я стану Официальным и мой талант удостоится широкого признания, у меня останется документальная запись о начале моего восхождения!

…И вот теперь Уилл, с трудом переставляя ноги, тащился обледенелыми улицами, чтобы уже во второй раз за неполные сутки посетить владения Первой Леди.

— Пошевеливайся! — через плечо прикрикнул алхимик. Он даже не удосужился обернуться. — Да что с тобой такое? Ходить разучился? Одно слово — бесполезный…

Его собственные башмаки так бухали, что детям, спавшим в темных комнатах окрестных домов, начинали сниться то ледяные горные пики, то скрежещущие один по другому ножи, то стекла, бьющиеся под молотками.

Алхимик едва мог скрыть владевшее им возбуждение. Будь его воля, он отрастил бы пару крыльев, чтобы скорее лететь на них к Первой Леди. Другое дело, на практике это было не слишком осуществимо. Поди в наше время достань соколиных когтей. А с помощью более доступных голубиных поди-ка вырасти крылья! Однажды он попробовал изготовить из них снадобье, так клиент потом рассказал, что вместо каких следует крыльев у него из лопаток еле-еле высунулись два хилых пера!

Поэтому приходилось добираться пешком. То есть в полном смысле слова шел только алхимик. Что до мальчишки, тот не шагал, а полз, тащился, сочился, точно улитка-переросток. Покосившись на него, алхимик в восьмимиллионный раз ругательски отругал себя за то, что, явившись в сиротский приют подбирать себе ученика, остановил взгляд именно на этом мальчишке — а выбор был широкий! Вот нелегкая попутала!.. Даже та девчонка без обеих рук оказалась бы полезней!

— Живее! — скрипучим голосом выкрикнул он снова.

Сегодня алхимик во второй раз лет за десять, если не больше, покинул развалюху, служившую ему мастерской и жильем. Первый раз это произошло сугубо по необходимости; хочешь, не хочешь, пришлось выбирать в детском доме нового ученика. Предыдущему не повезло с раствором для превращений, и мальчуган обратился в мышь, причем именно в тот момент, когда в дом сквозь вращающуюся дверку запрыгнула вечно голодная пестрая кошка алхимика. По совести говоря, тот ученик точно так же был безнадежен и при этом сущий поросенок. Даже его смерть была удивительно неопрятной — только вспомнить мышиные лапки и косточки, раскиданные по всему полу!.. Алхимик вспомнил неприглядную картину, и его аж передернуло.

В повседневной жизни он не видел особых причин покидать удобное пространство, ограниченное стенами его дома и лаборатории. Вся его жизнь была сосредоточена на работе, а для того чтобы бегать туда и сюда с разными поручениями, у него имелся ученик. Алхимик был ученым, а не посыльным, вечно мчащимся по какому-то делу. Он предпочитал проводить свои дни в испытаниях и экспериментах, проверяя старые рецепты и методом проб и ошибок составляя новые. Высоты, глубины, истинное величие магии — вот она, заветная цель!

А вот людей алхимик, чего уж там, презирал и не любил. С ними он по мере возможности старался не пересекаться. Люди не оказывали ему должного уважения. Они не чтили науку, которой он посвятил свою жизнь. Они называли его ремесленником от искусства или, того хуже, фокусником!

Стоило вспомнить оскорбление, и горло рефлекторно перехватило. Фокусник, ха! Сами они клоуны! Иллюзионисты с их дымом, зеркалами и карточными фокусами для вечеринок по случаю дня рождения!..

В отличие от них, он, алхимик, делал настоящее дело. Он занимался волшебными составами и превращениями. Он превращал лягушек в коз, а коз — в кружки с чаем. Он делал так, чтобы у людей вырастали крылья или добавочные ноги. Совсем недавно ему удалось создать зелье, благодаря которому человек вообще исчезал!

Он предавался древнему искусству, дошедшему из глубины поколений. Его секреты передавали шепотом, они хранились в пыльных фолиантах и беглых, полустертых, едва читаемых заметках на обрывках пергамента…

Давным-давно, когда он много чаще теперешнего выходил во внешний мир, он ежился, пробираемый внутренней дрожью, когда кто-нибудь кричал из открытого окна: «Фокусник идет!» Он поднимал голову и видел детей. Они показывали на него пальцами и в восторге кричали: «Покажи карточный фокус! Тот, в котором туз исчезает!» А ведь он был ученый, а не какая-нибудь ученая обезьяна!

Ну хорошо. Очень скоро всему этому будет положен конец.

Алхимик верил: состав, который он приготовил для Первой Леди, не знал себе равных. Магии подобного уровня он раньше не достигал. Это был вид волшебства, который он совершенствовал долгие годы — с тех самых пор, как впервые ощутил его великое будущее. А ведь началось все с краткой пометки на полях старинного сборника заклятий и зелий!

Маленькое стихотворение насчитывало всего три строчки, но какое обещание в них крылось! В них так и билась сила! Алхимик помнил — эти строки даже слегка мерцали на странице, словно наделенные собственным светом…

Восстанут мертвые в долинах и полях.

Истлевший соберется прах,

И юность заиграет в древних стариках.

А чуть пониже красовалось замечание:

Самая могущественная магия в мире (использовать понемногу).

Чего уж тут не понять! Перед ним было средство, способное возвращать молодость и даже возрождать к жизни умерших. Древнее, очень опасное и невероятно могущественное волшебство!

Его оказалось очень сложно творить, а держать в узде — и того тяжелее. Помнится, у него руки натуральным образом опустились даже от одного вида списка необходимых ингредиентов. Идеальная снежинка! Детский смех! Летний вечер!.. С подобными заклятиями алхимик дела никогда еще не имел…

Но окончательно сбитым с толку он себя почувствовал, добравшись до главной составляющей: чистый солнечный свет (одна чашка). И где этот самый солнечный свет прикажете добывать?..

Это в самом деле оказалось нелегко. А также долго и тягомотно. Несколько раз он был очень близок к тому, чтобы сдаться и бросить эту затею. Выцеживать и заключать в бутылки солнечный свет оказалось до того непросто, что за долгие годы попыток алхимик почти начисто опустошил небо, и мир сделался серым.

Однако в итоге у него получилось! Пять долгих и трудных лет, но наконец он восторжествовал!

И вот теперь его ждал миг заслуженного триумфа. Уже совсем скоро Первая Леди признает его гениальность и по достоинству вознаградит за представленный шедевр. Она сделает его Официальным Государственным Алхимиком, которого еще называют Первым Алхимиком Высшего Разряда. Он будет присутствовать на торжественных обедах и раздавать визитные карточки — такие толстые, плотные, цвета сливок. На них будут указаны его имя и титул, а вот адрес — увольте. Он сам станет решать, кого ему принимать. И когда. А еще у него появится прекрасно оборудованная лаборатория для дальнейших исследований. И тогда пусть кто-нибудь попробует обозвать его фокусником!..

…Наконец впереди замаячила узорчатая кованая ограда и за ней — шестиэтажный городской особняк Первой Леди. За оградой клубился туман, не позволявший во всех подробностях рассмотреть просторные хоромы Первой Леди, только смутно просвечивали озаренные окна. Глядя на них, алхимику поневоле думалось о дорогой мебели в чехлах, богатой позолоте, темном полированном дереве. Скорее бы попасть внутрь! Алхимика так и снедало нетерпение. Поговаривали, что Первая Леди в своей родной стране была принцессой, только никто не знал, что это была за страна: одни утверждали, что Австрия, другие — Россия. Алхимик точно не помнил, да и не пытался запомнить. Про себя он считал, что Первая Леди, скорее всего, вела свой род из Германии, а впрочем, кто знает? Сегодня люди говорят одно, завтра — прямо противоположное. Главное состояло в том, что эта дама была фантастически, невероятно богата. А поскольку ей явно благоволил мэр — еще и очень влиятельна…

У ворот новоприбывших остановил караульный. Тут алхимик так разволновался, что едва смог внятно представиться.

— А это кто? — спросил страж ворот, кивая на Уилла.

— Да так, никто, — отозвался алхимик. — Всего лишь мой ученик.

Ну вот понадобилось охраннику напоминать ему о существовании мальчишки, забыть о котором ему только-только почти удалось! То есть ему, конечно, требовался кто-то, способный записать все подробности судьбоносной встречи с Первой Леди… Но алхимик предпочел бы, чтобы на месте Уилла оказался кто-то другой. Более достойный.

Между тем со стороны Уилла доносился какой-то странный, дробный перестук. Алхимик прислушался, нахмурился и понял, что у мальчишки лязгают зубы. Верхние стукались о нижние и отскакивали, производя звук вроде того, какой раздается, когда в деревянной коробочке трясут игральные кости. Алхимик зло сжал кулаки и тяжело задышал носом, силясь сохранить спокойствие. Когда его сделают Официальным, он заведет себе настоящего помощника. Ну вот почему он был вынужден довольствоваться ходячим несчастьем, неспособным даже уследить в общественном месте за собственными зубами?

— Час очень поздний, мальчику лучше было бы сидеть дома, — задумчиво проговорил стражник, и алхимик понял по этим словам, что звезд с неба тот явно не хватал.

— Все в порядке, он со мной, — отрезал ученый.

— По-моему, он очень замерз, — с ноткой неодобрения проговорил караульный. — Ему бы хоть шапку какую надеть. Вон уши уже фиолетовые, точно непрожаренный стейк!

— Не твоя забота! — потерял терпение алхимик. — Доложить о нашем приходе и проводить нас внутрь — вот твоя прямая обязанность! Нас там ждут, мы и так малость опаздываем, и я не склонен думать, что сердить Первую Леди тебе по карману!

Привратник еще раз покосился на Уилла, изо всех сил старавшегося прекратить зубной перестук — для этого мальчик даже прикусил конец рукава, — потом ушел в маленькую караулку и надавил какой-то рычаг. Кованые створки ворот застонали и медленно разошлись.

— Идите прямо, — напутствовал стражник, и алхимик с учеником ступили во двор, где клубами плавал туман.

Глава шестая

Привратника звали Мел. Это было сокращение от «меласса», то есть черная патока, которую принято считать медлительной и тягучей. Прозвище так рано и так крепко прилипло к нему, что своего настоящего имени он теперь почти и не помнил. И, что греха таить, — в то время как сердце у него было большое, щедрое и горячее, точно распахнутая ладонь, мозгов у Мела был в самом деле некоторый дефицит.

Закрыв ворота, он вернулся в тесную каменную караулку, где его ждал недоеденный бутерброд с маслом и консервированными сардинами и чашка густого горячего шоколада, который он каждый день осторожно заливал в термос с надписью «КОФЕ». Другие охранники смеялись над ним за то, что он предпочитал пить шоколад, а не кофе, и даже обзывали его «ребенком» и «тряпкой». Поразмыслив, Мел нашел выход и продолжал попивать любимый шоколад, но уже тайно.

В дальнем углу раздался шлепок, потом негромкое мяуканье. Это явилась Левша, черная, с прихотливым белым узором кошка Мела, для которой он в задней стене караулки устроил особую дверцу. Через нее кошечка выходила в переулок, где играла в свое удовольствие и обследовала окрестности, а потом возвращалась.

— Привет, Левша, — ласково окликнул Мел, и в ответ моргнули два зеленых светящихся глаза.

Сняв с бутерброда сардинку, охранник протянул ее кошке. Материализовавшись из теней, Левша взяла рыбешку у него из руки и потом еще облизала каждый палец по очереди жестким розовым язычком.

— Ай ты, моя девочка, — любовно похвалил ее Мел.

Левша мяукнула еще раз, словно ответила, потом развернулась и вновь выпрыгнула наружу — только дверца хлопнула вслед.

Разделавшись с бутербродом и с наслаждением допив густой шоколад, Мел глубже натянул фуражку на уши, поустойчивей уселся на стуле и тотчас заснул. Снилась ему всякая всячина. Сперва он оказался в рыбной лавке, но продавец сам был здоровенной сардиной и никак не хотел обслуживать Мела, а потом сон вдруг сменился, и Мел увидел сестру.

На ней была розовая в голубую полоску пижамка, точно как тогда, когда Мел в последний раз видел ее. Сестра держала на коленях любимую игрушку: потасканного, набитого опилками барашка. Одного глаза у него недоставало, и опилки лезли наружу.

Скрестив ноги, она сидела на полу его спальни. Но это была не та памятная из детства спальня — дело происходило в его нынешнем жилище, так что пол был каменный и совсем голый (Мелу пришлось убрать ковер, чтобы не завелись блохи), стены — беленые и опять-таки голые, а матрас — твердый, как деревяшка.

«Привет», — самым обычным голосом сказала она Мелу. Так, словно и не было ни ее исчезновения, ни двадцатилетней разлуки. И, как обычно в подобных снах, Мел сперва задохнулся от переполнивших чувств и некоторое время не мог выдавить ни звука, а бескрайнее сердце словно бы свело судорогой. Эмоции напоминали борцов, сошедшихся где-то в самой середине груди. Облегчение оттого, что она, оказывается, жива; радость оттого, что она опять с ним; отчаяние оттого, что он, как ни крути, постарел, а она осталась совсем прежней; и наконец — сожаление о том времени, которое они могли бы провести вместе, но вот не довелось.

«Где же ты была так долго? — кое-как выдавил он наконец. — Мы тебя повсюду искали…»

«А я под кроватью сидела», — сказала сестра. Как и у самого Мела, у нее имелось прозвище, только ее звали Белла, то бишь красавица, и поделом. В радиусе самое меньшее трех миль ребенка красивее точно не было. А может, и в целом мире не было — как знать!

«Под кроватью?.. — Мел чувствовал себя совершенно сбитым с толку. Что-то у самого края сознания настойчиво твердило: Это невозможно! Тебе приснилось! — но он отмахнулся от здравого голоска, точно от назойливой мухи. Ему так не хотелось, чтобы возвращение Беллы оказалось только сном. Ну пускай, пускай окажется, что все правда! — Под кроватью, так долго? Чем же ты там питалась?»

«А мне Левша еду приносила, — со смехом, как о чем-то само собой разумеющемся, ответила Белла, и мимо в самом деле шмыгнула кошка Мела, только мелькнули полоски черного и белого меха. — Вот смотри, я тебе покажу!»

И она потянула его за руку, чтобы он встал на колени и заглянул под кровать. Он даже смутился, ведь он далеко перерос маленькую сестру. Когда она исчезла, они были примерно одного роста, а теперь он, наверное, казался ей неуклюжим гигантом.

«Давай за мной! — Белла юркнула под кровать, повернулась там и выставила руку. — Тут полно места!»

«Я же не пролезу, — окончательно засмущался Мел. Белла подмигнула ему из темноты. — Слушай, — спросил он, — так ты что, действительно сидела там все это время?»

И тут он расслышал приглушенные крики откуда-то снизу. Родители! Мама и папа Мела звали его вниз, ужинать.

«А тут было очень даже неплохо, — пожала плечами Белла. — Немного холодно временами, а так — все в порядке…»

Крики делались громче и требовательней. Мел понял — нужно поторопиться. Мама очень сердилась, когда они с сестрой опаздывали к ужину. Он спросил:

«Значит, тебе было холодно?..»

«Очень холодно», — ответила Белла, и он заметил, что дыхание вырывалось из ее рта облачками пара. Тут до него дошло, что под кроватью было не просто зябко. Там просто можно было замерзнуть. То-то у сестренки зубы так и стучали…

А внизу продолжали голосить, да так резко, сердито:

«Куда ты подевался? Куда пропал? Сколько можно ждать тебя к ужину?..»

«Ты бы, Белла-Пчелка, хоть шапку надела…» — сказал Мел… и проснулся.

Оказывается, перед ним в самом деле были потемки. Только не под кроватью, а под столом в караулке. И еще там маячила бледная и перепуганная физиономия мальчишки с непокрытой головой, что приходил вместе с алхимиком. И зубы у пацана стучали в точности как у Беллы во сне.

Мел, у которого еще плавало перед глазами недавнее сновидение, даже не особенно удивился.

— Привет, — сказал он, зевая и протирая глаза. — Слушай, какого ты…

Но парнишка отчаянно замотал головой — дескать, нет-нет-нет!.. — а потом прижал к губам палец. И в это время до Мела дошло, что приснившиеся крики ему, собственно, вовсе и не приснились. Они действительно раздавались снаружи.

— Где ты, бездарность, растяпа, бесполезный разиня? — орал кто-то во дворе. — Попадись только, и, клянусь, я тебя на ужин сварю, а из кишок сделаю колбасу!..

Мел узнал голос. Кричал тот деятель с каплей на носу, представившийся алхимиком.

«Вот это да, — сказал себе стражник. — Я-то думал, меня ужинать звали, а тут кое-кого самого собрались слопать на ужин. Веселенькая перспектива…»

— Если будете грозить ему, он нипочем не покажется, — долетел резкий голос Первой Леди. Потом, сменив тон, она принялась ласково окликать: — Выходи, малыш, все в порядке! У каждого бывают ошибки, ничего страшного. Просто выйди и расскажи нам, где осталась настоящая коробочка с волшебством, и я кое-что тебе подарю. А еще будет горячее питье и, возможно, новые варежки…

Материнское воркование в ее устах звучало просто пугающе, потому что в нем проскальзывали какие-то скользкие нотки. Все вместе напоминало букет роз, выложенный поверх гниющего трупа.

— Я кочергу ему в брюхо воткну и поворачивать буду, — неудержимо изобретал казни алхимик. — Я сотворю хищных слизней, и они глаза ему выгрызут!

— Да заткнитесь вы! — рявкнула Первая Леди.

Мел спустил ноги со стола и поднялся, надвигая фуражку на лоб.

— Видишь вот это? — шепнул он мальчику, указывая себе на голову. — Тебе такая пригодилась бы. Голове в ней тепленько и уютно, точно тебе говорю. Без шапки весь жар уходит из головы прямо наружу, а под шапкой — ходит кругами, и нам тепло и уютно!

Мальчишка указал пальцем в сторону двора, потом — на себя и вновь отчаянно замотал головой.

— Не дрейфь, — подмигнул ему Мел. — Я же не иуда какой.

Он даже изобразил у себя на груди косой крест, прямо там, где стучало его обширное сердце. И с этими словами вышел во двор разузнать, в честь чего был весь сыр-бор.

Первая Леди и алхимик стояли посередине двора, окруженные плавающим туманом. Мел подошел к Первой Леди и немедленно озяб. Ему, по обыкновению, подумалось, что, верно, не зря она все время носила невероятные меховые шубы, украшенные хвостами всевозможных животных. Их воротники прятали ее затылок, а полы мели дворовую мостовую. Мел всегда подозревал про себя, что по жилам владелицы дома вместо крови бежал лед.

Впрочем, он принудил себя вежливо поклониться и жизнерадостно сказать:

— Добрый вечер, хозяйка. Могу я быть чем-то полезен?

Первая Леди обратила на него большие фиалковые глаза. Поговаривали, будто у нее были самые прекрасные глаза во всем городе.

— Мы мальчика ищем, — холодно проговорила она. — Ты не видел, он тут не пробегал?

— Мальчик? — задумчиво переспросил Мел.

Сунул палец под фуражку и глубокомысленно почесал голову. Какую добрую службу, оказывается, может иногда сослужить репутация тугодума…

— Да! Мальчик!!! — взорвался алхимик. — Тот, что со мной еще приходил! Этот бесполезный, злобный, ничтожный… — Его речь утратила внятность и перешла в неразборчивый стон. — Он же меня разорит… уничтожит… да-да, он именно этого добивается… Чтобы я на веки вечные так и остался неофициальным… Вот благодарность за все, что я для него сделал… я ж его как родного сына растил…

— Хватит ныть, — резко оборвала Первая Леди. — Слышать этого не могу! И, кстати, возможно, мальчишка правду сказал. Не удивлюсь, если вправду путаница случилась. Нужно немедля идти к мистеру Грею и забрать наше волшебство.

— Нет! Никакой случайной путаницы не было! — мрачно пробормотал алхимик. — Он украл мою магию и намеревается продать ее, выдав за свою! И это после всего, что я для него сделал! Вот поймаю… Точно шкуру спущу. Начну с пальцев ног… нет, пожалуй, лучше с ушей… или нет — с мизинцев на руках…

— Довольно! — загремела Первая Леди. Ее голос разнесся по двору с гулкостью ружейного выстрела. Даже Мел, и тот едва не подпрыгнул.

Первая Леди глубоко вздохнула, зажмурилась и сосчитала до трех. Как всегда, когда внутри у нее закипал гнев и готов был вихрем черной пыли прорваться наружу, ей казалось, что вместе с ним откуда-то вздымался запах капусты и мокрых носков. Это был жуткий, удушливый запах домика в лощине Ховардс-Глен, и шел он не откуда-нибудь, а из ее прошлого. Он возвращался в минуты гнева, чтобы терзать и мучить ее…

Она быстро отогнала прочь лишние мысли. Те дни давно прошли, миновали, и она похоронила их в глубокой могиле. Чтобы успокоиться, она припомнила все свои потайные шкафчики, обитые темно-фиолетовым бархатом. И великолепные драгоценности, рядами выложенные на бархатных полках. А еще — девяносто две пары изящных туфель и башмачков, аккуратно расставленных на чудесной работы дубовых стойках для обуви… Первая Леди постепенно начала успокаиваться. Ее вещи! Ее комнаты! Шепот шелковых простыней, приглушенные голоса вышколенных слуг… Вот она — ее надежная защита от глупостей и треволнений внешнего мира.

— Подложная коробка еще у вас? — открывая глаза, уже спокойнее произнесла Первая Леди, обращаясь к алхимику.

Тот кивнул.

— Давайте сюда.

Он чуть-чуть призадумался, но все-таки протянул ей коробочку для бижутерии, некогда принадлежавшую матушке мистера Грея, — ту самую, которую Уилл по ошибке взял со стола похоронного мастера.

Первая Леди повернулась к Мелу:

— Открой ворота, охранник.

Мел послушно взялся за рукоятку и начал ее вращать, медленно разводя створки. Первая Леди быстрым шагом вышла на улицу, помедлила и обернулась к алхимику. Тот все тряс головой, скорбно бормоча что-то про неофициальный статус и скорое разорение.

— Ну? — требовательно проговорила она. — Идемте же!

— Я? Вы хотите, чтобы я пошел с вами?.. — И алхимик выдавил смешок. Он бы нипочем не сознался, но длинный и тощий мистер Грей, водившийся с мертвецами и знавший все их секреты, неизменно нагонял на него жуть. — Знаете, я вообще-то не могу. Час слишком поздний… Нет, это полностью исключено… Требования моей профессии…

Однако Первая Леди устремила на него такой пронизывающий и злой взгляд, что он тотчас умолк и ни дать ни взять усох внутри просторного пальто. Первая Леди между тем вернулась во двор. Она двигалась так медленно и неотвратимо, что Мел невольно подумал об огромной кошке, вышедшей на охоту.

— Вы, похоже, не понимаете, — негромко проговорила она, и у Мела по спине побежали мурашки, хотя обращалась она совсем не к нему. Просто эта мягкость в ее голосе могла кого угодно перепугать. — Я — Первая Леди этого города. И я попросила вас предоставить в мое распоряжение самую могущественную магию в мире. А вы присылаете мне — вот это! — Она подняла коробочку на всеобщее обозрение и резким движением подняла крышку. Ветерок подхватил и понес прочь толику серой пыли. — Здесь какая-то грязь! Никчемная и пустая!

И она закрыла коробочку, так хлопнув крышкой перед самым носом алхимика, что тот вздрогнул и отшатнулся.

— Так вот. Пока вы не разыщете мое волшебство, — тут она наклонилась совсем близко к алхимику, — я глаз с вас не спущу! Ни на мгновение! И если я выясню, что все это — часть какого-то коварного плана… что никакой магии не было и в помине… — Она очень неприятно рассмеялась, глаза зло блестели. — Вот тогда вам точно никакая магия уже не поможет. Надеюсь, мы друг друга поняли?

— Магия существует! — пискнул алхимик. — Клянусь! Мое высшее достижение…

— Ну и отлично. — Первая Леди отстранилась. — Итак, мы идем ее забирать.

— Но как быть с мальчишкой? — спросил алхимик. — Неужели мы так и позволим ему скрыться?

Первая Леди уже снова выходила на улицу. Длинная шуба волновалась вокруг ее ног.

— О мальчишке можете не беспокоиться, — сказала она. — У меня по всему городу полно соглядатаев, стражников и просто друзей. Его рано или поздно найдут. А когда это произойдет… о нем позаботятся.

Последние слова она выговорила так, что у Мела шевельнулись волосы. Так, словно по затылку и шее пробежали маленькие насекомые.

— Идемте же! — властно приказала Первая Леди. Она, не оглядываясь, зашагала вперед, и окончательно съежившийся алхимик засеменил следом.

Когда наконец они скрылись в тумане и — заметно позже — не стало слышно шагов, Мел со вздохом облегчения затворил ворота.

— Все чисто, — шепнул он, входя в каменную караулку и заглядывая под стол. Однако темный закоулок был пуст.

Мел выпрямился и вновь почесал голову.

— И куда он… — начал было охранник, но тут ему на глаза попалась кошачья дверца. Она покачивалась на своих петельках и чуть слышно постукивала о стену.

Мел неуклюже опустился на четвереньки, приоткрыл дверцу и, как мог, выглянул наружу.

Он как раз успел увидеть мальчика без шапки, исчезавшего за углом в конце переулка. Еще шаг — и скрылся из глаз…

Глава седьмая

Переговорив с Лайзл, привидение по имени По с большим облегчением скользнуло обратно на Ту Сторону. Явно повеселел и Узелок. Призрачная зверюшка прыгала и скакала впереди По, то и дело ныряя во все, что попадалось им на пути. Узелок исследовал, интересовался, совал нос, неожиданно раздувался бесформенным облаком и вновь становился собой — и все это затем, чтобы развеселить По.

А По все думало о Лайзл. Вначале привидение вовсе не собиралось ей врать. Ложь выскочила как-то сама собой… и тут-то пробудились давно позабытые привязанности и чувства. И даже вернувшись на Ту Сторону, в объятия беспредельной звездной ночи, скользя вперед по волнам легкого ветерка, между залитыми вечной тенью долинами и холодным светом темных звезд, привидение никак не могло отделаться от воспоминаний о личике Лайзл, которое так жалобно вздрогнуло, когда она выговорила: «Скажи ему, что я очень скучаю…» А какие глаза стали у нее, когда По произнесло свою ложь!.. Беззащитные, доверчивые и счастливые! Прямо как обрызганный росой луноцвет из тех, что в изобилии растут на Той Стороне, — белые, с лепестками-полумесяцами.

Было в этой девочке что-то такое, от чего воздушные струны, составлявшие существо По, начинали трепетать и свиваться, порождая давным-давно забытые чувства…

Не надо нам с тобой больше ходить на Эту Сторону, Узелок, — послало По Узелку внятную мысль. Звериный разум Узелка понял и выслал в ответ простое согласие. Узелок всегда соглашался со всем, что говорило По. Это был очень верный питомец.

Все как-то неправильно, — сказало По. — Это против природы. Мы с тобой как-никак мертвые. Нам там не место.

Мррав! — отозвался Узелок. Это означало: «Точно. Тебе лучше знать».

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть I. Чердаки и чудеса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Лайзл и По. Удивительные приключения девочки и ее друга-привидения предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я