История России. XX век. Как Россия шла к ХХ веку. От начала царствования Николая II до конца Гражданской войны (1894–1922). Том I ( Коллектив авторов, 2016)

Эта книга – первая из множества современных изданий – возвращает русской истории Человека. Из безличного описания «объективных процессов» и «движущих сил» она делает историю живой, личностной и фактичной. Исторический материал в книге дополняет множество воспоминаний очевидцев, биографических справок-досье, фрагментов важнейших документов, фотографий и других живых свидетельств нашего прошлого. История России – это история людей, а не процессов и сил. В создании этой книги принимали участие ведущие ученые России и других стран мира, поставившие перед собой совершенно определенную задачу – представить читателю новый, непредвзятый взгляд на жизнь и пути России в самую драматичную эпоху ее существования.

Оглавление

Из серии: История России. Новый взгляд

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги История России. XX век. Как Россия шла к ХХ веку. От начала царствования Николая II до конца Гражданской войны (1894–1922). Том I ( Коллектив авторов, 2016) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Зубов А.Б., ред. – сост., 2016

© Коллектив авторов, 2016

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Вводная глава. Как Россия шла к ХХ веку

От складывания восточнославянской общности до начала царствования Николая II

В ХХ веке в нашей стране произошла катастрофа. В 1917–1954 гг. самими русскими людьми были убиты десятки миллионов лучших граждан России, изгнаны из страны миллионы других. Невыносимые условия жизни, голод, нищета и репрессии привели к тому, что многие люди предпочитали не создавать семьи, не рожать детей. В 1939 г. народ России оказался втянутым в страшную мировую войну, стоившую нам новые десятки миллионов жизней. В ХХ веке страна потеряла, по нашим оценкам, 95 процентов своих культурных сокровищ, множество природных богатств и, наконец, в 1991 г. распалась на части. Нынешняя Российская Федерация и по населению, и по обжитой территории составляет немногим более половины той России, которая была в начале ХХ века. ХХ век – трагичнейшее для России столетие.

Последствия ХХ века далеко еще не преодолены нами. С огромным трудом поднимается ныне русское общество после тех тяжких ударов, которые испытало оно в прошлом столетии. Но почему такие беды обрушились на нашу родину?

Катастрофа ХХ века произошла не случайно и не вдруг: события такого масштаба не могли не подготавливаться десятилетиями. И действительно, многие проницательные русские люди, начиная с Радищева, Пушкина, Лермонтова, Хомякова, а позднее – Достоевский, Владимир Соловьев, авторы сборника «Вехи» (1909 г.) и некоторые умные иностранцы предсказывали страшный русский бунт, «бессмысленный и беспощадный», который может погубить нашу страну. Предсказания этих мыслителей были не голословны. Они хорошо знали русскую историю, современную им Россию и процессы, протекавшие в других странах мира. Они видели много неправды в русской жизни. В чём же источник неправды?

Любое общество в любую эпоху будет прочным и несокрушимым, если люди, его составляющее, помогают друг другу, заботятся друг о друге, уважают свободу друг друга и общий интерес ставят выше своего личного. Такие отношения называются солидарными. Там же, где люди свой интерес ставят на первое место и не заботятся о ближних, – там и семья, и государство разрушаются. В армии, состоящей из себялюбцев, кто пойдет умирать за отечество? Принцип солидарности всеобщ, но для христиан он – обязательный закон веры. Церковь, возглавляемая Иисусом Христом, строится на любви и жертве. «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою», – учит Господь [Ин. 13,35]. Для общества, считающего себя христианским, солидарность совершенно обязательна. Она есть проекция Церкви в общественно-политические отношения. Было ли солидарным русское общество?

Мнение мыслителя:

«В русской душе… нет творческого приятия истории, как подвига, как странствия, как дела… В русском переживании истории всегда преувеличивается значение безличных, даже бессознательных, каких-то стихийных сил, „органических процессов“, „власть земли“, точно история совершается скорее в страдательном залоге, более случается, чем творится… Выпадает категория ответственности… В истории русской мысли с особой силой сказывается эта безответственность народного духа. И в ней завязка русской трагедии культуры. Это христианская трагедия… Трагедия вольного греха, трагедия ослепшей свободы… трагедия мистической неверности и непостоянства. Это трагедия духовного рабства и одержимости…» – Протоиерей Георгий Флоровский. Пути Русского богословия. Париж, 1988. – С. 502.

1. Начало Русской земли

В середине XIX столетия, в 1862 г., русские люди отметили тысячелетие своей земли. Но в «Повести временных лет», древнейшей русской летописи, составленной киево-печерскими монахами – Нестором Летописцем и иными в XI – начале XII в., ещё под 852 г. (т. е. на десятилетие раньше) имеется запись: «Когда начал царствовать [византийский император] Михаил, стала прозываться Русская земля… вот почему с этой поры начнём и числа положим». В действительности имя «Русь» встречается в летописях и под более ранними датами (например, в Бертинской летописи под 839 г.), а славяне упоминаются в греческих и латинских текстах с V в. Культурные народы Римской империи и Переднего Востока не без основания считали славян дикарями и разбойниками. Такими они и были в те далекие времена.

Жили славяне территориальными союзами, расселившись по рекам Восточной Европы от Одера и Вислы на Западе до Оки и верховьев Волги на Востоке, от Ладожского озера на Севере до Дунайской равнины на Юге. Жили, если верить греческим и арабским свидетельствам, да и нашей собственной Начальной летописи, очень недружно, нападая и на соседей, и друг на друга. Грабеж занимал в жизни древних славян не менее почетное место, чем торговля или земледелие. Грабя и разбойничая, славяне сами, в свою очередь, немало страдали от нашествий извне от аваров (обров), хазар, болгар, угров, приходивших с Востока, из Степи, и от варягов, вторгавшихся в славянские земли с северо-запада из Скандинавии, с побережья Балтийского (Варяжского) моря. Нередко, чтобы обеспечить себе сравнительно спокойную жизнь, славяне платили дань соседним воинственным народам и, в свою очередь, взимали дань с народов послабее – чуди, веси, муромы, мери, черемисов, мордвы, пермяков, печеры, литвы, семигальцев, куршей, норовов, ливов. Одни из них были угро-финского, другие балтийского происхождения. Каждый народ-племя «жило своей властью и своим владело».

В скандинавских сагах земли славян именуются Гардарикой (Garðaríki). Иногда имя это переводят как «страна городов». Но перевод такой неверен и с точки зрения языка, и исторически. Городов у древних славян было очень мало в сравнении с Византией и Западной Европой. Наша земля удивить обилием городов викингов не могла. Кроме того, garðr – это не город, а огороженный частоколом двор, укрепленная усадьба. Город викинги называли по-иному – borg, staðr. Но и изобилием замков знати наша земля вряд ли могла удивить викингов. Замки тогда были рассыпаны по всей Европе. Скорее всего, такое название получила наша земля потому, что каждый хутор, каждая деревенька представляла собой маленькую крепость. И это поразило заморских гостей, привыкших к более открытой жизни. Наши отдаленные предки защищались частоколами вряд ли только от диких зверей. Скорее всего – друг от друга.

В конце VII в. часть восточных славян была покорена тюркскими кочевыми племенами хазар. В VIII в. хазары создали оседлое государство – Хазарский Каганат со столицей в городе Итиль на Нижней Волге. Среди хазар действовали иудаистские и мусульманские проповедники. Часть хазар приняла ислам, но большинство, в том числе и правящий слой, выбрали иудаизм. Славяне – поляне, северяне, вятичи – входили в каганат. Их вожди усвоили себе титул – каган. Каганами русских киевских князей именует еще митрополит Иларион в своем «Слове о законе и благодати» во второй четверти XI в.

В этот период славянские земли, расположенные по Днепру, Сейму и Оке, были северо-западной периферией Переднего Востока. Множество кладов арабских монет, чеканенных в конце VII – начале Х в., найденных в нашей земле, ясное свидетельство того, что славяне широко торговали с Востоком, пользуясь торговыми путями и защитой Хазарского Каганата, частью которого они тогда являлись. Арабские путешественники сообщают, что у славян главными предметами вывоза были меха, воск, мёд и рабы. Рабы – в первую очередь. Продавали славяне не чужеземцев, не военнопленных, но большей частью своих же соплеменников, совершая набеги и ведя войны между племенами и родами. Вот почему нужны были частоколы, крепостные валы и рвы нашим древним поселениям. Арабы, описывая славян, не раз утверждали, что те обладают «звериным нравом». Во многих новоевропейских языках слово «раб», происходящее от слова «славянин» – slave в английском, esclave — во французском, вытеснило старое латинское слово servus. В средневековом греческом языке слово, обозначающее раба, – «дулос» (δοûλος), тоже было вытеснено словом «склавос» (σκλαβος) – так греки называли славян.

На своих братьев наши предки выменивали у восточных купцов предметы роскоши и орудия войны – дорогие ткани, золотые украшения, вина, военные доспехи и оружие. Нет свидетельств, что так поступали со славянами властвовавшие над ними хазары. Хазарские и арабские купцы скупали для продажи на невольничьих рынках тех людей, которых предлагали им сами славяне. Понятно, что подобные «коммерческие операции» не способствовали миру и дружественности между славянами, хотя наши древние предки прекрасно сознавали, что они происходят от одного «словенского рода» (кстати, происхождение слова «славянский» нам так и не известно в точности) и что многие иные народы, окружающие их, хотя и не славяне, но тоже состоят с ними в древнем родстве. К таким «дальним родственникам» относит летописец и племена, платившие дань славянам, – угро-финнов, балтов, а также викингов-варягов и греков.

Если южная и восточная часть восточнославянского мира входила в VIII–IX вв. в Хазарский Каганат, то северо-западная часть восточных славян, вместе с жившими бок о бок с ними угро-финскими племенами, была данником варягов. «Имаху дань Варязи из заморья на Чюди, и на Словене, на Мери и на всех Кривичех», – повествует летопись. Дружины викингов – норманнов наводили в те века ужас на всю Европу. Родиной их была еще не христианизированная тогда Скандинавия – Швеция, Норвегия, Дания. Мужественные воины и прекрасные мореплаватели, жестокие и жадные до денег и роскоши, они покорили целые государства на Западе Европы (Нормандия, Англия), отвоевали у арабов Сицилию и Южную Италию, опустошали Андалузию и Гранаду. Варяги составляли и особый наемный полк византийских императоров. Викингов не могли не заинтересовать громадные пространства Восточной Европы. Они создали там ряд опорных крепостей – Ладогу (Altdaigjuborg), Изборск (Izborg), Старую Руссу (где завладели соляными варницами) – обложили славян и финнов данью и боролись за дани со славян с хазарами.

Особый интерес для викингов представлял великий торговый путь, который, в конце концов, стал называться путем «из варяг в греки», то есть путем, по которому шла торговля между Византийской греческой империей и викингами-варягами. На этом пути с глубокой древности располагались торговые города, по преданию, основанные самими славянами – Киев на среднем Днепре, выше Киева – Чернигов, Любеч и Смоленск, еще северней – Новгород Великий на Волхове, северо-западней – Псков на реке Великой и Полоцк на Западной Двине. По Двине, Неве, Волхову, Ловати и Днепру шли основные торговые пути с Балтийского моря на Черное, на Босфор, где стоял главный город тогдашнего христианского мира, культурная столица Европы – Константинополь – Царьград. Богатства отовсюду стекались в него. Многое создавалось самими искусными греческими мастерами – ткачами, ювелирами, оружейниками, кожевенниками.

Варяги жаждали добиться монополии на торговлю богатствами славянских земель с Царьградом. В отличие от хазар, которые быстро создали в VIII веке собственное высококлассное ремесло и производили много товаров на вывоз, варяги сами не производили ничего ценного для мира. Они жили грабежом, данями с покоренных народов, а если всего этого не хватало – сами себя продавали в наемники. Поэтому власть варягов была существенно обременительней для славян власти хазарской.

Под 862 годом в Начальной летописи имеется многозначительное свидетельство: «…изгнали варягов за море и не дали им дани, и начали сами собой управлять и города ставить». Другая летопись (2-я Псковская) поясняет, что варяги, собирая дани, «насилия великие делали новгородцам и кривичам, и меряном и чюди». Что это были за насилия, не трудно догадаться, если посмотреть на поведение варяжских князей в следующие века и в разных странах. Они угоняли людей в рабство, по два и по три раза в год собирали дани, отбирали в свои гаремы красивых женщин и девушек, превращали свободное коренное население в зависимых арендаторов, устанавливая свою собственническую власть над сельскохозяйственными угодьями, и невероятными жестокостями добивались всецелого повиновения от покоренных народов.

Северные славянские племена славян-новгородцев и кривичей-псковичей, объединившись с соседствовавшими с ними народами финскими – чудью (эстонцами) и мерей (широко жившей от рек Шексны и Мологи до Клязьмы и Москвы-реки), прогнали «за море», то есть на свою историческую родину, варяжских завоевателей. Значит, жившие своим законом славяне и финны были хорошими воинами и умели объединяться в межплеменные союзы, если смогли они осилить лучших воинов тогдашней Европы и сбросить их тяжкое иго. Летописи за давностью лет не знают, где произошли решающие битвы, но значение их для воинской славы и политической самостоятельности славян не меньшее, чем сражений на льду Чудского озера и на Куликовом поле.

Казалось бы, достижение такой «национальной независимости» для славян было великим благом. Но летописец сразу же вслед за словами об изгнании варягов добавляет: «… и не бе в них правды, и воста род на род, и бысть межи ими рать велика и усобица, и воевать почаша сами на ся». Христианский монах оценил политическую жизнь своих предков с точки зрения «правды». Не было правды, солидарности у добившихся независимости славян, и они стали воевать между собой. Так впервые в русскую историю входит понятие междоусобной смуты. Смута эта, по всей видимости, была жестокой и кровавой, охватила многие земли, если предки наши пошли на радикальное средство – «решили между собой – поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву, и пошли за море, к варягам, к Руси… и так сказали Руси Чюдь, Словени и Кривичи „вся земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, приходите княжить и владеть нами“».

Русские историки XIX–XX вв. из патриотических соображений предпочитали говорить, что славяне призвали варягов для охраны от набегов внешних врагов, как наёмных дружинников, а потом уже варяги, воспользовавшись своей силой, коварно захватили государственную власть (Ключевский). Но ни одна летопись не говорит ничего подобного, все же единодушно повторяют слова, что славяне и финны призвали варягов править, так как, изгнав варягов, славянские и финские племена вверглись в страшную междоусобицу – «и бысть межю ими рать, град на град, и не бяше правды» (Псковский летописец).

Независимо от того, имело ли место в действительности подобное событие в середине IX в., именно так видели недавнее свое прошлое наши предки в XI–XII вв. Они были убеждены, что славянские племена, жившие на богатых и обширных землях, не сохранили правду в своих внутренних отношениях и в результате дошли до страшной междоусобицы, до такой вражды, что договориться между собой о восстановлении мира уже не было никакой возможности, и потому славяне унизились до того, что пошли себе искать правителя среди чужих народов за морем, просить своих бывших поработителей вернуться и снова владеть ими. В скупых словах летописи явно виден скрытый упрек соотечественникам славянам – как же вы не сохранили правды между собой и начали враждовать друг с другом, да так, что вся наша земля впала в безвластие и разорение.

В чем же не было правды между родами славян и финнов, почему разгорелась между ними братоубийственная брань? Летописи об этом ничего не говорят, и мы можем только догадываться о причинах. Вряд ли это была борьба за землю, за угодья – всего этого на северо-востоке Европы тогда было более чем достаточно – «вся земля наша велика и обильна». Скорее всего, жестокое братоубийство началось из-за рабов. Каждый род, особенно родовая верхушка, жил торговлей людьми, челядью. Рабов взять можно было только у соседей или у своих впавших в бедность и кабалу соплеменников. Варяги держали славян в повиновении и сами грабили их, когда же внешней силы не оказалось, то грабить стали славяне и финны друг друга, сами себе стали варягами. И в этом взаимном ожесточении грабежа они дошли до такого разорения, что вспомнили былых своих поработителей и вновь захотели над собой их власти. Можно предположить, что о варяжской власти особенно скорбела племенная верхушка, торговавшая плодами рук своих соплеменников и самими соплеменниками, а теперь лишившаяся власти над ними.

На призыв славянских и финских вождей откликнулся известный всей Европе пират и авантюрист Рюрик (по франкским летописям – Рорик), правитель южной части Ютландского полуострова и Фрисландии, вассал германского императора Лотаря I. Он собрал немалую дружину и пришел в славянские земли. Дружина, которую набрал себе Рюрик среди варягов за морем, во всех летописях именуется «Русью». Автор «Повести временных лет» специально подчеркивает, что «от тех варягов прозвалась Русская земля… прежде же называлась она славянской».

Византийские греки и арабы «Русью» часто называли дружины норманнов, а иногда и самих норманнов как особый народ и противопоставляли русский язык славянскому. Византийский император Константин Багрянородный в своем сочинении «Об управлении империей» дает параллельно русские и славянские названия днепровских порогов, и русские их имена, безусловно, скандинавские (Ульворс, Эйфар и др.). Русью (Ruotsi) до сих пор называют шведов и Швецию финские народы восточной части Балтийского моря – эстонцы, финны, ливы. Современные ученые-филологи выводят слово Русь из древнескандинавского – рогхрсменн (RóÞsmenn) – «гребцы, мореходы». Скорее всего, свое имя наша страна получила от народа, который призвала править собой.

Варяги сначала укрепились на севере, в тех землях, с которых и раньше взимали дань, а потом устремились на юг и восток. Правившие после Рюрика варяжские конунги (князья) Олег (Хелег) и Игорь (Ингвар) отвоевали у хазар Киев, Смоленск, Чернигов, Любеч. В 965 г. сын Игоря Святослав разгромил войско хазарского кагана и захватил («взял на щит») важный хазарский торговый город Саркел на Дону – Белую Вежу. Так варяжская власть утвердилась во всех восточнославянских и финских землях от Волыни до Оки, от Азовского моря до Белого. Варяги составили новый правящий слой покоренной ими земли и постепенно, сначала Киевская область, а потом и все занятые варягами славянские земли стали именоваться Русью.

Вся Русь управлялась конунгом – великим киевским князем из прямых потомков конунга Рюрика. Своих родственников и военачальников он назначал в областные города правителями и собирателями дани. «Народное хозяйство» Русской земли было организовано очень просто. Князь собирал дань со славянских и финских племен рабами, мехами, воском, медом и деньгами (кунами). Всё собранное продавалось греческим и арабским купцам или непосредственно в Киеве, или, что было намного выгодней, но сопряжено с большим риском, в Херсонесе, Константинополе, Багдаде, Дербенте. На вырученные деньги покупались предметы роскоши, оружие, ткани, красивые рабыни, вина, вяленые фрукты. Понятно, что все эти заморские редкости доставались только князю, воинам княжеской дружины и племенным вождям славян и финнов. Весь остальной народ, за исключением жителей торговых городов, обслуживавших торговую верхушку, никаких выгод от варяжской власти не имел, но только бесконечные поборы, а то и обращение в рабство. Бывшую свою землю крестьяне теперь вынуждены были арендовать у князя и иных крупных землевладельцев. Из свободных граждан – людинов – они превращались в арендаторов – наймитов и закупов на господской земле.

Когда викингам хотелось большего, они, призвав своих соплеменников из-за моря и набрав рать среди славян и финнов, отправлялись походом на Константинополь, нещадно грабя всё по пути. Патриарх Фотий оставил свидетельство бесчинств русской рати под водительством Аскольда и Дира под стенами Константинополя в 866 г., Лаврентьевская летопись сохранила описание варварских жестокостей Олега и его варяжско-славяно-финской рати в 907 г. Собрав награбленное, выкупы и отступное, лихое воинство возвращалось в Киев. Но одним грабежом жить было невыгодно – как сбывать рабов, меха, мед и воск, полученные по дани с покоренных племен? И потому, вволю пограбив, варяжский конунг заключал с греками мирный торговый договор и только после этого удалялся восвояси. Так работала хозяйственная система русского государства в IX–X веках.

Сами не производя ничего, викинги старались из всего извлекать наибольшую прибыль. Так, главная обязанность любой власти – поддержание правопорядка, была превращена в постоянный источник дохода. «Русская Правда» (т. е. закон, созданный варягами для славянских земель) – древнейший наш судебно-процессуальный кодекс, построен на очень характерных принципах. Если совершалось преступление и потерпевший искал от княжеской власти возмещения убытка или удовлетворения оскорбленной чести, то княжеская власть вмешивалась, проводила дознание и требовала от преступника выплаты компенсации истцу, но при том и сама брала с преступника высокий штраф – виру, как правило, равный, а то и больший компенсации пострадавшему. При этом жизнь и имущество дружинников князя охранялись намного более высокими штрафами, чем жизнь и имущество простых людей. За убийство княжьего мужа и штраф и компенсация родственникам (головничество) были по 80 гривен, то есть примерно по 20 кг серебра. За убийство простого свободного человека штраф был 40 гривен, но компенсация могла уменьшаться и до 5 гривен, если убитый был обычным крестьянином. Ни смертной казни, ни телесных наказаний «Русская Правда» не знает. Высшей мерой наказания – за поджог и разбой – является продажа всего имущества преступника и его самого и членов его семьи в рабство. Доход делится в определенных долях между князем и потерпевшими. Деньги для варягов были высшей ценностью.

Впрочем, правящий слой по крови быстро перестал быть чисто нормандским. В него включались и славяне и финны, готовые жить по обычаям викингов, служить конунгу. И если сам конунг, начиная со Святослава, часто брал себе славянское имя, то становившиеся дружинниками князя местные юноши, равно как и славянские жены варягов, принимали варяжские имена, поскольку они были видимым знаком аристократического положения. В договорах Олега и Игоря с византийскими императорами почти все, поставившие подписи с русской стороны, имеют типично скандинавские имена – Карл, Свенельд, Ингивлад, Руальд, Свен и т. д. Большинство из них, скорее всего, действительно варяги, но есть и норманизированные славяне и финны. Известно, например, что варяжская княжна Рогнеда презрительно называла мать великого князя Владимира рабыней Малушей. Сама же Малуша гордо именовала себя Манефредой. Многие древние летописи называют мать Святослава, жену князя Игоря, простой перевозчицей из села Выбуты на реке Великой, то есть славянкой из племени Кривичей. Но она носит варяжское имя Ольга (Хельга – святая) и ведет себя по отношению к своим соплеменникам совсем не патриотично, коварно убивая славянских князей и жестоко приводя к повиновению взбунтовавшихся славян-древлян.

Чтобы войти в высший слой русского общества, в то время надо было являться варягом, если и не по крови, то по имени и стилю жизни. Но настоящие варяги никогда не забывали, кто был подлинно их рода, а кто только включен в него извне. Корабли варяжских и славянских дружинников поднимали в дальних походах паруса разного цвета, и когда кому-то из Рюриковичей требовалась срочная помощь, он отправлялся в Скандинавию вербовать новые варяжские дружины. На них можно было положиться уверенней, чем на славян и финнов. Между массой славянско-финского народа и русью, правившей им и жившей на его счет, в то время пролегало глубокое разделение. По сути, на восточнославянских землях в IX–X вв. лежало варяжское иго, не менее тяжкое, чем позднее – иго татарское. Ничего значительного тогда не строилось на Руси, ничего не созидалось. Славянская земля являлась лишь дойной коровой для алчных пришельцев и прилепившихся к ним, пытавшихся слиться с ними людей из местной племенной верхушки. И в это тяжкое положение славяне и финны попали, добровольно призвав варягов, не сумев управлять собой сами дружно и справедливо.

В одном из летописных сводов (Никоновский) упоминается, что через два года после воцарения Рюрика в Новгороде новгородцы, сказав «быть нам рабами и много зла пострадать от Рюрика и земляков его», составили заговор под предводительством «храброго Вадима». Но Рюрик сведал о планах заговорщиков, Вадима и многих его сподвижников убил и всякое сопротивление варягам подавил. Однако вряд ли власть викингов в славяно-финских землях была прочной. Новые завоеватели, скорее всего, покончили бы с ними так же быстро, как сами викинги покончили с хазарами – при равнодушии коренных обитателей, которым и те и те были только в тягость.

2. Крещение Руси. Сложение русского народа

Дохристианские верования славян известны нам очень плохо. По отрывочным данным иностранных хроник, по немногим археологическим находкам, по очень скупым упоминаниям наших летописей и иных сочинений первых столетий после христианизации можно представить, что религиозный мир славян был двухуровневый. Почитали высших небесных божеств – Перуна, Сварога, Даждьбога, Велеса, Мокошь и духов, защитников и покровителей рода. Возможно, покровителями рода считались и умершие предки – пращуры. В некоторых местах славянского мира находились крупные племенные религиозные центры. Такой центр был на острове Рюген в Балтийском море (ныне на польско-германской границе) и, возможно, на холме Перынь близ Новгорода. Религиозные обряды и жертвоприношения имели целью, в первую очередь, обеспечить благополучную жизнь на земле, богатство, успех в торговле и труде, многочадие, оградить от злого колдовства, от голода, стихийных бедствий, врагов и болезней. Богам и духам от имени племени или отдельного человека приносили жертвы (наше слово «жрать» по-славянски значит – приносить жертву, жертвовать) особо определенные люди – волхвы или ведуны. Они же предсказывали будущее. Волхвы были посредниками между миром богов и людьми. Практиковались человеческие жертвоприношения. Очень сходными были и религиозные представления варягов, финно-угорских и балтийских народов (литовцев, ятвягов, латышей, пруссов). Сейчас такой тип религиозной жизни мы называем шаманизмом. В нем нет нравственной составляющей: боги и духи помогают человеку быть таким, каким он хочет, а не побуждают его быть столь же совершенным, как совершенен его создатель – Бог, чтобы стать одно с Ним.

Однако не всегда славяне, германцы и балты имели шаманскую религию. В их представлениях сохранились следы совершенно иной по целям веры. За несколько тысячелетий до того религия европейцев (индоевропейцев, как их именуют ученые) была намного более сложной и совсем иначе направленной. От этой древней религии сохранился обширный круг гимнов, которые называются – веды. Веды до сего дня – важный элемент религий Индии, но, по крайней мере, древнейшие из них сложились еще до прихода европейцев в эту страну, на их древней прародине. Народ, создавший веды, именовал себя – ārya – «свободные, благородные». Прародину ариев помещают различно, чаще всего – между Вислой и Уральскими горами. И действительно, язык вед – санскрит, очень близок и грамматически и лексически к балтийским и славянским языкам. Например, знаменитое изречение вед – Тат твам аси – «То ты еси» (то есть предвечный Бог и ты, человек, одно и то же), понятно и нам практически без перевода, хотя изречению этому не менее четырех тысяч лет.

К концу II тыс. до Р.Х. арии широко расселились от Ирландии до Северной Индии. Греки, римляне, кельты, германцы, армяне, славяне, осетины, иранцы, хиндустанцы, балты – потомки ариев – говорят на сходных языках и когда-то имели сходные верования и общественную организацию. Тогда стержнем религиозной жизнь ариев была борьба со злыми силами – дасьями, которые стремились разрушить божественный космический порядок риту — rta (современные слова ритм, rite, right – производные от него). Человек должен был делать не то, что ему хотелось, но то, что приводило к победе добра над злом, созидания над разрушением, правды над ложью. Те, кто сражались на стороне богов – дэвов, обретали вечную небесную жизнь, жизнь в Боге, которого в древнейших ведах именуют Аджа (A-ja) – нерожденный, то есть вечный. Достичь такой жизни, соединиться с божественным вечным бытием и было целью древних ариев.

Многие имена богов и религиозные понятия сохранились в славянском и русском языках от того времени единой арийской общности. Сварог – это арийское Сварга – небо, рай (Сварнара), ведун – от веды, знания, смерть – индоевропейское – мрити, джа – корень, сохранившийся в наших словах рождаться, родшийся, и в греческом – genesij. Но сама ведическая религия и связанный с ней особый общественный строй нигде не сохранились, кроме Индии, хотя, судя по остаткам старых форм, с ними были когда-то знакомы все или почти все индоевропейцы, в том числе и славяне, и германцы, и балты. Большинство индоевропейских народов постепенно утратили стремление к небу, к нравственному совершенству, забыли о «Тат твам аси», о том, что человеку предназначено божественное вечное бытие. От Бога они повернулись к себе, от трудного нравственного совершенствования ради служения высшему – к самоугождению и самодовольству. Место совершителя священнодействий занял волхв – колдун; самопожертвование, символически выражаемое принесением Богу плодов своего труда, заместилось принесением в жертву другого человека ради себя. Именно такой стала религия варягов и славян к Х в. по Р. Х. Поэты-скальды еще пели древние предания о борьбе богов с демонами, но люди хотели от богов только одного – помощи в устроении земных дел. О рите никто не вспоминал.

Начальная летопись довольно подробно рассказывает о той жизни, которую до крещения вел князь Владимир (Вольдемар). Он, желая завладеть Киевским великокняжеским столом, убил брата Ярополка, вместе с престолом захватил жену брата, беременную греческую пленницу монахиню, и сделал ее своей наложницей. Он убил отца и двух братьев понравившейся ему варяжской полоцкой княжны Рогнеды и завладел ею. В Киеве, по слову летописца, он содержал восемьсот наложниц и при том не пропускал ни одной понравившейся ему мужней жены или девицы. Ему принадлежат знаменитые слова «Руси есть веселье питие – не можем без того быти». О невероятной нравственной распущенности, «нестыдении» Владимира повествуют и современные ему иноземные источники. Кроме того, он всячески поощрял принесение в жертву людей в кумирнях Перуна и иных богов. По сообщению летописца, жители Киева приводили на княжий теремной двор «своих сыновей и дочерей и там приносили их в жертву бесам».

От князя не отставал и народ. Арабские путешественники того времени сообщали, что «все руссы постоянно носят при себе копья, потому что они мало доверяют друг другу – коварство между ними дело самое обыкновенное; если кому удастся приобрести хоть малое имущество, как уже родной брат или товарищ начинает завидовать и домогаться, как бы убить его и ограбить». Телесная распущенность руссов и славян доходила до таких крайностей, что летописец, который был бы рад обличить языческие нравы, предпочитает ограничиться словами «о таких делах стыдно и говорить» («не леть есть и глаголати»).

Однако этот мир глубоко искаженной религиозной жизни деградировавшего язычества постепенно сжимался. Многие народы, жившие бок о бок с финнами, славянами и варягами, обращались к вере, устремленной к Богу Творцу и к вечной божественной жизни. Одни выбирали ислам, другие – иудаизм, третьи христианство в его или западной, римской, или в восточной, греческой версии. Хазары приняли ислам и иудаизм, западные славяне – чехи и поляки – христианство. В 966 г. гнезненский князь Мешко крестит ляхов (поляков). В 987 г. король Штефан крестит Венгрию. В 993–995 гг. норвежский конунг Олав Триггвесон, до того гостивший у своего сродника – князя Владимира в Киеве, крестит родину викингов – Норвегию. В IX–X вв. христианство всё шире распространяется и у славян, и у живущих среди славян викингов.

Во всей Европе христианство утверждается в два этапа. Сначала оно увлекает отдельные, наиболее религиозно одаренные натуры. Когда они начинают рассказывать своим собратьям-язычникам о новых духовных сущностях, открывшихся после обращения, над ними смеются, их часто подвергают мучениям, а то и лишают жизни. Но постепенно красота и нравственная правда новой веры завоевывают умы некоторых образованных и влиятельных людей. Затем к вере приходит правитель страны и тогда он крестит весь народ. Кто-то принимает крещение с радостью, так как давно желал его, но боялся гонений, кто-то избирает новую веру из почтения к власти, из желания быть вместе с правителем, а кто-то соглашается только из страха гонений, теперь уже на нехристиан.

Отдельные славяне, викинги и финны, давно поддерживая связи с христианскими народами, принимали веру греков и латинян с незапамятных времен. Есть свидетельства, что к концу жизни крестился варяжский правитель Киева Аскольд (IX в.), христианкой была к концу жизни жена князя Игоря Ольга. В договоре князя Игоря с греками от 945 г. часть его дружины клянется в верности договору по старине – на оружии перед идолом Перуна, а часть – на Евангелии в константинопольской церкви святого Ильи Пророка. Княгиня Ольга, став христианкой, уговаривала своего сына князя Святослава креститься, но тот отказался, сказав, что «дружина смеяться надо мной будет». Однако иные варяги крестились невзирая на смех соплеменников. Один из них, купец и воин Федор (варяжское имя – Тор, или Отар), отказался отдать в жертву своего крещеного сына Иоанна и был убит вместе с ним разгневанной толпой киевских язычников в июле 983 г. На месте их убийства впоследствии была воздвигнута Десятинная церковь.

После долгих колебаний и сомнений христианскую веру принимает великий князь Руси Владимир Святославович. Это произошло около 988 г. Ученые до сего дня спорят, где принял он крещение – в Херсонесе, в Киеве или, «по-домашнему», без огласки в своем загородном дворце в Берестове. Но важнее места крещения его мотивы. Приняв крещение, князь Владимир полностью изменил свою жизнь, отказался от разгула, грабежа и разврата. Женившись на греческой принцессе Анне, он создал хорошую христианскую семью. Прекратив заниматься работорговлей, он, напротив, начал тратить немалые деньги на выкуп взятых в полон своих подданных. Доходы от торговли и налогов он теперь не прожигал в кутежах дружины, но вкладывал в благоустройство городов, в строительство храмов и монастырей, создание школ и книгохранилищ. Немалые средства он давал греческим и иным иноземным мастерам и учителям, которых стал приглашать на Русь. Наконец, Владимир создал поражавшую современников систему общественного призрения. Он организовал питание многих тысяч бедняков и нищих, заботился о стариках и сиротах, хоронил тех, о погребении которых некому было позаботиться. Через своих наместников он распространил эту систему на многие города Руси. Он всецело отказался от языческих варяжских обычаев и даже захотел отменить строгие наказания для преступников, но тут встретил сопротивление духовенства, которое убедило его, что обязанность правителя – заботясь о благополучии честных граждан, одновременно пресекать злодейства и карать разбойников. Владимир принял христианство не как политическую идеологию, а как личный жизненный путь, трудный, но ведущий к воссоединению со всемогущим Богом.

Последствия личного выбора веры князем Владимиром были очень значительны. Из варяжского ига над славяно-финскими землями общественно-политическая система преобразовалась в древнерусское государство. Князь и его варяжские дружинники перестали рассматривать славян и финнов только как источник обогащения. Для христиан «нет ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни римлянина – но все и во всём Христос» [Кол. 3,11]. Принявшие крещение данники стали такими же гражданами, как их господа – варяги, существенно смягчилось и отношение к рабам-холопам. Хозяева христиане стали уважать и в них человеческую личность. Княжеские уставы, принятые наследниками Владимира, расширили возможности для возвращения несвободных людей в свободное состояние.

Начиная с Владимира летописи часто упоминают городские народные сходы – вече, на которых решались важные вопросы. Ясно, что подавляющее большинство населения городов составляли не варяги, а восточные славяне, а на севере и востоке – еще и финно-угорские племена. Возможность собираться на вечевые сходы и совместно решать дела – свидетельство того, что правители стали рассматривать своих данников как полноценных граждан наравне с варягами. В XI–XII вв. городское вече повсюду на Руси становится заметной политической силой. На севере, в Новгородской земле, местные жители добились при потомках Владимира даже права самим избирать себе князя из рода Рюрика и заключать с ним особое соглашение – «ряд», а также избирать на вече правителей города – посадника, тысяцкого и кандидата в епископы, которого рукополагал киевский митрополит. Еще шире были права народа в «младшем брате» Новгорода – Пскове. Псковичи могли избирать для себя князя любого происхождения, часто призывали на престол литовских князей и некоторых из них – Довмонта, Всеволода-Гавриила – весьма почитали. Законы, изданные сыном Владимира Ярославом (Ярицлейвом), как о само собой разумеющемся, говорят о владении крестьян землей. Сельские верви – крестьянские родовые союзы, платят обычные и чрезвычайные подати, но их члены – свободные люди – мужи, смерды. Север знает и своеземцев, крестьян, владевших землей не на родовом, но на личном праве.

Владимир, его варяжская знать и дружина, став христианами, увидели в местных жителях таких же людей, как они сами, признали их гражданские, политические и имущественные права, и так была заложена основа нового христианского народа, который составили племена восточных славян и финнов, завоеватели варяги и отчасти приходящие из степи, оседающие на русской земле и принимающие христианство половцы, печенеги, хазары, торки, болгары.

Христианство было принято Владимиром в греко-византийской форме, и главой Русской Церкви стал константинопольский патриарх. К Х в. греки уже имели большой опыт проповеди в славянских землях. Братья, просветители славян Кирилл и Мефодий и их сподвижники перевели на славянский язык Священное Писание, чинопоследование богослужения, наиболее известные творения древних отцов Церкви. Поэтому Владимир получил Церковь, говорящую и служащую на славянском языке, и священнослужителей, для которых славянский язык был родным (болгары) или хорошо известным. У варягов в славянских землях не было собственной, на скандинавском языке, христианской традиции, не было ее и на финском языке, и на языках тюркских народов. Так славянский церковный язык стал стержнем культуры новой христианской политической общности, складывавшейся на просторах Восточно-Европейской равнины. Русь перестает быть названием варяжской дружины и постепенно становится названием народа, молящегося и пишущего на славянском языке и включающего в себя потомков варягов, славян, финнов, тюрков и балтов. Процесс складывания восточнославянской политической нации, начавшийся крещением Руси, в основном завершился ко времени татарского завоевания – к середине XIII столетия.

За эти два с половиной века на основе христианского миросозерцания и письменного славянского языка на Руси возникло организованное государство, богатейшая и совершенная художественная культура, прекрасная литература, историческое самосознание, высокое богословие и, что самое главное, – родился новый русский народ, обитавший по всей широте Русской земли от Карпатских гор до Волги, от Черного моря – до Белого.

По всему пространству Русской земли строятся новые города. Не столько оплоты княжеской власти, но торговые, культурные и ремесленные центры. Новгород Северский был основан в 1044 г., Минск – в 1067 г., Луцк – в 1085-м, Ярославль на Волге – в 1010-м, Переславль Рязанский – в 1095-м, Гродно и Владимир-на-Клязьме – в 1116-м, Тверь – в 1135-м, Москва – в 1147-м, Переславль Залесский – в 1152-м, Углич – в 1148-м, Путивль – в 1146-м, Нижний Новгород – в 1221-м. Исчерпывающий список включает многие десятки названий. К началу XIII в. Русь действительно стала «страной городов», а ее культура – по преимуществу городской культурой, центрами которой были городские монастыри.

Духовным сердцем русского народа стала Печерская лавра, основанная под Киевом в Берестове в середине XI в. монахом Антонием, пришедшим с Афонской горы. Этот монастырь дал в первые века после крещения сотни примеров высокой святой жизни, воспитывая епископов на архиерейские кафедры, основателей новых монастырей, опытных священников – душепопечителей, иконописцев, церковных писателей, создавших первоначальную литературу на древнерусском – славянском языке.

Принятие христианства Владимиром соединило Русскую страну с высококультурной Византией, с Западной Европой (разделения на католичество и православие еще не произошло в то время, и христианская Церковь была единой от Ирландии до Грузии). Одновременно с Русью завершалась христианизация и Западной Европы, и русское христианское сообщество, особенно через давно установленные варяжские связи, было органично принято в христианский мир. Владимир Мономах, правнук Владимира Крестителя Руси, как о чем-то само собой разумеющемся пишет в своем «Поучении», что его отец, Великий князь Всеволод Ярославич, владел свободно пятью языками. На протяжении одного столетия после крещения Русь стала вровень если и не со старой средиземноморской, то с новой христианской Европой германских народов. Это единство скреплялось династическими (и не только династическими) браками. Дочь Владимира Крестителя Мария Доброгнева выходит замуж за польского короля Казимира, Ярослав Владимирович женат на дочери шведского короля Олафа – Ингигерде. Сын Ярослава – Изяслав женат на сестре Казимира Польского, другой сын – Святослав – на сестре Трирского епископа Бурхарта, третий, Всеволод, на византийской царевне, четвертый, Вячеслав, – на Оде – дочери графа Штадтского, пятый – Игорь, на дочери саксонского маркграфа Оттона, дочь Елизавета замужем за норвежским королем Харальдом, Анна – за французским королем Генрихом I Капетом, Анастасия – за венгерским королем Андреем. Подобные династические браки продолжались и в последующих поколениях русских князей. Славянская Русь стала частью христианского мира, наследовав великую культуру многих древних народов.

Таковы великие плоды принятия Владимиром христианства и крещения им подвластной ему страны. Но обретение этих плодов вряд ли предполагалось князем, когда он принимал решение о своем крещении. Он искал собственного спасения, ради него готов был он принести в жертву свой языческий жизненный уклад и действительно, выйдя из крестильной купели, решительно порвал с прошлым. В христианстве он нашел полноту правды и радости, которую пожелал разделить со своими подданными, со своей дружиной. И в результате – рождение государства, народа, культуры.

Призывая из-за моря варягов в IX в., славяне и финны желали с их помощью восстановить утраченную правду и угасить братоубийство. Цель была достигнута только через полторы сотни лет, к XI в., когда христианство отучило и варяжских князей, и их славянских и финских подданных от себялюбивого эгоистического стяжания и постепенно утвердило отношения между людьми совершенно иные – основанные на понимании единства всего человеческого рода и на принципе, что «любящий другого исполнил закон» [Рим. 13, 8], и потому никто не должен искать «своего, но каждый пользы другого» [1 Кор. 10, 24]. Пока эти принципы оставались сутью жизни хотя бы части русских людей, особенно из правящего слоя, общество строилось и развивалось.

Обращаясь к усопшему князю Владимиру, митрополит Иларион Киевский восклицает: «Встань, взгляни на чадо свое Георгия (Ярослава), взгляни на род свой, взгляни на украшающего престол земли твоей – и возрадуйся, и возвеселись! К тому же взгляни на благоверную сноху твою Ирину, взгляни на внуков твоих и правнуков: как живут, как хранимы они Господом, как благоверие держат по завету твоему, как в святые церкви часто ходят, как славят Христа, как поклоняются Имени Его. Взгляни же и на град (Киев) величием сияющий! Взгляни на церкви процветающие, взгляни на христианство возрастающее, взгляни на град, иконами святых освящаемый и блистающий и фимиамом благоухающий, и хвалами, и божественными именами и песнопениями святыми оглашаемый». – Такова картина Руси, сохраненная от первой половины XI века.

Вглядываясь в великолепные формы домонгольских храмов, читая «Повесть временных лет» или «Поучение Владимира Мономаха», рассматривая на фресках, иконах и мозаиках спокойные и благородные черты лиц, любуясь ювелирными изделиями той далекой поры, мы можем судить об уровне общественного единства, о социальной солидарности, которой пронизана была жизнь первого века христианской Руси.

Однако общество с трудом удерживается на таком высоком нравственном уровне. Часто Русь срывалась в себялюбие, эгоизм, жадность и жестокость то убийством младших детей Владимира – Бориса и Глеба их старшим братом – Святополком, то убийством князя Игоря Черниговского, то ослеплением князя Василька. Князья рода Рюрика вскоре вновь стали, как и в дохристианское время, считать всю страну своим личным владением, полученным по праву военной победы. Поэтому они, владея Русью сообща, передавали отдельные русские земли членам династии во временное держание. Чем ближе по родству к князю Владимиру Крестителю был тот или иной Рюрикович, тем богатейшее княжество полагалось ему в удел. Со смертью старшего князя все меньшие князья менялись уделами.

В каждом поколении князей становилось всё больше. У Владимира было 9 внуков, 14 правнуков и не менее 30 праправнуков, достигших совершеннолетия в начале XII в. К началу XIII в. число Рюриковичей еще утроилось. Родовые линии спутались, уделы раздробились, споры о старшинстве принимали всё чаще характер военных столкновений. О благополучии подвластного народа князья заботились всё меньше, а о своей власти, о славе, о богатом уделе – всё больше. Народные собрания – вечевые сходы – не всегда соглашались на приход того или иного князя – Рюриковича. Порой они объявляли, что князь им «нелюб». Это еще больше путало преемство наследования уделов и разжигало ненависть князей друг к другу, а неудачников – к отвергшим их горожанам. И чем дальше в прошлое уходило крещение Русской земли, тем чаще князья, желая восстановить свою власть, приводили половцев и печенегов, венгров или поляков, чтобы разграбить уделы соперников и угнать в рабство непокорных горожан.

Киевский митрополит, епископы и священники, от него поставленные, пытались сопротивляться этому совершенно не христианскому отношению к жизни и власти. Порой им удавалось смирять князей, но все чаще и авторитет епископа был недостаточен. В 1147 г. Киевский князь Изяслав поставил сам, созвав собор из шести епископов, Климента Смолятича Киевским митрополитом без одобрения константинопольским патриархом. Такой митрополит уже не был независим от князя, вынужден был потакать ему. Опыт не удался. Климент был смещён, и Константинополь вновь утвердил свою власть над Русской Церковью. Но примечательно то, как хотели в XII веке многие русские князья избавиться от независимого нравственного контроля со стороны духовенства. Значит – совесть уже была нечиста, значит – было что скрывать, чего стыдиться.

21 апреля 1216 г. сыновья Владимирского князя Всеволода Большое Гнездо – Константин и Юрий и союзные им князья чуть ли ни со всей Руси сошлись в страшной междоусобной битве на Липицком поле близ Юрьева, соперничая за великокняжеский владимирской престол. Из 45 тысяч сражавшихся полегло около 10 тысяч с обеих сторон. Такого братского кровопролития Русь еще не знала.

В 1218 г. Рязанский князь Глеб и его брат Константин пригласили на пир своих родственников, шестерых младших рязанских князей и всех их перебили с боярами и челядью. И такого преступления еще не знала христианская Русь. Летописец строго осуждает его. Негодовало и русское общество. Но княжеская междоусобица разрасталась. Все реже князья объединялись для совместной защиты Русской земли. Намного чаще они выдавали кочевникам уделы своих соперников. «Почто вы распрю имеете между собой, а поганые губят землю Русскую», – спрашивали князей люди, привыкшие уже к христианской солидарности властителей и народа. Ответа на свой вопрос они не получали.

Юго-восточные части Русской земли подвергались постоянным набегам и, плохо защищаемые князьями, терпели страшное разорение. Порой половцы подходили под самые стены Киева, сжигали древний Печерский монастырь. И всё чаще крестьяне оставляли свою плодородную землю и уходили или на запад в Прикарпатье, или на северо-восток, в Суздальскую землю, где, на окраинах Русской земли, среди лесов жизнь была спокойней. Но тут крестьян расселяли уже князья на своих землях. Из свободных землепашцев-своеземцев крестьяне превращались в изорников и половников – арендаторов чужой земли и быстро соскальзывали в категорию лично несвободного народа. Уход крестьян вызывает со стороны князей ужесточение наказаний – ведь благополучие князя прямо связано с числом платящих ему дань дворов. Но так как князья теряют авторитет в обществе и больше не рассматриваются в качестве защитников людей и Русской земли, то жестокие наказания беглецов вызывают только раздражение, а кое-где и сопротивление княжеской власти. Во второй половине XII столетия русское общество нравственно и социально распадается, солидарность в нем утрачена.

Когда войска Джебе и Субедея, посланные Чингисханом, приходят на Русскую землю в 1223 г., а потом армия Батыя – в 1237-м, им противостоит не единая Русь, но Русь и социально и территориально разрозненная, где отдельные княжества сжирают друг друга. Вновь, как и во время смуты IX века, нет порядка и правды на богатой и обильной Русской земле. Но теперь уже не наши предки призывают из-за моря чужеземных властителей. Властители приходят сами, не спросясь, и дотла выжигают Русскую землю. И в этот последний миг Киевской Руси князья отказываются помогать один другому, каждый радуется погибели соседа и в рыцарской удали сам выходит на битву, губя и свою голову, и свой удел. В отчаянии Рязанский князь Юрий Ингварович, первый подвергшийся нападению, просит о помощи соседей – князя Юрия Всеволодовича Владимирского и черниговских князей. Но помощь не приходит. И татары разбивают князей по одиночке, а народ не столько сражается на поле брани, сколько бежит в леса или обороняется до последнего на стенах родного города – идея единой Русской земли, возникшая при Владимире и Ярославе, угасла в княжеской междоусобице и в алчных притеснениях князьями смердов. Каждый спасал свою жизнь, свое имущество.

Русь в начале XIII в. была одной из населённейших стран Европы. Судя по монгольским переписям середины XIII в., население Русской земли составляло около 10 млн. человек. До нашествия оно, понятно, было больше, так как при завоевании погибли не только многие тысячи воинов, но и большая часть мирного населения многих русских городов – Рязани, Владимира, Киева, Владимира-Волынского, Козельска, Торжка. В 1237 г. Русь могла бы выставить ополчение в миллион человек. Если бы народное ополчение и соединившиеся княжеские дружины всей Русской земли вместе выступили против татаро-монгольского войска, то исход Батыева нашествия был бы совсем иным. Ведь остановила же татаро-монголов у Клостернебурга близ Вены опасность изнурительной войны с объединенной католической Европой, а через один год угроза поражения вдали от родных степей заставила уйти монгольские полки из занятой было ими Венгрии. Но во второй трети XIII в. раскол Европы на католическую и православную половины был уже очень глубок. После разграбления и завоевания в 1204 г. западными христианами Константинополя взаимная ненависть православных и католиков стала печальной реальностью. И если для защиты католических Венгрии и Польши вся Западная Европа готова была выступить в военный поход, то православную Русь никто в католическом мире защищать не собирался.

Напротив, воспользовавшись разгромом Русской земли, на северо-запад Руси тут же напали католические родственники русских князей – шведы и немецкие рыцари ордена крестоносцев. Их целью было прогнать татар и включить Русскую землю или ее часть в состав католического мира. Однако здесь, на севере Руси, нашествие было отражено: Новгородская республика послала с князем Александром Ярославичем к Пскову, занятому немцами, всех своих граждан, способных носить оружие, и «пособи Бог князю Александру и мужам новгородцам и псковичам». 5 апреля 1242 г. на льду Псковского озера новгородское ополчение и княжеская дружина наголову разгромили немецких рыцарей – «овы изби и овы связав босы поведе по леду». Эта победа объединившихся на защиту родной земли мужей новгородцев и псковичей защитила Русь от нашествий с Запада. Но сражаться на два фронта князь Александр не мог, а сильные князья Южной и Восточной Руси все уже были поодиночке разбиты татарами. И Новгород признал вассальную зависимость от монголов и стал платить им дань.

Иным образом попробовал поступить князь Даниил Романович Галицкий. Наблюдая солидарную помощь друг другу католических государей перед лицом татарского нашествия, он принимает решение просить о помощи папу римского Иннокентия IV и императора, обещая присоединить свое княжество к католической церкви. Папа прислал князю королевскую корону, и Даниил в 1255 г. короновался королем Волынским и Галицким. Но народ и духовенство за королем не пошли – веру не изменили, император не дал ему вспомогательных войск, и галицко-волынская земля была выжжена татарами в 1260 г., а Даниил был вынужден присягнуть на верность хану.

Русь попала под татарское иго, потому что не сохранила той общественно-политической солидарности, которую она обрела после христианизации, потому что вновь восстал род на род, князь на князя, высшие стали грабить низших. Непобедимых армий не бывает, но часто бывает слабой оборона. Слаба она оказалась и в Русской земле. Не внешний враг, но внутренний нравственный разлад стал причиной гибели Киевского государства и бесчисленных страданий недавно только сложившегося русского общества.

3. Татарское иго и его преодоление

«Тогда же бе пополох зол по всей земли, и сами не ведяху, и где кто бежит», – свидетельствует суздальский летописец под 1239 г. Завоевание Русской земли татаро-монголами имело очень серьезные последствия для недавно сложившегося славяно-русского народа.

Во-первых, завоевание уничтожило почти весь культурный ведущий слой русского общества, сложившийся за предшествовавшие два с половиной столетия: одни были убиты при штурме городов или на поле брани, другие замучены в Орде, третьи бежали в леса и опростились, многие были проданы в рабство. Татары особенно ценили опытных ремесленников, строителей и без церемоний отправляли их возводить свои города и трудиться в них. Образованных, смелых и умелых людей осталось на Руси очень мало.

Во-вторых, разоренные города уже не могли восстановиться. Рязань и многие города поменьше исчезли вовсе[1]. Киев, Переславль, Владимир Волынский и Владимир-на-Клязьме превратились в жалкие деревни, в которых вместо десятков тысяч остались лишь считаные сотни жителей. Из городской Русь стала деревенской страной, что неизбежно способствовало дальнейшему падению культуры. В стране прекратилось летописание, строительство церквей и каменных крепостей, деградировало иконописание.

В-третьих, Русь перестала быть торговой страной. Все русские земли были обложены очень тяжелой десятинной данью, которая выплачивалась Орде. Ордынские купцы торговали русскими данями, как когда-то, до Владимира, делали купцы варяжские. Но само русское население с трудом выживало, ведя натуральное хозяйство, истощаемое поборами. Борьба за существование вела к одичанию и нравственной деградации.

В-четвертых, татары набирали во вспомогательные войска молодых русских мужчин. Из каждых десяти мужчин от младенца до старца один рекрутировался в монгольские войска. Вся Русь была разделена монголами на 43 тьмы, и каждая тьма должна была давать десять тысяч рекрутов. Таким образом, 430 тысяч молодых русских мужчин постоянно находились за пределами своей земли и, как правило, не возвращались на родину. Эта повинность истощала силы народа, и так подорванные нашествием.

В-пятых, русские князья не являлись больше самостоятельными правителями, делившими власть с народными собраниями столичных городов и пригородов. Теперь над ними был – ордынский хан, которого летописи часто именовали «царём», дававший княжение тому, кому хотел. Русские княжества степной и лесостепной полосы – Переславское, волынско-галицкого Подолья – были вовсе упразднены и в них установлено прямое татарское правление. В других частях Руси татары сохранили власть за Рюриковичами, но под строжайшим контролем своих наместников, опиравшихся на монгольские гарнизоны. Князья теперь сообразовывали свои действия не с народными собраниями, но с деспотической волей ордынского «царя», заинтересованного только в собирании дани. Вече повсеместно перестает созываться, и народ из граждан и воинов превращается в податное сословие и рекрутов Орды.

В-шестых, разоренных земледельцев из сожженных деревень лесостепной зоны, беглецов из превращенных в пепелища городов получившие ярлык (разрешение) на княжение Рюриковичи расселяли на своих землях, давая им самые необходимые средства на возобновление хозяйства. Но, оказавшись вместо южных черноземов на скудных северных суглинках, обираемые татарами переселенцы не могли, как правило, расплатиться с князьями и попадали к ним в кабальную зависимость. Кроме того, земля теперь была уже не собственностью земледельцев, но «княжей», и крестьяне были только ее арендаторами. Князь передавал аренды с земли своим вельможам как плату за службу, т. к. серебра и у князя было мало. Вместе с арендами передавались и «тяглые сёла» – крестьяне, эту аренду платившие. Так татарское завоевание способствовало складыванию крепостных отношений земледельцев к князю и помещенным на его землю для кормления вельможам – будущим помещикам.

В-седьмых, татары требовали десятины и в женщинах. Чтобы уберечь своих жен и дочерей от угона в гаремы, русские мужчины прятали их от глаз сборщиков податей. Так женщины ушли из общественной жизни, в которой они играли немалую роль в Киевский период, в домашний быт, а это еще более огрубило нравы русских мужчин.

В-восьмых, как и все завоеватели повсюду, татаро-монголы стремились полностью отделить податную Русскую землю от независимых европейских государств, с которыми она была тесно связана в Киевский период. Основанием единства Руси и Европы с Владимира Крестителя стало христианство. С начала XIII в. европейское христианство глубоко раскололось на католичество и православие. Монголы прекрасно знали и о попытке князя Даниила через соединение с Католической Церковью искать помощи на Западе и о готовности католических государей помочь освобождению русских, если они станут их единоверцами. Поэтому монгольская власть, совершенно равнодушная к христианству и преспокойно уничтожавшая православные храмы, монастыри и священнослужителей во время завоевания и карательных экспедиций, с 1270 г., дабы подкупить Церковь, освобождает православное духовенство от всех налогов, даней и рекрутских поборов. По мысли монголов, «обласканная» ими Русская Церковь должна была сохранять лояльность завоевателям и не искать соединения с Церковью Католической. Русская Церковь приняла это условие, стала возносить молитву за «поганого царя ордынского», а западные христиане стали для русских безбожниками, совершающими «латынское богомерзкое служение». Культурные контакты с Западом прекратились.

Теперь Русь была открыта не в Европу, но на Восток – в Орду. Впрочем, ислам, ставший государственной религией Золотой Орды с хана Узбека (1313–1341), надежно отгородил русских людей и от влияний с Востока. Русское общество и Русская Церковь замкнулись в себе, на очень низком, после монгольского завоевания, культурном уровне. Только тонкий ручеек православной общности продолжал связывать русские земли с высокой культурой Византии, политически очень ослабшей после завоевания Константинополя крестоносцами и захвата турками-сельджуками её малоазиатских владений, но духовно ещё живой и сильной.

Наконец, сам факт иноземного покорения, необходимость кланяться чуждой власти, гнуться и хитрить перед её жестокой силой негативно сказался на душевном складе русского человека, привив ему «комплекс раба», жестокого с низшими, угодничающего перед теми, кто определяет его жизнь и судьбу.

Русские люди, современники татарского нашествия, с горечью говорили о «погибели Русской земли». И действительно, все происшедшее стало полной гибелью Киевского государства и общества. Однако сложившийся за 250 лет его существования славяно-русский народ не погиб, хотя судьбы его драматически разделились за четверть тысячелетия татарского ига (1240–1480).

В Новгородскую землю татары не пошли глубоко. Они сожгли город Торжок, но, дойдя до «Игначь-креста», где-то на Валдае «вспять воротишася». Историки до сих пор гадают, почему татары так поступили, но результат этого неожиданного ухода очевиден – Новгородская и Псковская земли единственные, сохранившие на Руси старый домонгольский уклад жизни и состав населения. Только здесь не прерывалось строительство и летописание, городская жизнь, купеческая торговля, сохранялась широкая грамотность, гражданское и политическое самоуправление народа. В 1267 г. хан Менту-Тимур подтвердил право Новгорода на политическое самоуправление и свободную торговлю. Новгород платил в Орду дань сначала непосредственно, потом через князя Владимирского и Московского, но продолжал жить «по старине». Новгородская земля, несмотря на греко-православную версию христианства, оставалась развернутой не к Востоку, но к Западу, к Европе. Новгород входил в систему городов Ганзейского торгового союза, на его улицах было много «немцев», а новгородские «гости» (купцы) были обычны в торговых центрах Европы. Это приучало новгородцев к широте взглядов на мир, к религиозной и национальной терпимости. В Новгородской земле сохранялось частное землевладение, развивалась и устраивалась частная собственность, утверждалось при большом имущественном расслоении политическое равноправие «мужей вечников». Псковские и новгородские судебники (Судные грамоты) проникнуты духом уважения к чести и достоинству каждого гражданина независимо от его достатка и близости к власти.

Иначе сложилась судьба Западной и Юго-Западной Руси. В то время когда татары завоевывали в 1237–1240 гг. Русскую землю, на границе русских и германских земель сложился государственно-племенной литовский союз. Мужественные воины, последние язычники Европы, литовцы принадлежали к близкой славянам балтийской группе индоевропейских языков. Архаичный литовский язык ближе всех других европейских стоит к древнему санскриту. Защищаясь и от католиков-немцев, и от татар, и от псковских дружин, литовские племена в 1230-е гг. избирают себе первого Великого князя Миндовга. Небольшие русские княжества так наз. Чернороссии (район Новогрудка и Гродно), опасаясь немцев и татар, охотно присоединяются к Литве. Вокняжившийся в начале XIV в. Гедимин присоединяет к Литве Белую Русь – Полоцкое и Полесские княжества, в которые татары побаивались хаживать из-за чащоб и болот.

Литовцы не имели письменности, в большинстве своем еще не были крещены, и потому их ведущий слой охотно принимал и православную христианскую веру и славянскую грамоту (до конца XVI в. литовские государственные документы будут составляться на русском языке). Гедимин, женатый на русской княжне, принял титул Великого князя Литовского и Русского (Rex Litvinorum Ruthenorumque). Сын Гедимина Ольгерд (1341–1377) освобождает от татарского ига Киевскую и Переславскую земли, княжество Чернигово-Северское, земли Волыни и Подолья и часть Смоленской земли. Там, где князья Рюриковичи сохраняют верность татарам, он прогоняет их и заменяет своими наместниками, там, где они встают вместе с ним против татар, – оставляет. Ольгерда православный народ встречает как освободителя. Он же обязуется «старины не рухать и новин не уводить», восстанавливает уставы дотатарской русской жизни, автономию отдельных княжеств и земель и заменяет непосильные татарские дани умеренными налогами и податями.

В 1362 г. Ольгерд наголову разбивает огромное татарское войско на Синих Водах, выходит к Черному морю в устьях Буга и Днестра, восстанавливая русскую власть над землями, потерянными еще в XII в. Ольгерд замышляет вовсе изгнать татар с Русской земли и стать общерусским Великим князем. Князья Тверские и Рязанские, Смоленск, Новгород и Псков поддерживают это его намерение и вступают с ним в союз. Ольгерд принимает православную веру и в обоих своих браках женат на русских Великих княжнах – Марии и Ульяне. Западная Русь, пережив в течение 120 лет все ужасы татарского разорения, при Гедиминовичах восстанавливает независимость и мирную жизнь.

Иначе складывается судьба восточной части Руси. Потеряв лучшую часть своих русских владений, татары крепко держатся за оставшиеся под их властью княжества. После распада единой монгольской державы в 1262 г. и пресечения монгольской династии в Золотой Орде с убийством хана Джанибека (1357 г.) сил у ордынцев уже не так много. Их правители избегают битвы со всей Русской землей и, искусно маневрируя, передавая ярлык на великое княжение Владимирское (главное в Восточной Руси) то одному, то другому претенденту, стравливают их, разжигая междоусобицы. И князья, вместо того, чтобы сообща биться за освобождение православного народа, воюют друг с другом за великое княжение, сжигают стольные города, монастыри, разоряют села, часто приводя на своих соперников татарские войска. Можно себе представить, как простые люди, земледельцы, горожане, относились к князьям-рюриковичам, которые и после Батыева нашествия ничего не поняли и ничему не научились и продолжали враждовать брат с братом, дядя с племянником. От княжеской вражды в сто раз больше самих князей страдали простые люди. Вместо защитников вверившегося им народа князья часто превращались в его разорителей, сражаясь друг с другом за власть по наущению «поганых».

Свято хранили люди память о тех немногих правителях, которые действительно душу свою отдавали за народ и веру православную – Александре Ярославовиче Невском, Михаиле Ярославовиче Тверском, Довмонте-Михаиле Псковском. Их жития вставлялись в летописи в назидание современникам и потомкам, но мало кто из князей брал с них пример. Особой корыстью, неуемным властолюбием, раболепством перед ордынскими царями и неразборчивостью в политических средствах отличались Великие князья Московские – Юрий Данилович, Иван Калита, Симеон Гордый, Дмитрий Донской. Своим главным соперником они видели не Орду, но Великих князей Литовских, которым многие симпатизировали на Руси как победителям татар и освободителям большей части Русской земли. Желая выслужиться перед татарами, московские князья нередко осуществляли по повелению Орды карательные походы на русские города, восстававшие против «поганых». Московская рать сжигала взбунтовавшиеся города и продавала в басурманскую неволю таких же русских людей – тверичей, рязанцев, смолян. Князья Северо-Восточной Руси были далеки в своих действиях и от национального патриотизма и от христианской солидарности. Презирая «варваров» литовцев, гордясь происхождением от Рюрика, они сохраняли свою власть над русским народом с помощью татар.

Однако, в противовес разрушительной княжеской усобице, на Руси с середины XIV столетия все сильнее начинает проявляться иная, созидательная сила. После ужасающего разгрома Батыева нашествия, «когда и хлеб в рот не шёл», постепенно люди приспосабливаются к новым, подневольным условиям жизни. Постоянная опасность, страх за жизнь свою и своих близких, постоянные унижения от жестоких поработителей заставляют глубже взглянуть внутрь себя. Именно в себе, в своих грехах ищут русские люди объяснения своему бедственному положению, своей слабости перед татарами. «Если появится где-либо хотя бы один татарин, то многие наши не смеют ему противиться, а если их двое или трое, то многие русские, бросая жен и детей, обращаются в бегство», – сокрушается летописец.

В людях растет покаянное чувство, чувство вины за то, что не сохранили они «светло светлую и украсно украшенную землю Руськую». Переписчики летописей подчеркивают теперь и «недружбу» князей, и бессовестное поведение граждан в дотатарское время. Подчеркивают, чтобы побудить своих современников не повторять преступлений предков: «Не потому ли и прежде случались беды с Киевом и Черниговом, которые, враждуя между собою, вставали брат на брата, призывая половцев на помощь и, нанимая их, платили им серебром, собранным в своей земле. А половцы, высмотрев устроение русского войска, после этого их же самих побеждали… – пишет автор сказания о «Едигии, князе Ордынском, иже воевал Московскую землю» в 1408 г. и восклицает: – Да не сбудется это!»

Скорбные размышления о своих судьбах, о судьбах Русской земли приобретают в середине XIV в. созидательный оптимизм благодаря новому и живому опыту духовной жизни, пришедшему на Русь из Византии. В это время из обителей Крита и сокровенных глубин Афонских монастырей в мир распространяется учение о возможности и необходимости для христианина личной беседы с Богом. Выдающиеся греческие мистики – Симеон Новый Богослов, Григорий Синаит, Григорий Палама, Николай Кавасила были убеждены опытно и обосновали теоретически, что Бог вступает в общение с человеком через Божественную силу от Него исходящую. Христианин может и должен пребывать в Богообщении уже в земной жизни, утверждали они, и эта возможность открыта не одним монахам-пустынникам, но и мирянам – равно знатным и простым, богатым и бедным, мужчинам и женщинам, взрослым и детям. Только грех, равнодушие к Богу и ближнему, лень и себялюбие являются препятствиями для человека на этом пути соединения со Своим Творцом, на пути, как говорили сами мистики, обоженья. Движение это получило название «исихазм» от греческого слова исихия – ήsucίa – покой, безмолвие, с которым надо слушать голос Бога в своем сердце.

Ручеек, текущий на Русь из Византии, превращается в середине XIV в. в полноводную реку. На славянский язык в это время переводятся десятки, если не сотни сочинений древних и современных христианских мыслителей. Переводы переписываются в многочисленных копиях. Но, что самое главное, у этих сочинений на Руси появляются не только читатели, но и подражатели, которые восприняли греческие сочинения как руководство к практическому деланью. Среди них первый, но далеко не единственный – преподобный Сергий Радонежский (1314–1392), которого уже при жизни именуют игуменом земли Русской и глубоко всенародно почитают. Он хорошо известен в Константинополе, с ним переписываются видные религиозные мыслители Греции и Балкан, беседуют русские епископы, князья, знатные бояре.

Многие молодые русские люди, подобно Сергию увлекшиеся идеями исихастов, происходят из знатных боярских и богатых купеческих родов. Они выбирали нищету и пустынное одиночество вовсе не из страха татар или бедности, но потому что в тиши лесной кельи, не обремененный заботами о богатстве и хозяйстве, человек легче мог достичь чистого богообщения в огне и свете. Мир подтатарской Руси не помогал богомыслию, и из него стремились выйти такие молодые подвижники, как Сергий или его друг Кирилл, будущий игумен Белозерский. «Аз бо хотел есмь един житии в пустыни сей и тако скончатися на месте сем», – объяснял преп. Сергий молодым людям, просящимся к нему в ученики и сопостники. «Но если Богу угодно, что бы был тут монастырь со многими братьями – да будет воля Господня», – добавляет он. Особенность вновь пришедшей на Русь из Византии духовной традиции, в частности, заключалась и в том, что созерцающие Бога мистики побуждались идти обратно в мир и нести страдающим от множества грехов людям слово мудрости и любви, исцеляющее и возрождающее души.

Основанный им в 70 верстах от Москвы монастырь преп. Сергий посвящает Пресвятой Троице. В этом посвящении огромный смысл. Отношения лиц Св. Троицы – Отца, Сына и Св. Духа – это отношения абсолютной и совершенной любви – именно такие отношения мечтает игумен Сергий распространить в своем народе, раздираемом взаимной враждой, завистью, предательством. Через воплощение и победу над грехом вочеловечившегося Сына Божия для людей открылась возможность приобщения совершенного божественного естества Св. Троицы. Именно этого божественного совершенства – силы, жертвенности, правды, бесстрашия – так не хватает его современникам. Монастырь во имя Святой и Живоначальной Троицы – образ христианского возрождения для Русской земли. Преп. Сергий, его сподвижники и ученики, а монашеская школа преп. Сергия распространяется по всей Русской земле, не устают учить, что возрождение внешнее, политическое, общественное есть только следствие преображения личного, духовного. Начинать путь спасения Руси надо из глубин своего сердца.

Этот призыв, который нам может показаться слишком высоким и неисполнимым, был услышан, и именно распространяемое преп. Сергием христианское «умное делание» легло в основание духовного возрождения многих русских людей, и, как результат, – освобождение Руси от татарского ига и государственное её восстановление. Люди русские стали просыпаться от страшной дремоты и подавленности, поверили, что с Богом они сильны. А надеяться иметь союзником Бога может только человек чистый, нравственно ответственный, духовно самостоятельный, видящий и в себе и в других образ Божий.

Нравственное возрождение явилось началом возрождения политического. Мы привыкли читать древнюю историю, как историю правителей, царей и князей, так как о них преимущественно пишут летописцы. Но в действительности правители часто следуют за народом, порой даже вынужденно. Так, московский великий князь Дмитрий Иванович вёл свою политику интриг с опорой на Орду, противоборствуя Ольгерду, князю Литовскому и Русскому. Он даже Церковь в своих владениях старался отделить от Православной Церкви во владениях Ольгерда, создать собственную митрополию, которая бы находилась под его всецелым контролем. Но в лице преп. Сергия, митрополита Киевского Киприана и Константинопольского патриарха Филофея Коккина князь нашел решительных противников этой своей политики. В Константинополе думали, объединив все православные славянские земли, побудить их к освобождению от «неверных». О том же мечтали и простые русские люди, тяготившиеся иноверным игом и постоянным раздором князей. А духовные вожди русского народа, даже не обольщаясь излишне независимостью политической, не стремясь к ней безусловно, полагали, что князья, чтобы быть угодными Богу, должны защищать свой народ, а не бороться один с другим за землю и первенство власти, не раболепствовать перед Ордой.

Победа Ольгерда над татарами при Синих Водах в 1362 г. всколыхнула русское общество. От своих князей ждали того же. «Вскипе Русская земля» против татар – повествует летописец. «Брань славна лучше есть мира студна», – записывает в 1377 г. в назидание князю архиепископ Дионисий Суздальский на страницах Лаврентьевской летописи. «Подобает ти, господине, пещись о врученном от Бога христоименитом стаде. Поиди противу безбожных и, Богу помогающу, ти победиши», – внушал князю Дмитрию преп. Сергий. Князь поверил игумену, собрал войско, призвал своих братьев князей, вышел в задонские степи и здесь на берегах Непрядвы, на Куликовом поле разбил войско «темника Мамака» (Мамая). Впервые восточнорусские князья после Батыева разорения, преодолев страх, решились на битву против татар. Вышли – и победили «супостатов».

Мнение историка:

Воинствующая Церковь на Земле достигает добрых общественных целей значительно меньшими усилиями, чем мирское общество, побуждения которого направлены непосредственно на сами объекты и ни на что более возвышенное. Иными словами, духовный прогресс индивидуальных душ в этой жизни фактически обеспечивает значительно больший общественный прогресс, чем какой-либо иной процесс. Парадоксальным, но глубоко истинным и важнейшим жизненным принципом является то, что для того, чтобы достичь какой-то определенной цели, следует стремиться не к самой этой цели, но к чему-то ещё более возвышенному, находящемуся за пределами данной цели. В этом смысл притчи Ветхого Завета о выборе Соломона (3 Царств 3, 5—15), а также смысл слов Нового Завета об утраченной и обретенной жизни (Мф. 10,39; 16,25); (Марк 8,35); (Лк. 9,24; 17,33); (Ин. 12,25) – Арнольд Дж. Тойнби. Постижение истории. М., Прогресс. 1991. – С. 515–516.

Куликовская битва 8 сентября 1380 г. – это военная победа, ставшая возможной благодаря победе русских людей над самими собой, победе нравственных сил над бессилием страха и неверия, победе единодушия над разобщенностью, солидарности – над эгоизмом. И хотя в военно-политическом плане всё очень скоро вернулось на старые колеи – князь Дмитрий, испугавшись хана Тохтамыша, через два года бросил свой стольный град на произвол судьбы, с семьей бежав в далекую Кострому, и Москва была выжжена дотла, а москвичи порублены и побиты ордынцами, дани восстановлены и произвол Орды над Русью продолжался еще лет семьдесят, тем не менее духовно-психологически возрождение, начавшееся в эпоху преп. Сергия и Куликовской битвы, продолжалось.

Смутное время заканчивалось. Русь пережила как бы новое крещение и как бы родилась вновь. Вторая половина XIV и весь XV в. дали Руси множество святых – мистиков, созерцателей, наставников, преподобных. И устремление некоторых к высокой созерцательной жизни, и умение народа увидеть и оценить своих подвижников – и то и то – знак духовного пробуждения. Это возрождение народа не как стада, но именно как союза личностей, ясно видно из обилия совершенных произведений литературы и искусства, создаваемых в конце XIV–XV вв. на Руси. Лаврентьевская и Троицкая летописи, творения Епифания Премудрого и «Задонщина», живопись Феофана Грека и Андрея Рублева, архитектура соборов в Троицком монастыре, Звенигороде, Коломне, Андрониковом монастыре. Река живой воды, текущая с вершин древней христианской культуры Византии, оживотворила русский народ, напоила и умудрила его. При всей своей тягостности ордынская власть становится теперь только внешними оковами для внутренне освобождающейся души.

4. Русское общество в XV–XVI веках

Духовное возрождение русского народа не ограничилось одним северо-востоком. Оно активно происходило и на Новгородском севере, и в княжествах Юго-Западной Руси. Прекращение усобиц, единство всей Русской земли, освобождение от иноплеменного и иноверного ига, уважение к личности каждого человека, как образа Божьего, – эти чувства становятся основой народного сознания. После Куликовской битвы на какой-то момент все политические аспекты этих чаяний связываются с личностью Московского Великого князя Дмитрия Донского и всероссийского митрополита Киприана. Но постыдное оставление князем Москвы перед нашествием Тохтамыша заставляет современников отвернуться от князя Дмитрия. Взоры русских людей теперь обращены на запад, к Литве. Литву никто тогда не считал иноземным государством, но освобожденной от иноверной власти частью единой Русской земли. Даже оборону брошенной Дмитрием Москвы возглавил внук Ольгерда литовский князь Остей, утвержденный военачальником на Московском вече. Многие владетельные князья пограничья, участвовавшие с Дмитрием в Куликовской битве, теперь переходят под руку литовского князя. Династически Рюриковичи и Гедиминовичи уже давно породнились, и для большинства православных русских людей было совсем не важно, под чьим знаменем осуществятся заветные чаяния объединения и освобождения родной земли.

Объективно освобождение через Литву имело и свои преимущества, и свои опасности. Преимуществом было то, что Западная Русь – Литва через «вечный» союз с Польшей имела непосредственный выход и торговый и политический на Западную Европу, а Европа в то время переживала быстрый культурный, технический и экономический подъем, становилась всё более сильной в военно-политическом отношении. Опасность же состояла в той же близости к Европе. Если возрождение Византии и Руси в XIV в. являлось возрождением сил души в живом богообщении, то возрождение западноевропейское понимало себя и объективно было возрождением дохристианской античной традиции, утверждавшей достоинство человека вне Бога. Возможно, православный духовный опыт Григория Паламы и преп. Сергия, придя через Западную Русь в католическую Европу, изменил бы ее духовный настрой, освободил от крайностей рационализма, вернул живой опыт христианской веры и, тем самым, предотвратил бы откол протестантского мира в начале XVI столетия или хотя бы смягчил его. Но возможен был и встречный ход ренессансной рационалистической культуры на Восток.

Как бы там ни было, конец XIV в. позволял открытие Руси через Литву и Польшу Западу. Властолюбивый Великий князь Литовский Витовт (1384–1430), племянник Ольгерда, пользуясь распрями в Орде, решает окончательно соединить и освободить всю Русскую землю и сделать Орду своим вассальным царством. Свою дочь Софью он выдает в 1391 г. замуж за Великого князя Московского Василия Дмитриевича. Добивается господства в Новгороде, Твери, Рязани. Примиряется со своим двоюродным братом Ягайло – польским королем, покупает поддержку Ливонского ордена, отдав ему часть своих родовых земель в литовской Жмуди. С огромной армией, составленной из русских, польских, литовских, татарских и орденских полков, он двинулся в 1399 г. на Орду, но на реке Ворскле в многочасовой кровавой битве потерпел полное поражение от хана Темир Кутлуя и его визиря опытного военачальника Едигея. Множество христианских воинов погибло, немало князей не вернулось с поля битвы. Едигей с татарскими войсками прошел по всей Западной Руси, сжег много городов. Киев откупился дорогим выкупом.

Разгром на Ворскле заставил Витовта искать союза с католическим Западом для гарантий независимости его владений. В Литве начинается полонизация. Из православного князя (в крещении Александра) Витовт превращается в католического монарха Виганда-Витольда. И хотя Восточная Русь продолжает видеть в Витовте своего главного защитника, а его зять князь Василий даже отдает своего первенца и наследника Василия Васильевича на воспитание и в заложничество деду, надежда на объединение Руси с Запада постепенно уменьшается. В 1444 г. Русь была потрясена известием о тяжелом поражении, которое понесли под Варной от турок войска католической Европы во главе с польским королем Владиславом III, отправившиеся в крестовый поход на неверных, дабы исполнить обещание Папы Римского помочь грекам. Сам король Владислав пал в бою, как и значительная часть его рыцарей. Надеяться на освобождение с Запада после Ворсклы и Варны больше не было оснований.

При Василии II Московском (1425–1462) в религиозной жизни Руси происходят события, ещё более оттолкнувшие восточную часть Русской земли от западной. В 1439 г. на православно-католическом Соборе во Флоренции две части христианской Церкви принимают решение объединиться после почти четырех веков взаимного неприятия. Заключается Флорентийская уния. Русский митрополит Исидор горячо поддержал унию, но в Москве, куда он вернулся с Собора в 1441 г., унию не приняли и Исидора прогнали. Греки так долго учили русских вражде к католическому миру, что в один миг изменить свой подход русские не смогли. Не приняло унию и большинство православных Западной Руси, но сближающееся с католической Польшей Великое княжество Литовское начинает теперь смотреть на своих православных граждан, отвергших унию, как на сторонников Москвы. Между восточной – московской, и западной – литовской Русью вырастает стена.

Константинополь в то время согласился на союз с католиками, и просить нового митрополита у греков, как это было всегда до того, в Москве не стали. Преодолев долгие колебания, в 1448 г. русские сами поставили себе митрополита на местном соборе епископов. Им стал Иона. Вскоре уния с Римом была отвергнута греками. В Константинополе, завоеванном в 1453 г. турецким султаном, патриарх Геннадий Схолирий подтвердил верность православным догматам. Греки и их сторонники на Руси ожидали, что русские вновь попросят константинопольского патриарха поставлять на Русь митрополита. Но Москва не попросила. И князь Василий и большинство епископов восточной части Руси теперь хотели полной церковной независимости от Константинопольской матери-церкви – самовозглавления (автокефалии). Греки не признали такое желание законным и отлучили Великое княжество Московское от церковного общения со Вселенской Церковью. Отлучение это лежало на Русской Церкви более столетия (1448–1561 гг.) и крайне смущало русских людей. Одни утверждали, что теперь безблагодатна Русская Церковь, другие – что Константинопольская. Сторонников Константинополя на Руси теперь строго наказывали. Так, знаменитый подвижник Пафнутий Боровский за отказ признать законным поставление митрополита Ионы «был им бит и закован в железа». А Константинопольского патриарха и Московский митрополит, и великий князь считали теперь «себе чюжа и отреченна». Река, которая текла из просвещенной Византии на Русь, была почти полностью перекрыта дамбой самовольной автокефалии.

В то же время литовские князья не желали видеть возглавителем своего православного народа митрополита, поставленного в Москве, и в результате единая русская митрополия разделилась надвое в 1458 г. Константинополь продолжал ставить митрополитов Киевских и всея Руси, а митрополитов Московских ставил собор восточнорусских епископов, поклявшихся в декабре 1459 г. по настоянию митрополита Ионы «быть неотступными от святой Церкви Московской». Именно тогда, при Василии II, Восточная Русь стала замыкаться в отгороженную от всего мира Московию, а ее духовная культура, столь ярко расцветшая в XIV – начале XV в., – деградировать в самоизоляции.

Княжение Василия II оказалось трагическим и неудачным. Почти четверть века продолжалась династическая война великого князя с его дядей Юрием Дмитриевичем и его сыновьями – Василием и Дмитрием. Народ очень страдал от этой княжеской междоусобицы – соперники разоряли города и села один другого и, занятые своей распрей, плохо защищали Русь от татарских набегов. Многие земли Северо-Восточной Руси были выжжены и разорены самими же русскими людьми, другие – татарами. Летописцев поражали жестокости князей друг к другу. Василий II ослепил своего двоюродного брата Василия Юрьевича, когда тот попал к нему в руки. В отместку, захватив великого князя «у Троицы», Дмитрий «вынул ему очи». Василий II стал прозываться «Темным».

Такого на Руси давно не было, но православные князья постепенно перенимали в отношениях между собой и со своими гражданами жестокие обычаи Орды и умирающей Византии. В 1445 г. Василия II взяли в плен татары и освободили за гигантский выкуп – 200 тысяч рублей, собранных со всех его подданных. Чтобы обеспечить сбор выкупа, Василий привел с собой на Русь татарские отряды и, по мнению современников, сам стал больше ордынцем, чем русским. Возмущение им было повсеместным. Авторитет княжеской власти упал в Московии очень низко.

При Василии II процветает ересь стригольников, хотя до XV в. еретические движения на Руси были малоизвестны. Еретики были возмущены церковной коррупцией (симонией), распространившейся в восточнорусских епархиях особенно после провозглашения автокефалии, и не желали иметь с епископами и священниками-мздоимцами общения в таинствах, а потому вообще переставали ходить в храмы. Разумные монахи и миряне, отвергая ересь, тоже были недовольны порядками в Церкви. Они ясно видели, как в умах многих русских людей православие начинает из богообщения превращаться в обрядоверие, имеющее с христианством не много общего, и старались продолжать традицию преп. Сергия на возрождение в первую очередь духовной жизни, а не внешнего благочиния. Монахи, чтобы чувствовать себя свободней и не соблазнять мирян богатствами, отказывались от излишних имуществ, от опеки со стороны княжеской власти, бескорыстно учили мирян «умному деланью», рекомендовали читать Священное Писание и творения отцов Церкви, продолжали переводить с греческого духовные книги.

Духовным центром Руси в середине XV века становится Кирилло-Белозерский монастырь и расположенные вокруг монастырьки и скиты, в которых жили подвижники, получившие название «заволжских старцев». Наиболее известным из них был знаменитый ученый монах Нил (Майков) (1433–1508), игумен скитов на речке Соре, многие годы проведший в Греции на горе Афон. В заволжские скиты со всех концов Руси и даже из Греции и Балкан шли люди в поисках чистой христианской веры, многие состояли с ними в переписке. Здесь, в Ферапонтовом монастыре, великий русский иконописец Дионисий в 1500 г. великолепно расписал Рождественский собор. «Заволжские старцы», подобно Пафнутию Боровскому, осуждали самовольную автокефалию Русской Церкви, указывали на её духовную опасность и призывали восстановить общение со вселенским православием. Их слышали в народе, на Афоне, в Константинополе, но не всегда – при княжеском дворе.

Иван III (1462–1505) успешно смог осуществить то, что не удавалось его отцу Василию II Тёмному. Орда все более слабела из-за внутренних распрей. С ней теперь соперничали независимые татарские ханства – Казанское и Крымское, которые фактически стали вассалами Москвы, в то время как ханы Золотой Орды находились в антимосковской коалиции с Литвой. Хотя большинство населения и значительная часть князей Литвы оставались православными, Великое княжество все более приобретало, сближаясь с Польшей, вид католического государства. Ведущие государственные посты теперь могли занимать только католики. Православные этим были недовольны, и несколько русских княжеств Чернигово-Северской земли перешли от Литвы к Москве.

В Литве в XV в. окончательно устанавливается сеймовая система – все существенные вопросы великие князья решают в согласии с князьями, боярами, дворянами (шляхтой) и городами. Сеймы действуют и в отдельных княжествах и землях Литвы, в том числе и в западнорусских. С 1413 г. Великий князь Литовский является не наследственным государем, но избираемым на Сейме. С конца XIV века Литва вводит Магдебургское городское право, по которому города приобретают независимость от местных князей и самоуправление. Киев, Минск, Луцк, Кременец, Владимир-Волынский, Полоцк, Брест, Новогрудок становятся самоуправляющимися. Литва в XV столетии превращается в государство аристократическое. Крестьянство к 1447 г. оказывается в суровой крепостной зависимости от князей и шляхты, городские вече заменяются советом старшин купеческих гильдий и цехов. Литовско-русская знать, равно католическая и православная, строит удобное государство не для народа, а для себя, и в этом тоже мало гражданской солидарности.

В Северо-Восточной Руси простой народ в это время пользовался гражданскими правами значительно шире, чем в Литве. Крепостного права здесь не было, вече еще собиралось, хотя повсюду, кроме Новгорода и Пскова, не регулярно, большей частью в чрезвычайных обстоятельствах. Русское боярство предпочитало литовский уклад московскому. Простой же народ видел в Московском Великом князе защитника от боярского произвола и гаранта своих прав и свобод и поэтому доверял ему – устав от бесконечной княжеской распри, татарских набегов и ордынских поборов, он решительно склонялся к единению с Москвой. Князья и бояре, даже и московские, были намного осторожней. Они видели, что Иван III «собирает Русь» вовсе не на литовский манер, как федерацию княжеств и земель, а на манер ордынский – как централизованное монархическое государство, и опасались деспотического произвола «православного хана».

Сам же московский князь, имея честолюбивые планы утвердить свое самодержавие, совсем не желая походить на литовского Великого князя, подконтрольного Сейму, готовил народ Восточной Руси к принятию новых для русских людей принципов, предлагая льстящую национальному самолюбию сумму идей.

При Иване III Литва начинает рассматриваться московской властью не как другое русское государство, но как иноверная страна, захватившая часть «отчин» потомка Рюрика – московского Великого князя – и держащая их «неправдою». С Литвой, несмотря на то, что ее Великий князь Александр женат на дочери Ивана III Елене, идет почти всё время вялотекущая война, в которой Москва постепенно осиливает Литву. Те русские земли, которые заключают союз с литовским князем, теперь объявляются «изменными», желающими податься в латинство и «под ляхов» (поляков). Это – неправда, но Москва использует её для упрочения и расширения власти над своим народом, особенно над боярством, которое продолжает считать Великого князя Московского только одним из тех государей, которым оно может служить: плохо на Москве – можно перейти в Литву или в Новгород, или в Тверь.

Чтобы изжить такие настроения боярства, Москва начинает утверждать себя как единственное в мире независимое православное царство. Константинополь и Балканы были под властью турок-мусульман, Литва превращалась в католическую страну. Другие русские княжества и земли к середине XV в. стали очевидно слабее всё более разрастающегося княжества Московского. При Иване III начинается поток сочинений, убеждающих в том, что Московское государство – единственный законный наследник Рима и Константинополя, Третий Рим, как наименует его чуть позднее Елеазаровский старец Филофей. Авторы сочинений не останавливаются порой в своих доводах перед прямыми подлогами и обманами. В этих сочинениях видно желание, с одной стороны, оправдать самовольную автокефалию московских митрополитов, а с другой – доказать законность единодержавия Московских Великих князей. «Внимай Господа, ради, яко вся христианская царства снидошася в твое царство, посем чаем царства, ему же несть конца». «Един Православный великий русский царь во всей поднебесной, яко же Ной в ковчезе, спасенный от потопа, правя и окормляя Христову Церковь и утверждая православную веру», – пишет старец Филофей Великому князю. Подобные послания и сказания, утверждающие величие и богоизбранность русского народа и московского князя, охотно переписывались и читались и монахами и мирянами.

При Иване III на Руси вводится та государственная идеология, которая в своем существе сохранялась всю последующую её историю. Русь объявляется осажденной крепостью истинной веры, а русский правитель – единственным хранителем святыни православия. Измена князю Московскому начинает рассматриваться как национальное предательство и святотатство (чего никогда ранее не было) и потому жестоко караться. Новая идеология льстила властолюбию правителя и давала ему в руки мощный рычаг управления обществом, если народ верил идеологическим принципам. Но жизнь самого народа новая идеология никак не улучшала. Напротив, за приятные самообольщения национальной уникальностью, величием, святостью надо было расплачиваться вполне реальными вещами – утратой гражданской свободы, бессилием перед произволом деспота, бесконечными войнами, всё повышающимися податями, культурной самоизоляцией и отставанием в развитии.

В 1472 г. претензия Ивана III на царственное преемство от Константинополя подтверждается династическим браком. При содействии пап Павла II и Сикста IV второй женой Ивана III становится племянница последнего Византийского императора Константина XI – Софья Палеолог. Византийские принцессы нередко бывали женами русских князей, но раньше такие браки не имели идеологических последствий. Теперь же Иван III помещает на государственной печати Московского княжества герб византийских императоров – двуглавого орла и начинает именовать себя Царем, как русские называли до того только императора да ордынского хана. Московская знать замечает, что Великий князь стал держать себя величественно, не как раньше, и все более отдаляется от других князей и бояр.

С самого своего вокняжения Иван III начинает присоединение других русских княжеств к своему, переводя их владетельных правителей в положение московских «служебных» князей. Первым было в 1463 г. присоединено княжество Ярославское. Узнав, что Новгород, боясь потерять свою независимость, ведет переговоры с Литвой о переходе под верховную власть её князя, Иван III предпринимает в 1471 г. первый, а в 1478 г. второй поход на Новгород, «как на поганых басурман», разбивает новгородские войска на реке Шелони и, в конце концов, не просто подчиняет Новгородскую землю своей власти, но полностью искореняет всякую ее независимость и самобытность. Он снимает в Новгороде вечевой колокол, казнит 150 лучших новгородских бояр, смещает новгородского архиепископа Феофила, переселяет 18 тысяч новгородских семей, в том числе всё купечество, в московские города и заселяет Новгород московскими людьми. Литва не оказала, да и не могла оказать в тогдашних обстоятельствах Новгороду существенной помощи. Но напуганная новгородским разорением, она еще ближе примыкает к Польше.

Никогда раньше русские князья не совершали таких планомерных жестоких действий в отношении населения других русских городов, никогда не распоряжались гражданами, как скотом, переселяя их тысячами против собственной воли за сотни верст. Массовые казни, тем более по политическим мотивам, были совершенной новостью на Руси. Русское общество было потрясено. Московский князь, объявив себя верховным защитником православного русского народа, вел себя с ним как ордынский хан со своими подданными. Жестокие репрессии Ивана III против новгородцев практически уничтожили это русское сообщество, единственное сохранившееся в целости от домонгольского времени. Новгород стал обычным московским городом. Его простолюдины, сочувствовавшие Москве и не любившие своего боярства, ничего не приобрели от включения Новгорода в Московское государство, но потеряли и вольность и достаток. Через сто лет Иван IV Грозный довершил уничтожение новгородского общества в страшном опричном погроме 1570 года, когда погибли потомки тех, кто пережил 1478 г.

Пример Новгорода заставил тверское боярство не испытывать судьбу, но во главе с архиепископом Вассианом пойти на поклон в Москву. Последний Тверской Великий князь Михаил Борисович убежал в Литву, а Тверь без единого выстрела была включена в Московское государство в 1485 г. В 1489 г. Москва покоряет вольную Вятскую землю.

В 1480 г. ордынский царь Ахмад пытается привести Московского князя к повиновению и отправляется с войском на Москву. Князь Иван встречает его на границе своих владений – на реке Угре. Он отказывается впредь считать себя ордынским вассалом. Ахмад так и не решился вступить в битву с московскими полками. Впрочем, и москвичи не решились перейти реку. Поздней осенью Ахмад увел свои войска назад в Орду, получив известия о беспорядках. В 1502 г. Золотая Орда прекратила своё существование.

Желая заручиться поддержкой сильного христианского правителя и направить его силы против сарацин, император Священной Римской империи Фридрих III в 1489 г. предложил Ивану III королевскую корону, не требуя ни отречения от православия, ни вассальной присяги. Мотивы отказа Ивана поразили императора. «По милости Бога мы и наши предки владели нашей землей с исконных времен, поставление имеем мы от Бога и не нуждаемся в поставлении ни от кого больше». Иван III мыслит себя уже не князем защитником народа, но властителем земли и народа по Божьему произволению.

Претендуя на роль нового всеправославного Царя, Иван III превращает свою столицу в богатый и представительный город. У Царя есть средства – ограблена вся новгородская и тверская казна, хорошо, на татарский манер, поставлена служба по взиманию податей с населения. Но у князя нет специалистов. 20 мая 1474 г. рухнул уже почти завершенный Успенский собор самодельной московской работы, возводившийся на месте обветшавшего храма, заложенного в 1326 г. Иван III посылает в Венецианскую республику сыскать потребного архитектора, и на Москву едет Аристотель Фьораванти. Собор разбирается до фундаментов, и его возводят заново, причем даже простыми каменщиками были вызваны знающие «немецкую работу» псковичи. Итальянцы и немцы строят князю крепости и соборы, служат в войсках как специалисты по артиллерии и саперному делу, работают врачами и переводчиками. Самоизоляция Руси приводит к культурному упадку – русские уже не могут заменить иноземных специалистов, не могут угнаться за быстро развивающейся ренессансной Европой.

С 1470 г. необычайно легко, сначала в Новгороде, а вскоре и на Москве распространяется ересь жидовствующих. Строго говоря, учение это и ересью назвать затруднительно. Здесь не столько инакомыслие в системе христианской веры, сколько полное ее отвержение: неприятие Нового Завета, непризнание Иисуса Мессией, убеждение, что единственно авторитетен Ветхий Завет. Иудаизм, смешанный с астрологией и обрывками проникших с Запада натурфилософских учений, без труда одержал победу в умах многих образованных русских людей – священников, игуменов, высших чиновников, великокняжеского окружения. Сам Иван III каялся незадолго до смерти: «и яз деи ведал их, ересь их». Митрополиты Московские – Геронтий и Зосима не проявляли ревности в борьбе с духовной заразой. Лишь стараниями новгородского епископа Геннадия и Иосифа Волоцкого при Василии III ересь жидовствующих была искоренена.

Примечательно, однако, сколь многие и как легко поддались искушениям заезжих еврейских проповедников. Буквально за несколько месяцев им удалось убедить маститых новгородских протоиереев в лживости евангельской вести о воплотившемся и воскресшем Христе, причем не просто убедить, но и довести до полного фанатизма ветхозаветного благочестия. Процветавшая три десятилетия ересь, поражая главным образом высшее духовенство, монашество, светских интеллектуалов и придворные сферы, вплоть до самого Великого князя, возможна была только среди грубых и богословски необразованных умов, претыкавшихся на азбучных догматических истинах.

Не имея духовных сил в борьбе с ересью, русские пастыри обратились к опыту святой инквизиции и «шпанского короля» Фердинанда II. В послании собору русских епископов Геннадий пишет: «Да еще люди у нас простые, не умеют по обычным книгам говорити, таки бы о вере никаких речей с ними не плодили; токмо того для учинити собор, что б их (еретиков) казнити – жечи да вешати…» Казнь еретиков для русского общества тоже была в новинку. Ни в Греции, ни на Руси с религиозными вольнодумцами так никогда не поступали. Церковное общество разделилось. Последователи Нила Сорского, заволжские старцы, вполне признавая еретический характер учения жидовствующих, считали, что со словом можно бороться только словом. Они даже давали в своих скитах укрытие еретикам, когда преследования могли угрожать жизни. Но значительная часть схизматической тогда Русской Церкви требовала на католический манер жестокостей и казней. И они победили: вожди жидовствующих были сожжены или умучены иными способами по указанию великого князя.

В это время над заволжскими старцами была одержана и другая победа. По мере роста и усиления Москвы все чаще князья и бояре давали богатые вклады селами и ценностями в монастыри. По традиции преп. Сергия монахи не должны были принимать богатств и имуществ, но жить от трудов своих рук в бедности и простоте. Однако в княжение Ивана III в Русской Церкви складывается и иное направление, главным выразителем которого становится игумен Волоколамского монастыря Иосиф, от имени которого оно и получило свое название «иосифлянство». Иосиф доказывал, что монастырям следует принимать земельные пожертвования, создавать крепкие хозяйства, в которых работают не столько монахи, сколько монастырские крестьяне. Иосифлянские монастыри первыми выступают перед великим князем с просьбами о полном закрепощении сидящих на их землях крестьян. Иосифляне были сторонниками и роскошного храмового строительства, дорогой богослужебной утвари, то есть всего того, что отрицали Сергий и заволжцы.

В духовной области Иосиф был приверженцем обрядового, строго регламентированного благочестия, отрицал право людей на критический анализ религиозных текстов, на собственное мнение: «всем страстям мати – мнение. Мнение – второе падение» – утверждал волоцкий игумен. Чтобы свободно распоряжаться огромными имуществами, монастырям иосифлян была необходима сильная государственная власть. Поэтому Иосиф и его сторонники всячески поддерживают Великого князя Ивана III в его притязаниях на православное царство, претензию на Третий Рим. Они защищают и самопровозглашенную автокефалию, презрительно отзываются о патриархе, греках и Афоне. Они сознательно превращают Церковь в государственное учреждение с имущественными правами и карательными функциями.

Заволжские старцы, или, как их называли из-за отрицательного отношения к владению имуществами, «нестяжатели», являют полную противоположность иосифлянам. Они – против автокефалии, против огосударствления Церкви, смеются, как над вздором, над всеми претензиями московских князей на вселенское царство, на Третий Рим и на Мономахов венец. Они – за духовную свободу, за право на духовный поиск и даже – на духовную ошибку. Ради свободы духа они легко отказываются от имущества и богатства. Они – созерцатели божественных откровений. Споры в дичающем русском обществе – как надо ходить вокруг престола – справа налево или слева направо, двоить или троить аллилуйю – им кажутся совершенно незначительными. Заволжские старцы учат иному – как достичь соединения с Богом в Его энергиях, как познать волю Божию о себе и, познав, исполнить. Они готовы исправлять души людей, уверенные в том, что тела и внешняя жизнь тогда исправятся сами.

В XIV столетии преп. Сергий и его ученики возродили на этих принципах всё русское общество. Но теперь «нестяжательство» и «духовное созерцание» отвергаются большинством Русской Церкви и Великим князем при равнодушии простого народа, обольщенного величественной идеей Москвы – Третьего Рима. Нестяжатели остаются в меньшинстве. Собор 1503 г. признает правоту иосифлян. В 1525 г. осуждается виднейший идеолог нестяжателей, греческий ученый монах Михаил Триволис (известный на Руси как Максим Грек). Долгие годы он проводит в заточении в Волоколамском монастыре. В 1531 г. туда же заточается ближайший ученик Нила Сорского князь-инок Вассиан Патрикеев. В 1553–1554 гг. заволжские скиты подвергаются полному разгрому царскими войсками. Иосифлянство побеждает с помощью царской власти, духовная традиция Сергия и нестяжателей – пресекается силой. Но плата за эту победу громадна. Великий князь Московский из покорного сына Церкви, слушающего своего «отца-митрополита», превращается в возглавителя Церкви.

Пока русская митрополия была подчинена Константинополю, независимому от русских князей, и митрополит оставался независимым от князя духовным владыкой. Но, объявив о независимости от константинопольского патриарха, Русская Церковь очень быстро попала под власть Великого князя Московского. Иван III несколько раз пытается, но все же не может решиться низложить нелюбимого им митрополита Геронтия, но сын и преемник Ивана – Василий III (1505–1533) без колебаний низлагает любимого народом митрополита Варлаама, кстати, и поставленного им без участия церковного собора, когда тот отказывается благословить явное беззаконие правителя – в декабре 1521 г. митрополит был по повелению великого князя закован в железа и сослан на Кубенское озеро.

Новый, назначенный Василием III митрополит Даниил благословил новую беззаконную прихоть князя – развод с супругой Соломонией, хотя он и был воспрещен восточными патриархами и афонскими старцами, и повторный брак при живой жене с княжной Еленой Глинской (21 января 1526 г.). Русское общество было возмущено поведением и князя, и митрополита. Даже в одной из официальных летописей брак этот назван прелюбодеянием. В народе говорили, что рожденный от этого сожительства «ублюдок», если Господь попустит ему воцариться, погубит Русскую землю. Через три года царица Елена родила Василию сына Ивана, будущего царя Ивана IV Грозного (1533–1584). Вести из великокняжеских дворцов и митрополичьих палат в то время быстро распространялись до самых маленьких городков и деревень. Царя-прелюбодея и митрополита-«потаковника» общественное мнение строго осуждало, уважение к ним падало.

Внешне княжение Василия III выглядит весьма успешным – присоединен к Москве хитростью и обманом Псков и уничтожена последняя вечевая республика (1510) – вечевой колокол увезен к Москве, а триста богатейших псковских семей переселены на Волгу; присоединено и ликвидировано Рязанское княжество (1517); отвоеван у Литвы Смоленск и упразднено Смоленское княжество (1514); Новгород-Северские князья, добровольно перешедшие при Иване III от Литвы под руку единственного православного Государя, выгнаны из своих княжеств, многие – заключены в темницы, а их родовые земли превращены в провинции княжества Московского (1517–1523).

Но нравственные устои русского общества всё более подрывались. Люди знали, что Василий занимает престол незаконно, что в кремлевской темнице томится венчанный на царство по полному византийскому чину Иваном III его внук Дмитрий Иванович (от старшего, рожденного еще первой женой сына – Ивана Малого), что поэтому сам Василий на царство не венчается. В 1509 г. царь Дмитрий Иванович был замучен насмерть.

Авторитет Церкви и княжеской власти падал, ереси размножались. Участившиеся набеги крымских татар, доходивших до Вологды и Кириллова, свидетельствовали о неспособности Великого князя выполнять главную свою задачу – защищать мирную жизнь и благополучие граждан. Утвердив свое самодержавие, Великий князь Московский не принес мир, процветание и нравственное здоровье Русской земле. Он расширял свою «отчину», но не благополучие граждан. И потому действительные успехи гражданского управления всё более подменял пропагандой национального величия и утверждением деспотического самодержавия. В отличие от своего отца, Василий не любил, когда ему перечили. Своих советников – родовитых князей и сановитых бояр он называл «смердами», прогонял с глаз долой, отбирал имущества. При нём за осуждение Великого князя стали рубить головы и резать языки. Объявляя, что он правит для народа, Василий III княжил для себя.

Если в Москве единодержавие Великого князя укрепилось к началу XVI столетия, то в Западной Руси реальная власть перешла к знати и дворянству (шляхте), осуществлявшей свою волю на сеймах. Постановлениями «привелеев» 1492 и 1506 гг. и Литовского статута 1527 г. Великий князь превращался в пожизненного президента с весьма ограниченными сеймом правами. Полноту прав над крестьянами своих поместий получило шляхетство. Реформа 1557 г. окончательно лишила большую часть крестьян Великого княжества Литовского, как русских, так и литовцев, прав на владение землей. Земля теперь вся принадлежала господам – панам, а крестьяне могли ею только пользоваться, уплачивая владельцам «дань» и неся в их пользу различные «тягла».

И Православная, и Католическая Церкви оставались в Литве намного более свободными от светской власти, чем в Москве. Католическая Церковь в Литве подчинялась папе в Риме, Православная – патриарху в Константинополе, но и Рим, и Константинополь были вне досягаемости князя и сейма. В отличие от духовенства и мирян Московской Руси, православные люди Литвы сохраняли живую и полнокровную связь с центрами духовной культуры Греции и Востока, были намного лучше образованы и имели несравненно более широкий мировоззренческий горизонт, владели греческим языком и латынью. Многие русские люди из Западной Руси, притворившись униатами, получали полное университетское образование в лучших учебных заведениях Западной Европы, а возвращаясь на родину, открывали православные школы по современным западным образцам. Пользуясь условиями Магдебургского права, православные жители западнорусских городов создавали мирянские братства для поддержания храмов, монастырей, школ и противодействия унии и католической пропаганде. На Западной Руси складывался особый тип русско-православного общества, в котором местному самоуправлению, частной инициативе и европейской культуре находилось существенно больше места, чем в обществе Восточной Руси, отсеченном от всего мира никем не признанной автокефалией и претензией московских князей на полноту наследия Рюрика.

Две части Руси к середине XVI в. отличались уже очень значительно: Московская Русь, которую с XIV в. в византийских документах именуют «великой» (т. к. «великой» по греческим представлениям является колониальная периферия «малой» метрополии), превратилась в самодержавное царство со всецело подчиненной царю местной Церковью, и народом, как знатным, так и простым, полностью превращенным в царских слуг и тяглецов, с очень ограниченной свободой гражданской и вовсе без свободы политической. Культурно Московская Русь всё больше уподоблялась Орде, в вассально-даннических отношениях с которой она оставалась четверть тысячелетия. Идеология Третьего Рима делала московитов совершенно нетерпимыми ко всему иноземному, ко всему, что было неправославным по вере и немосковским по подданству.

Литовская Русь («малая») стала фактически аристократической республикой, в которой православные и католики научились сосуществовать сравнительно мирно, где Церковь была отделена от светской власти, а аристократия, купечество и шляхта обладали полнотой гражданских и политических прав. Но права эти вовсе почти не распространялись на простой народ. Малая Русь страдала от глубокого социального раскола. Причем, если более половины знати, купцов и шляхты были католиками и униатами, то крепостное крестьянство и городские бесправные низы Литовского княжества на четыре пятых оставались русскими и православными. Разделение социальное усугублялось разделением религиозным и национальным, и это еще более подрывало стабильность Литовской Руси. Культурно Литовская Русь всё более европеизировалась, и её жители были вполне открыты новым идеям, приходившим с Запада. Однако большая пестрота населения часто приводила к польско-русским конфликтам и еврейским погромам, доходившим порой до ужасающих жестокостей.

Кроме самодержавной «великой» и аристократической «малой» Руси, в XV веке складывается и третья Русь – демократическая. Это – казачья вольница. Русские люди, не желавшие быть данниками панов или московского князя, бросали свои села и уходили за пределы Литовского и Московского государств в Дикое Поле и предгорья Кавказа. Здесь, на Нижнем Днепре, на Дону, Тереке и Яике создаются в XV–XVI столетиях казачьи самоуправляющиеся общества. Впервые летописи упоминают казаков в 1444 г., как союзников Московского князя в войне с татарами. Запорожская Сечь была чисто мужским обществом – жены и дети запорожских казаков жили в селах и городах Малой Руси и под страхом смерти не могли являться на днепровский остров Хортицу, где казачий совет решал все дела войска. Казаки Дона, определенно известные с 1549 г., а также казаки Терские и Яицкие жили семьями в своих станицах. Все дела тут решал казачий круг, на котором выбиралось руководство общин – атаман (в Запорожье – гетман) и его заместители. Казаки считали себя православными русскими людьми, но подчинялись они власти великих князей только с большими оговорками. Принимали к себе всех, кто приходил к ним и признавал казачьи законы и веру православную. Беглецов из Руси казаки назад не выдавали: «С Дона выдачи нет» – формула, известная с конца XVI в. Промышляли казаки охотой, рыбалкой, на Дону и Яике – скотоводством и земледелием, но больше всего – набегами и грабежами «неверных» – крымских татар, турок, черкесов. Свободолюбие, высокая способность к самоорганизации, авантюризм и воинская доблесть отличали казаков до того времени, пока советская власть не уничтожила это своеобразное сообщество в жестоком расказачивании 1920—1930-х гг.

После смерти Василия III при малолетнем Царе Иване создается боярский совет. Вдова Василия, западнорусская княжна Елена поддерживает аристократические принципы в организации власти и в то же время с ордынской жестокостью убивает возможных претендентов на московский трон – дядьев малолетнего Царя – Юрия и Андрея Ивановичей. При избрании Великого князя, как в Литве, убийство ближайших родственников воцаряющегося правителя – дело и ненужное и немыслимое, но в Москве, как ранее и в Орде, оно становится страшной нормой.

Незаконная связь Елены с боярином Иваном Телепневым-Оболенским, начавшаяся еще при жизни князя Василия III, вызывает всеобщее осуждение, но пугливый митрополит Даниил никак не пытается навести нравственный порядок. В 1538 г. бояре изводят ядом саму царицу Елену, и начинается разнузданный грабеж Русской земли русским боярством, группирующимся в две соперничающие клики Шуйских и Бельских. Деспотическое самодержавие Василия III замещается хаосом безвластия. Простой народ видит, как ведут себя «лучшие люди» Русской земли, и проникается к князьям и боярам ненавистью. Многие начинают подражать высокопоставленным грабителям: по Русской земле размножаются шайки разбойников и душегубов, мздоимство свирепствует в судах и гражданском управлении. «Мятежи и нестроения в те времена быша в христианской земле, государю младу сущу, а бояре на мзду уклонишася без возбрания, и много кровопролития промеж собою воздвигоша, и в неправду суд держаще… всяк своим печется, а не государским, не земским», – под 1539 г. повествует Никоновский летописец.

Взяв в свои руки власть в 16 лет (Иван IV венчался на царство 16 января 1547 г.), новый Московский Государь вскоре начинает под влиянием своих просвещенных советников – Алексея Адашева и попа Сильвестра – широкие реформы. Подавив жестокими мерами боярский грабеж народа, Иван IV привносит в государственную систему Московии как элементы литовского, так и традиционного русского порядка, чтобы создать массовую основу для своих преобразований. С одной стороны, он в 1550 г. созывает первый собор русской шляхты и на нем обсуждает целый ряд реформ, в том числе и новый судебный устав взамен малоудачного и не получившего распространения Судебника 1497 г. С другой – в 1554–1555 гг. он восстанавливает широкое местное самоуправление на уровне волостей и земель и даже отзывает своих наместников из ряда провинций, заменяя их выбранными народом «излюбленными» судьями и старостами. Вместо наместнических кормлений вводится прямой налог (оброк), уплачиваемый в государственную казну. Церковный собор 1551 г., руководимый митрополитом Макарием, обсуждает и пытается устранить множество церковных злоупотреблений, накопившихся в Русской Церкви за сто лет автокефалии. Он получает название Стоглавого собора, так как его определения были сгруппированы в ста разделах.

В 1552 г. 150-тысячное московское войско штурмом берет Казань и покоряет Казанское ханство, превращая его в московскую провинцию. Через четыре года Москва покоряет и Астраханское ханство. Вся Волга становится теперь «русской рекой», и на плодородные приволжские земли переселяется множество крестьян, до того обрабатывавших скудные суглинки северо-востока. Юный царь находится в зените славы, а Московское царство превращается в мощное европейское государство. И тут происходит слом. Не слушая своих советников, рекомендовавших царю в союзе с Литвой покорить главного грабителя Руси – Крымское ханство и, заняв низовья Днепра, Дона и Кубани, открыть Москве и Литве средиземноморскую торговлю и вновь восстановить союз Западной и Восточной Руси, Иван IV начинает в 1558 г. Ливонскую войну за свои древние «отчины» и Балтийские прибрежья.

И в военном и в политическом отношении решение это было глубоко ошибочным. Европейские войска в XVI в. уже значительно опережали по оснащенности, вооружению и дисциплине московские, которые, как и вся Московия, существенно отстали за предшествующее столетие-полтора. Для ханских войск Казани Москва была передовой страной, для европейских армий московское войско было отсталым азиатским. В политическом же плане нападение Ивана IV на Ливонию тут же привело к формированию коалиции Польши и Швеции, как защитников единоверной им страны (часть Ливонии к тому времени перешла в протестантизм, часть оставалась католической). Великое княжество Литовское, оказавшись под угрозой завоевания Москвой, отказалось от остатков былой независимости и полностью объединилось с Польшей, уравняв одновременно права своих православных дворян с католической шляхтой (Люблинская уния 1569 г.). Земли Киевского княжества, Подолья и Волыни при этом из Литвы были переданы в Польшу.

Западная Русь как государство перестала существовать. Это очень способствовало ополячиванию русского народа, особенно его ведущего слоя. И хотя большая часть жителей Западной Руси оставалась православной по вере и русской по языку, жители Московского царства видели теперь в своих западных соседях не братьев, но врагов и веры и национальности, а русских из Малой Руси, продолжавших служить «ляшскому королю латынскому», к тому же и предателями. Ливонская война завершила откол Западной Руси от Восточной.

Но другим, не менее страшным последствием Ливонской войны, скоро принявшей тяжелый, затяжной и неудачный для Москвы ход, стала опричнина. В совете Адашева и Сильвестра выступить вместе с Литвой против крымского хана, в их реформах русской жизни по литовскому образцу болезненно подозрительный Царь Иван увидел желание знати заменить московское самодержавие выборной монархией литовско-польского типа. Военные неудачи в Ливонии заставляли его подозревать измену. Эти подозрения стали уверенностью, когда в Литву бежал один из самых талантливых воевод Царя – князь Андрей Курбский. В своих посланиях московскому самодержцу князь обвиняет Царя во властном произволе и настаивает на восстановлении в Московском царстве Боярской думы и Соборного народного правления. Отвечая князю, Иван IV объявляет себя сторонником полного, ничем не ограниченного самодержавия. Всех своих граждан он именует уже не смердами, как Василий III, а просто холопами и рабами, в жизни и смерти которых Царь имеет полную власть. Над собой он не признает и церковного авторитета. Это он, Царь, определяет, что православно и что неправославно в его царстве: «Тщуся со усердием люди на истину и на свет наставити, да познают единого истинного Бога, в Троице славимаго, и от Бога данного им Государя». Дело духовенства – осуществлять его повеления. Такого полного абсолютизма Москва еще никогда не знала.

5. Сползание в смуту. 1564—1612

От теории Царь Иван в декабре 1564 г. переходит к практике. Он разделяет Московское царство на земщину, управлявшуюся по-старому, и опричнину, где вводится абсолютное правление. В опричнине ликвидируются боярские вотчины и эти земли передаются новому опричному дворянству, набранному из всех слоев населения от княжат до холопов и от татар до немцев. В стране начинается террор. Уничтожаются целые боярские семьи, с женщинами, детьми, челядью и даже скотом. Разоряются дотла русские города, монастыри, храмы. Опричники буквально до нитки грабят русских граждан и обогащаются в одночасье. В нарушение всех законов войны тысячами убивают военнопленных. Страшные казни и пытки, о которых Русь раньше только слышала из Орды, теперь творятся повсеместно. Достаточно доноса об измене, и оклеветанный погибает со всей родней и домочадцами, а клеветнику переходит его имущество. Из опричнины Иван IV изничтожает земскую часть Московского царства и одновременно разоряет грабежами и деморализует убийствами опричную половину страны. Умело стравливая общественные группы: простонародье на бояр, москвичей – на новгородцев, всех распаляя ненавистью к инородцам и иноверцам; возбуждая в людях самые низменные инстинкты и одновременно нравственно опустошая их бесконечными казнями и пытками, отрывая огромное число людей от родных земель и очагов и перебрасывая их в новые, часто неосвоенные районы страны – царь и его клевреты добиваются полного повиновения. За сто лет только что сложившееся московское самодержавие вырождается в страшную тиранию полубезумного маньяка самовластья. И, что самое страшное, этому кровавому тиранству не находится отпора. Иван III и Василий III подавили, ради утверждения своей неограниченной власти, все источники гражданской независимости и самостояния в Восточной Руси и теперь, когда надо объединяться для сопротивления бесчинствам опричнины, народ пребывает в «безумном молчании».

Единственный голос протеста изнутри страны – голос Московского митрополита Филиппа Колычева – пресекается его убийством по повелению царя в 1569 г. Московская Русь, вместо того, чтобы раздавить кровавого деспота, – соучаствует в грабеже и избиении самой себя. Солидарное гражданское чувство, кажется, полностью утрачивается, подменяясь своекорыстным и безнравственным эгоизмом. В 1572 г. опричнина прекращается, многие опричники теперь ведутся на плаху. В них уже нет необходимости: боярская знать сокрушена, народ деморализован, Церковь приведена в безмолвие и рабское послушание. Иван Грозный добился своей цели. Он завершил строительство в Восточной Руси восточной деспотии, какой никогда не была ни Византия, ни Киевская Русь, ни одно из государств к западу от Московии, разве что царство Дракулы, о котором писали на Руси XVI в. страшные повести, подразумевая под Валашским деспотом собственного кровавого тирана.

Однако цена исполнения царской прихоти была громадной, сравнимой с последствиями татарского разорения XIII столетия. Погибло множество людей. Причем самых честных и порядочных, свободолюбивых и умных среди жертв опричнины было существенно больше, чем среди русского населения в целом – топор опричного палача рубил лучшие головы. Из-за гибели женщин, убитых или ставших жертвами разнузданного насилия и покончивших самоубийством, – не родилось множество детей. Разгром церквей, монастырей, священного и монашеского чина, трусливое молчание священноначалия поколебало доверие к Церкви в народе. Люди потеряли связь с землей предков из-за насильственных переселений, многие разбежались куда глаза глядят, немало ушло в казачьи вольницы, затаив ненависть на московские порядки. Военные силы были подорваны. В 1571 г. крымский хан Девлет Гирей сжег и ограбил Москву и всю южную часть Московского царства и угнал на рабовладельческие рынки множество русских людей.

Ливонская война кончилась военной катастрофой. Польско-литовские войска Стефана Батория, избранного на Литовский престол в 1576 г., разгромили русские полки, и мир пришлось заключать на очень невыгодных условиях. Шведы заняли всё побережье Финского залива, полностью отрезав Восточную Русь от Балтийского моря. Русские из Западной Руси, насмотревшись ужасов опричнины, теперь уже не стремились идти под власть московского самодержца. В Литве они ощущали себя намного спокойней. Разгром самых богатых торговых городов, бегство крестьянства подорвали хозяйственные силы Московского царства. Наконец, основа самодержавия, династия Рюриковичей, была пресечена самим московским Царем – убив своего двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого и всю его семью, убив своего старшего сына Ивана, Царь мог передать престол только слабоумному Федору. Рожденный в седьмом, невенчанном браке сын Дмитрий вряд ли мог считаться законным наследником. Иван IV Грозный умер в марте 1584 г. Через 14 лет, в январе 1598 г. умер бездетным Федор Иванович. Дмитрий погиб еще раньше, в мае 1591 г. Самодержавное царство «природных государей Рюриковичей», столь старательно ими созидавшееся, – прекратилось бесславно и трагически для русского народа.

Впрочем, после смерти Ивана Грозного в Восточной Руси наступила на короткое время давно желанная тишина. Казни больше не совершались, кровь не лилась. Люди приходили в себя после кошмара многолетнего террора, осуществлявшегося с высоты трона. Царь Федор, равнодушный к делам государственного управления, поручил их сначала своему дяде по матери боярину Никите Романовичу Захарьину, а после его смерти в 1586 г. своему шурину – Борису Годунову (сестра Годунова – Ирина была замужем за царем Федором). Фактически с 1586 г. Годунов был правителем Московского государства. Разоренную тиранством Ивана Грозного и бесконечной Ливонской войной страну Годунов старался восстановить. Он пытается открыть Москву Европе, посылает дворянских юношей учиться в Германию, приглашает западных специалистов по строительству, фортификации и военному делу. Успешно закончив короткую войну со Швецией, он вернул Руси южный берег Финского залива.

Русское общество, однако, было совершенно разрушено в предшествовавшие десятилетия: крестьяне разбежались, дворяне, не получая оброков, бедствовали, духовенство культурно деградировало, боярство, пережившее лихолетье, вновь тягалось друг с другом за власть и богатство. Но, главное, нравственные принципы, цена человеческой жизни, уважение к личному достоинству упали в восточнорусском обществе крайне низко. Каждый привык выживать сам, за счет другого, не сообразуя свою жизнь ни с христианскими нравственными нормами, совершенно опороченными в царствование Ивана IV, ни с традиционной моралью, примеров следования которой низшие не видели у высших. Простонародье подражало имморализму знати. Только мощный религиозный подъем, подобный движению, начатому на Руси XIV в. преп. Сергием Радонежским, мог вывести народ из состояния нравственной деградации. Но такого подъёма не было.

Возможно, новый духовный импульс больному великорусскому обществу дало бы перенесение в Москву центра вселенского православия. В 1588 г. патриарх Константинопольский Иеремия II, посетив и Западную и Восточную Русь, неожиданно предложил перемещение своей кафедры с Босфора в Москву. Константинопольская церковь в то время крайне страдала от мусульманских гонений, и греки стремительно теряли высокую религиозную культуру, которой отличались они в прошлые века. Перемещение на Русь центра всемирного православия могло бы помочь собиранию оставшихся культурных греческих сил, воссозданию школы и религиозной жизни. Многие греческие беженцы в Европе, страдая от католического засилья, готовы были бы в таком случае переехать в далекую, но православную Московию. Перенос вселенского патриаршества на Русь восстановил бы также и связь Руси Западной, подчиняющейся патриарху, с Русью Восточной, находившейся с 1448 г. в церковном самовозглавлении. В 1561 г. Константинополь признал автокефалию Московской Церкви, но так она была бы преодолена во Вселенском патриаршестве.

Однако предложение патриарха Иеремии было вежливо отклонено и митрополитом Московским Иовом и Борисом Годуновым. Греческий патриарх, иноязычные архиереи и ученые монахи его свиты, всё это чужеземное православие, сомнительного с точки зрения русского благочестия свойства, казалось тогда на Руси совсем не к месту. Народ уже был научен за 150 лет видеть в греках чужаков, почти еретиков, Московским митрополитам вполне импонировала независимость от заморского патриарха, а царь, легко понукавший своим доморощенным предстоятелем Церкви, боялся и стеснялся поступать так с главой вселенского православия, иностранцем, имеющим связи по всему тогдашнему культурному миру. Иеремию попросили благословить Руси национального патриарха, коим и стал в 1589 г. святитель Иов, и уезжать с миром. Синтеза греческой православной культуры с Восточной Русью вновь не получилось. Духовного подъема деморализованного русского народа, нравственного и культурного его возрождения, которое могли принести с собой греки, не произошло. Греческой Церкви пришлось и дальше страдать в турецкой неволе, а Руси – коснеть в доморощенном невежестве.

В это спокойное время русские люди зализывали раны и наслаждались покоем – не более. Мало кто думал о возрождении отечества. Иностранцы, посещавшие в то время Московию, например Джильс Флетчер, предрекали скорый крах русского общества, не связанного более узами взаимной нравственной ответственности и религиозного долга.

Борис Годунов попытался внешне сплотить распадающееся общество. Он отменил право на переход крестьян от помещика к помещику, обратил свободных слуг, проработавших у хозяина более полугода, в кабальных холопов. Но законы эти плохо соблюдались и вызывали понятное недовольство в простом народе. Из посланных за границу на учебу юношей не вернулся ни один. По стране ходили упорные слухи, что Годунов из неуемного честолюбия, желая расчистить себе путь к престолу, убил царевича Дмитрия Ивановича. После смерти бездетного Федора в январе 1598 г. Борис Годунов действительно согласился на уговоры Собора и взошел на Московский престол, став первым человеком не из Рюриковичей, правившим в Восточной Руси за шестьсот лет.

Царствование его оказалось на редкость несчастливым. С 1601 г. земля в течение трех лет не давала урожая. Начался страшный голод, людоедство, мор. Русское общество, в котором полностью была разрушена гражданская солидарность, не смогло сплоченно противостоять этим бедам. Бояре, чтобы не кормить холопов, прогоняли их со дворов, крестьяне перестали платить подати и оброки царю и дворянам, воины становились грабителями. Размножились разбойные шайки. «Около Москвы начаша ся бытии разбоеве велицыи и человекоубийство на путях и по местам», – писал очевидец.

В народе все были убеждены, что природные несчастья – Божья кара за захват Борисом трона и убийство царевича Дмитрия. И вдруг поползли слухи, что царевич не убит, но жив, что он «обрелся в Литве» и собирает верных людей, чтобы отобрать у честолюбца Бориса «праотеческий престол». Народ переходил к самозванцу бессчетно, воеводы открывали ворота крепостей. Лжедмитрий триумфально въехал в Москву в июне 1605 г. Сам Царь Борис успел умереть за несколько месяцев до того, но его семья была избита и поругана московской толпой: жена отравлена, сын задушен, дочь обесчещена.

Весьма знаменательно, что сын кровавого деспота Ивана не вызывал в великорусском народе никакого отторжения. Да и сам Царь Иван Грозный через двадцать лет после смерти вспоминался с симпатией, как законный и боговенчанный царь, как «царь народолюбец», укротитель жадных бояр. Народ, не пожелавший видеть свою вину в ужасах опричнины, предпочитая забыть свое соглашательство со злом и неправдой в «грозное» время, теперь склонял сердце на сторону Ивана, а не его жертв. О жертвах предпочитали поскорей забыть, а вспоминали только славные дела – «взятие Казани и Астрахани плен», да борьбу Грозного с боярами. Оправдывая и прощая деспота, русские люди оправдывали и прощали свое соучастие в его преступлениях. И это оправдание зла проявилось во всенародном ликовании при встрече Дмитрия Самозванца.

Недовольство боярским грабежом у простого народа порождало не стремление контролировать государственную власть через всенародное вече, но желание вручить свою судьбу новому суровому самодержцу, который укоротит своекорыстных бояр, а простым народом будет править строго, но с любовью. Понятно, что в жизни такие добрые цари-батюшки были редки. Неограниченная власть чаще рождает деспотов, влечёт к себе властолюбцев, но народ, нравственно опустившийся, боялся и не хотел брать на себя ответственность за судьбу и свою и своего отечества. Стирая до основания память о Новгородской и Псковской республиках, о древнем вече, московские самодержцы сознательно насаждали пассивное приятие народом их неограниченной власти. Самые свободолюбивые уходили в казаки, а остальные, замкнувшись в мир частных интересов, терпели произвол.

С Дмитрием и его тайной женой Мариной Мнишек в Москву пришли латинство и Польша. Незадолго до этого, в 1596 г., Православная Церковь в Польско-Литовском государстве заключила союз (унию) с Католической Церковью. Унию заключили епископы, поддержали некоторые православные князья, но большинство западнорусского народа унию отвергло категорически. Однако официально Православная Церковь в Литве считалась объединившейся с Римом, и Церковь, от Рима независимая, более не признавалась законной. Католический мир переживал подъем контрреформации. Взгляды Рима были устремлены на православную Московию, переживавшую тяжелые времена. Иван Грозный, начав Ливонскую войну, объявил ее «крестовым походом» против латинян и протестантов. Теперь католический и протестантский мир готовил ответный удар. Если Московское царство перейдет в унию, уния в Литве утвердится сама собой и при этом Польско-Литовское государство распространится до Сибири – считали в Варшаве и Риме. С этими планами Лжедмитрий пришел в Москву. Его признали все – и мать настоящего Дмитрия Мария Нагая, и бояре, и народ, и большинство епископов. Через 11 месяцев бояре убили Лжедмитрия, народ четыре дня терзал нагое тело самозванца, епископы венчали на царство возглавителя заговора – боярина Василия Ивановича Шуйского.

Резкий поворот отношений был вызван бесчинствами поляков и неприкрытой пропагандой латинства в Москве. Бояре же поняли, что Лжедмитрий править будет не на польский манер, аристократически, но на манер русский – самодержавно – и отошли от него. Но народ перестал быть статистом в этой политической игре. Разворачивалась крестьянская война под предводительством Болотникова – восставшие не жалели ни дворян, ни попов. За ними тянулся страшный шлейф убийств и грабежей, а в бунташное войско переходили целые московские полки. Донские и запорожские казаки стали грабить Русь, как еще недавно грабили крымских татар. Объявился и новый Лжедмитрий, который вновь повел польских авантюристов на Москву.

Царь Василий Шуйский решил заключить союз со шведами, бывшими с поляками в войне. Союз заключили, расплатились русскими землями – Карелией и Ижорой. Но поляки объявили Московскому Царю войну. Король Сигизмунд обложил Смоленск. Тогда польская партия в Москве свергла Василия и предложила корону сыну Сигизмунда Владиславу. В 1510 г. москвичи заочно присягали на верность польскому королевичу при условии перехода его в православие. Присягу принимал патриарх Гермоген. Но для Сигизмунда это был только политический трюк: он задумал просто занять Московское царство и соединить его с королевством Польским. Русь погружалась в хаос, в войну всех против всех. Фактически в стране царило полное безвластье. Ни жизнь, ни честь, ни имущество граждан не могли быть надежно обеспечены. Города, сёла и монастыри грабились до нитки, убитых никто не погребал, бездомных – не укрывал. Летописец составляет в это время «Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства».

Суждение мыслителя

«Бедный старец Филофей… отравил русское религиозное сознание хмелем национальной гордыни. Поколение Филофея, гордое даровым, незаработанным наследием Византии, подменило идею Русской Церкви („святой Руси“) идеей православного царства. Оно задушило ростки свободной мистической жизни (традицию преп. Сергия – Нила Сорского) и на крови и обломках (опричнина) старой, свободной Руси построило могучее восточное царство, в котором было больше татарского, чем греческого. А между тем Филофей был объективно прав: Русь была призвана к приятию византийского наследства. Но она должна была сделать себя достойной его. Отрекаясь от византийской культуры (замучили Максима Грека), варварская рука схватилась за двуглавого орла. Величайшая в мире империя была создана. Только наполнялась она уже не христианским культурным содержанием. Трижды отреклась Русь от своего древнего идеала святости, каждый раз обедняя и уродуя свою христианскую личность. Первое отступничество – с поколением Филофея, второе – с Пётром, третье – с Лениным. И всё же она сохраняла подспудно свою верность – тому Христу, в Которого она крестилась вместе с Борисом и Глебом – страстотерпцами, Которому она молилась с кротким Сергием». – Георгий Федотов. О национальном покаянии // Судьба и грехи России. СПб., 1991. Т. 2. – С. 48–49.

6. Возрождение России. От Царства к Империи. 1613–1894 гг.

Спасение пришло не от Царя – его на Руси больше не было, не от иноземцев – они искали только своего интереса, и даже не от Церкви – деморализованной и ослабленной признанием самозванцев и освящением явной лжи. Спасение пришло от русских людей всех сословий и состояний, от тех из них, кто осознал, что своекорыстным эгоизмом и шкурной трусостью и самому спастись невозможно и родину погубить очень просто. Против поляков поднимаются казаки князя Дмитрия Трубецкого и рязанское ополчение Прокопия Ляпунова. В Нижнем Новгороде купец Кузьма Минин начинает созывать земскую рать и приглашает возглавить ее опытного воеводу князя Дмитрия Пожарского. Патриарх Гермоген, убедившись в коварстве короля Сигизмунда и арестованный им, из заключения передает свои воззвания к русским людям и проклинает соглашателей, пошедших на сотрудничество с польскими захватчиками. Троице-Сергиевская лавра 16 месяцев держит осаду от польских и русских грабителей, а ее келарь Авраамий Палицын и игумен архимандрит Дионисий призывают всю Русскую землю к сопротивлению и покаянию за прошлые грехи. В темной ночи всеобщей измены, страха и предательства засветился маленький огонек правды, веры, мужества и верности. И, удивительно, но со всей России люди стали собираться на этот свет.

Россия преодолела Смуту и воссоздала государство только благодаря решимости русских людей покончить с узкими местными и сословными интересами и желанию объединить силы для спасения отечества. 4 ноября – наш новый национальный праздник – это как раз день, когда россияне 400 лет назад, в 1612 г., перед Богом дали клятву сотрудничества и сдержали её. В результате – возродилась Россия, а авантюристы и интервенты были разбиты и изгнаны.

Пока русское общество сохраняло солидарность, страна крепла и развивалась. В 1613 г. на Земском Соборе русский народ избрал на царство Михаила Романова, а в 1649 г. Россия приняла на Соборе новый свод законов, который предусматривал, что все, от царя до простого крестьянина, должны нести обязательство – тягло – в пользу общества. Одни несли тягло своим трудом, другие – воинской службой, третьи – церковным служением. При этом все, за исключением небольшой группы рабов – холопов, оставались лично свободными русскими гражданами.

При Царе Михаиле и его сыне Царе Алексее быстро осваиваются громадные пространства Сибири. Начало покорению Сибири положил поход 1581–1582 гг. небольшого отряда донских казаков под началом Ермака Тимофеевича (погибшего в Сибири в 1584 г.). Тогда, в последние годы царствования Ивана IV, казаки разгромили Сибирское ханство, расположенное по Оби и Иртышу, и принудили местные тюркские и финские племена платить дани не сибирскому хану Кучуму, а Московскому Царю. В 1604 г. казаки закладывают городок на Томи – будущий Томск, в 1632 г. – Якутск. В 1648 г. казак Семён Дежнёв достиг пролива, отделяющего Азию от Америки, который позже получил имя Беринга. В это же время русские проникли в долину Амура и в 1640—1650-х гг. заняли большую часть левобережья этой великой реки. К середине XVII в. русское население Сибири достигало 150 тысяч человек, что вполне соизмеримо с численностью белого населения будущих США в эти годы. При двух первых Романовых Сибирь от Уральских гор до Тихого океана и от полярных льдов до долины Амура становится частью Московского государства.

Политическое и нравственное возрождение Восточной Руси было столь очевидно, что народ Руси Западной впервые за двести лет пожелал быть вместе с ней. Конечно, сказалось и насильственное ополячивание западнорусских дворян, и закрепощение поляками крестьян Малой Руси, но вожди западнорусского восстания 1648 г. стремились к союзу с Московским Царством не только потому, что Польша становилась всё более враждебной русскому и православному строю жизни, но и потому, что Московская Русь более не вызывала опасений. Да, за прошедшие двести лет москвичи очень отстали культурно, очень ожесточились в своей вражде ко всему иноземному, но Цари новой династии Романовых правили не против народа, а вместе с народом, опираясь на всесословный Земский Собор. Всеобщее тягло было более общегражданским учреждением, чем полная личная зависимость крестьян от панов в Польше. Некоторых просвещенных малороссов настораживал воинствующий антикатолицизм первых Романовых. При всей вражде к полякам и католикам русские Западной части Руси привыкли жить с ними бок о бок и видеть в них христиан, пусть и другого закона. Но в горячке национального восстания жители Малой России не усматривали в такой религиозной нетерпимости московского правительства большой беды.

18 января 1654 г. в городе Переславле малорусские казаки единогласно проголосовали за признание над собой суверенитета Московского Царя, правда, не абсолютного. В договоре с Москвой Богдан Хмельницкий добился подтверждения всех тех вольностей и прав, которыми казаки Запорожской Сечи пользовались в Польском государстве. Царь Алексей Михайлович согласился принять в свое подданство жителей Малой Руси и стал титуловаться Царём Великой, Малой и Белой России. Это согласие стоило России возобновления войны с Польшей, опять трудной и долгой, но, в конечном счете, успешной. Всё левобережье Днепра и Киев вошли в Московское государство. После трехсот лет разделения Восточная и Западная Россия вновь соединялись в одно православное, соборно управляемое царство.

Но за три века пребывания в Литовско-Польском государстве западно-русский народ сильно изменился в сравнении с народом восточнорусским. Другим стал говор русского языка, иными – бытовые привычки, гражданское самосознание, тип образованности. Если на восточную часть русского народа неизгладимую печать наложило длившееся четверть тысячелетия пребывание в ордынской неволе, то на западную его половину еще большее влияние оказало трехсотлетнее существование в католической, открытой на Запад Европы, Литве и Польше. Очень большое значение имело и то, что Западная Русь всегда оставалась частью всемирной Православной Церкви, а Русь Восточная с 1448 г. замкнулась в церковной самоизоляции. Царь Алексей Михайлович решил исправить этот недостаток. Формально Русская патриаршая Церковь уже давно была признана всеми Православными Церквями как равночестная сестра. Но фактически строй православного богослужения в Москве и Киеве стал сильно отличаться за века разрыва. Сознавая ошибочность самочинной автокефалии и желая действительно стать всеправославным царем, Алексей Михайлович и его «собинный друг» Патриарх Никон приняли решение выправить богослужебные книги Великой Руси по греческим образцам. В 1666 г. был созван Освященный (т. е. церковный) собор, который однозначно осудил и русское старое благочестие, и его главный памятник – решения Стоглавого собора 1551 г.:

«А собор, иже бысть при благочестивом Великом Государе Царе и Великом князе Иоанне Васильевиче, Всея России Самодержце, от Макария, митрополита Московского, и что писаша о знамении честнаго креста, сиречь о сложении двою перстов и о сугубой аллилуйе и о прочем еже писано нерассудно простотою и невежеством, в книзе Стоглаве; и клятву, юже без рассуждения и неправедно положиша, – мы, православные патриарси… и весь священный собор тую неправедную и безрассудную клятву Макариеву и того собора разрешаем и разрушаем, и той собор не в собор и клятву не в клятву, но ни во что вменяем, яко же и не бысть. Зане той Макарий митрополит и иже с ним мудрствоваша невежеством своим, безрассудно, якоже восхотеша сами собою, несогласяся с греческими и с древними хартейными словенскими книгами, ниже со вселенскими святейшими патриархи о том советоваша и ниже совопросишася с ними».

Если бы русское общество сохраняло уровень общей и церковной культуры и присущую преподобному Сергию и его последователям нестяжателям духовную трезвость, оно вряд ли бы преткнулось на мелких обрядовых различиях и послушало бы увещевания Константинопольского патриарха Паисия: «Не следует думать, будто извращается наша православная вера, если кто-нибудь имеет чинопоследование, несколько отличающееся в вещах несущественных… если только в главном и важном сохраняется согласие со Вселенской Церковью». Но русское общество привыкло видеть существенное в церковных мелочах, а многие существенные моменты веры по слабости образования вообще оставались вне понимания большинства православных русских людей. Сто лет до того от невежества были возведены на уровень непогрешимой святыни мелочи церковного обихода, отличающие Русскую Церковь от Греческой. Теперь, в 1666 г., от того же невежества святыней объявлялись мелочи противоположные, сближающие нас с греками. С точки зрения сегодняшнего учения Церкви новые изменения были несущественны и не нужны. Но Царь и Патриарх объявили «старую веру» государственным преступлением. В ответ приверженцы старого русского обряда (старообрядцы), среди которых было немало образованных священников, монахов и мирян, объявили Царя и Патриарха антихристом.

Сменить в один день благочестивые привычки веры могли или очень мудрые люди, которые обряду не придают самодовлеющего значения, или люди, вовсе к вере равнодушные и готовые следовать воле власти, куда бы она ни указала. Первых на Руси в XVII веке было очень мало, вторых – большинство. И именно такие равнодушные люди составили большинство Русской Церкви нового обряда. Люди же с немудрой, но горячей верой почти все ушли в Раскол, и значительная часть истово верующих русских людей оказалась гонимой и преследуемой русским же государством. Не менее двадцати тысяч человек были убиты или покончили с собой из-за сопротивления царским и Никоновым нововведениям. Раскольники оставались вне государственной Русской Церкви до тех пор, пока существовала государственная Церковь в России, то есть до 1918 г. Эта рана, явившаяся причиной многих болезней, не уврачёвана полностью и до сего дня.

Вторым ударом по солидарности стало крепостное рабство. Восстание донского казака Степана Разина (1667–1671) и поддержка его огромным числом черного люда (крестьян) Южной и Средней России показала, что тяжесть крестьянского тягла становится невыносимой и общественная напряженность, снятая после Смуты, вновь усиливается.

В 1682–1689 гг., в правление царевны Софьи, её первый боярин князь Василий Голицын разрабатывал план отмены крестьянского тягла, передачи земли крестьянам и взимания с них поземельной подати. Эта подать по его расчетам увеличивала доходы государства вполовину и могла служить достаточным финансовым основанием для оплаты трудов дворянства на регулярной военной и гражданской службе. Это позволило бы отказаться от системы тягла вообще.

Уже в конце короткого царствования старшего брата Софьи, Феодора (1676–1682), следуя предложению Земского Собора, была упразднена древняя система «местничества», по которой царь не мог назначать на какой-либо государственный пост человека, если его старший родственник занимал пост ниже. При Голицыне новая система утвердилась окончательно – государственные должности начали замещаться по способностям, а не по знатности. Царевна Софья и князь Голицын являлись горячими приверженцами европейской системы школьного образования. Путь, предлагаемый Голицыным, был путем долгих реформ, медленного приращения богатства и всенародного просвещения. Он требовал мира с соседями. Голицын был сторонником союза с Польшей, с которой он заключил выгодный для России «вечный мир». Семь лет правления Голицына, по словам князя Б. Н. Куракина, «торжествовала довольность народная, какой не было до того на Руси». Но в 1689 г. Софья была лишена престола, и воцарился ее единокровный брат Пётр Алексеевич. Он сослал князя Голицына в Каргополь и резко изменил направление реформ.

Царь Пётр I мечтал сделать Россию великой европейской державой, «прорубить окно в Европу». Россия, однако, была небогатой страной с натуральным в основном хозяйством. Чтобы добыть средства для ведения многолетних войн, для создания новых вооружений, он не отменил старое крестьянское тягло, но, напротив, заменил его рабством. Крестьян, а они составляли более 90 процентов населения, лишили гражданских прав, прав на владение имуществом и полностью подчинили или дворянам, или казне. Вскоре их перестали даже приводить к присяге новому Императору. Из граждан, спасших Россию во время Смуты, крестьяне в XVIII в. превратились в «крещеную собственность» дворян, которые могли отбирать у них имущество, наказывать по своему произволу, женить, разлучать семьи, продавать.

До 1762 г. дворяне тоже считались тяглецами Царя, а крестьяне и их земли формально принадлежали государству, но Пётр III даровал дворянам «вольность», крестьян же и их земли превратил в частную дворянскую собственность. Екатерина II полностью подтвердила этот указ своего супруга и усилила его тем, что запретила крестьянам жаловаться на помещиков в суды. Государственные крестьяне находились почти в таком же положении, как и частновладельческие, и цари, вплоть до Павла I, сотнями тысяч дарили их «за верную службу» дворянам. При Екатерине вновь было закрепощено и население Западной Руси, освободившееся от крепостного рабства во время народного восстания 1648–1654 гг. Так почти всё население России превратилось в бесправных рабов дворян, составлявших ничтожное меньшинство населения (около одного процента). О какой общественной солидарности можно тут говорить?

Крестьяне, понятно, ни на минуту не забывали, что они когда-то были свободными людьми, имели земское самоуправление, земельную собственность, гражданские права – и, как могли, боролись за возвращение себе свободы и имущества. Пугачевский бунт 1773–1775 гг. был самым страшным ответом крестьян на порабощение. Чтобы такие бунты не повторялись, царская власть старалась держать крестьян в полном невежестве, неграмотности, разобщенности и понуждала православное духовенство оправдывать рабство.

После Раскола полностью подчиненная царям, лишенная Пётром патриаршего возглавления, Русская Церковь всецело поддерживала существовавший несправедливый порядок или, в лучшем случае, покорно молчала, видя вопиющие несправедливости в православной империи. Поскольку Церковь не обличала, а поддерживала рабовладельцев, к ней уменьшалось доверие и в простом народе, и в тех культурных людях, которые возмущались «диким рабством». В результате христианская жизнь в России резко ослабла в XVIII в. Православные люди стали причащаться один-два раза в год, перестали читать Священное Писание, разучились молиться и жить в соответствии с нормами христианской веры. Многие ушли в старообрядчество, в секты, другие погрузились в религиозное безразличие. Немало культурных людей стало увлекаться масонством.

Третьей бедой русского общества стал монархический абсолютизм. В XVII веке власть на Руси была соборной. Отдавая на царство 16-летнего Михаила Романова, его мать, инокиня Марфа, обязательным условием поставила ему править в согласии с Земским и Освященным Собором. Царь по всем важным вопросам советовался с боярами, с Церковью, с выборными от городов и земель. С Петра I и земские, и церковные соборы перестали созываться. Царь объявил себя абсолютным правителем. Абсолютизм был тогда модной политической идеей, воплощенной во многих странах Европы – Франции, Австрии, Пруссии, Испании. Вера во всемогущество человеческого разума, характерная для эпохи Просвещения, давала основание этому принципу. Разумный правитель может один управлять страной на пользу общества, полагали в XVIII в. – «править для народа, но без народа». Но русский абсолютизм больше напоминал старое московское самодержавие XV–XVI вв., чем режим европейских монархов – Людовика XIV, Марии-Терезии или Фридриха Великого. О благополучии народа русские императоры XVIII в. думали мало: они видели в народе только средство для собственного величия, которое проявлялось зримо для мира в величии их Империи.

С жестокостью, сравнимой с кровавыми безумствами Ивана Грозного, Пётр подавил всякое политическое инакомыслие в России. Он сам любил участвовать в казнях своих действительных и мнимых врагов, рубить головы, сажать на кол, пытать, соединяя свирепства с безудержным пьянством. «Которого дня Государь и князь Ромодановский крови изопьют, того дня и те часы они веселы, а которого дня не изопьют, и того дня им хлеб не естся», – шептали подданные о молодом Государе Петре Алексеевиче. Прямым насилием Пётр разрушил весь строй старой русской жизни от государственного и церковного устройства до одежды и бытовых привычек, насаждал пьянство и табакокурение, потворствовал разнузданным оргиям. Свое окружение, новый ведущий слой он, как когда-то Иван Грозный опричное «братство», существенно разбавил различными проходимцами и авантюристами как русского, так особенно иноземного происхождения. Пётр открыто глумился над обычаями Православной Церкви, созывал «всешутейшие и всепьянейшие соборы», пародировал христианские таинства, которые для любого верующего человека являются главной святыней. Бросив супругу, Царицу Евдокию, убив сына от неё царевича Алексея (1718 г.), он сошелся с простолюдинкой немкой, с которой венчался в 1712 г., не позаботившись даже о разводе с заточенной в монастырь супругой. На костях русских подневольных людей он возвел новую столицу России – Петербург, который в народе еще долго называли «проклятым городом».

Первый русский Император за четверть века смог создать сильные современные армию и флот, военную промышленность, вернуть России Ижору и Западную Карелию, присоединить Лифляндию, Эстляндию, на несколько лет захватить Азов и Запорожскую область. Но все эти достижения дались огромной кровью, невероятными страданиями и простых людей, и рядового дворянства. И, главное, они не принесли народу ни богатства, ни просвещения, ни нравственного здоровья, ни гражданской свободы. Напротив, нищета, бесправие, безграмотность, упадок веры и нравственности только усилились в низшем сословии, составлявшем во время Петра 95 процентов русского населения. Насильственно превратив дворянство в европейскую шляхту, Император оторвал ведущий слой страны от большинства русских людей, разрушил общественно-бытовое единство народа и положил начало тому культурному конфликту, тому взаимному непониманию высших и низших, которое через двести лет станет причиной национальной катастрофы. Такого разрушения общественно-бытовой солидарности пуще огня боялись абсолютные монархи Европы и потому внедряли в простом народе грамотность, национальную культуру и навыки гражданской самоответственности (местное самоуправление).

После смерти Петра I (январь 1725 г.) Россия оказалась в руках самозваных клик, правивших при малолетних императорах и равнодушных к государственным делам императрицах. С 1730 по 1741 г. в России свирепствовал режим немецких временщиков – Бирона при Анне Иоанновне, Миниха – при Анне Леопольдовне. Дочь Петра I – Елизавета, приведенная к власти французской партией в ноябре 1741 г., правила мягко и почти бескровно. Но дворянство при ней еще более укрепляется и обособляется от иных сословий. Только дворянам дается право владеть землями и людьми – крепостными рабами.

Елизавета Петровна умерла в конце 1761 г. бездетной (официально она не выходила замуж, но тайно была венчана с певчим дворцовой капеллы Разумовским), завещав русский престол своему племяннику герцогу Шлезвиг-Голштинскому Карлу Петру Ульриху, ставшему при переходе в православие Петром III. Жена Пётра III, немецкая Ангальт-Цербстская принцесса София-Августа-Фредерика – при переходе в греческую веру Екатерина – убила с помощью любовника, графа Орлова, своего мужа и узурпировала русский престол на 35 лет (1762–1796), наименовавшись Екатериной Великой. Только после ее смерти сын Петра III Павел смог занять престол, но через неполные пять лет и он был, с благословения собственного сына и наследника Александра, свергнут заговорщиками и убит ими (март 1801 г.). Весь XVIII в. огромная Россия, ее десятки миллионов жителей были заложниками борьбы придворных клик и случайных прихотей властителей, часто не имевших с русским народом ничего общего ни по крови, ни по языку, ни по национальному и религиозному чувству. XVIII в. напоминает этим дохристианские времена варяжского владычества над восточнославянскими землями.

Не имея над собой законных форм контроля, абсолютная монархия контролировалась методами незаконными – дворцовый переворот, цареубийство стали почти нормой для России в XVIII столетии. К тому же при абсолютизме всякая неудача страны понимается как личная неудача монарха. А неудач и недостатков в русской жизни было немало. Очень часто царская власть в XVIII в. превращалась в тяжкий кровавый деспотизм, государственным интересам цари и царицы предпочитали свои прихоти и желания фаворитов, благополучию граждан – богатства придворных. Те же русские граждане, которые хотели ограничить монархическую власть, считались мятежниками и жестоко наказывались. Всё это отнюдь не способствовало авторитету верховной власти. Ослабление веры, вызванное самой же абсолютистской властью, делало в умах людей еще более сомнительной власть царя «милостью Божьей».

Одним из главных оправданий монархического абсолютизма в XVIII и особенно в XIX в. становятся громадные размеры Российской Империи, многоисповедный и многонациональный состав её населения. Такой страной трудно управлять иначе, как неограниченной монархической властью – полагали сторонники абсолютизма. Однако в XIX в. разрастаются Соединенные Штаты Америки – страна огромная, сравнимая с Россией, тоже многонациональная и разноисповедная, но при том – демократическая федеративная республика. Парламентским государством была и Британская Империя. С другой стороны, постоянное раздвигание границ России – насколько оно необходимо? Покорив в XVI в. Казанское и Астраханское ханства, Русь защитила себя от татарских набегов и обезопасила свои восточные границы. То же самое можно сказать и о завоевании Крымского ханства, которое должно было произойти при Иване IV, но осуществилось на 200 лет позже – при Екатерине II (1783 г.). В царствование Екатерины восстановлено было практически полностью единство исконных древнерусских земель, нарушенное монгольским завоеванием XIII столетия и литовским освобождением западнорусских земель в XIV в. Упразднив вместе с Пруссией и Австрией Польское государство, Екатерина присоединила Заднепровскую часть Малой Руси (кроме Галиции) и всю Белую Русь. Несколько раз упустив шанс мирного воссоединения, Россия во второй половине XVIII в. решила вопрос своего единства завоеванием.

Обособленное существование Великой, Малой и Белой Руси в течение 400 лет имело естественным следствием складывание в каждой из территориальных частей когда-то единого древнерусского народа трех различных этносов – великорусского на пространствах Московского государства, украинского – на землях, перешедших после Люблинской унии 1569 г. от Литвы к Польше, и белорусского, оставшегося в пределах Великого княжества Литовского. В 1772–1795 гг. к России были присоединены уже не части одного русского народа, но два восточнославянских этноса, по языку, культуре и строю жизни существенно отличающиеся от великороссов.

Если воссоединение частей православной восточнославянской общности и обеспечение безопасных от татарских набегов границ имело положительный смысл и поддерживалось большей частью восточных славян, то присоединение этнически, религиозно и культурно чуждых русским народов скорее обременяло, нежели обогащало и умиротворяло Россию. Пётр I включил в состав Империи Балтийские земли с лютеранским и католическим населением. Латыши и эстонцы давно были порабощены здесь немецкими (остзейскими) дворянами. Эти дворяне в огромном числе влились в российский ведущий класс, а латыши и эстонцы как были, так и остались под их полной властью. Еще менее органично было включение в состав России лютеранской Финляндии в 1809 г., католических Литвы (1795 г.) и Польши (1815 г.).

Финны, получив широкую автономию, продолжали жить совершенно обособленной жизнью и болезненно воспринимали любые попытки урезать их свободы и теснее связать Финляндию с Россией. Поляки и литовцы, как и русские, имея за плечами древнюю и славную государственность, вовсе не желали подчиняться Российской Империи. Два раза, в 1830 и 1863 гг., поляки поднимали военные восстания, которые подавлялись с большими жертвами. Стоило ли затрачивать столько сил и крови, чтобы держать в Империи народы, которые не желали находиться в ней? Ведь принцип солидарности действует не только во внутринациональных, но и в межнациональных отношениях. Испытав долгое ордынское рабство, нравственно ли было русским порабощать иные народы?

Огромных материальных затрат и бесчисленных жизней стоило покорение мусульманских народов Кавказа, которые тридцать лет (1829–1859) мужественно сражались за свою свободу под предводительством имама Шамиля. Многие десятки тысяч горцев, когда сопротивление стало бесполезным, предпочли бросить родные земли и уйти в единоверную Турцию. При Александре II Российская Империя покорила государства Центральной Азии – Коканд, Бухару и Хиву – страны с глубокой, древней, но совершенно отличной от русских мусульманской тюрко-персидской культурой.

Освоение этих громадных новых пространств, удержание в повиновении народов, их населяющих, разрешение их междоусобных конфликтов требовало от императорской администрации большого напряжения сил и средств, которые черпались главным образом у народа русского. Это приводило к тому, что уровень и благополучие жизни великорусского народа существенно уступали большинству иных народов Империи. За честолюбие императоров, всё шире раздвигавших пределы своего государства, народ платил очень высокую цену и не получал от громадности России никакой пользы. Жители маленьких европейских стран, граждане США были во много раз богаче, образованней и благополучней граждан самой большой и потенциально самой богатой страны мира.

Замечание ответственного редактора

Высшей ценностью для человека является его жизнь. Поэтому средняя продолжительность предстоящей жизни может быть наиболее точным обобщающим показателем благополучия. И вот, по данным первой Всероссийской переписи населения 1896–1897 гг., великороссы имели самую низкую перспективную продолжительность жизни среди 11 народов России, по которым мы располагаем данными. М. Птуха приводит следующие данные по числу лет, которые мог в среднем прожить рожденный в 1896–1897 годах младенец (первая цифра относится к младенцам мужского пола, вторая, через косую черту – женского). Русские (великороссы) – 27,5/29,8; Чуваши – 31,0/31,0; Татары – 34,6/35,1; Белорусы – 35,5/36,8; Украинцы – 36,3/39,9; Евреи – 36,6/41,4; Башкиры – 37,2/37,3; Молдаване – 40,5/40,5; Литовцы – 41,1/42,4; Эстонцы – 41,6/44,6; Латыши – 43,1/46,9. – М. Птуха. Смертность 11 народов Европейской России. – С. 37–38. Цит. по: Б. Н. Миронов. Социальная история России. – СПб., 2000. – Т. 1, с. 208. Для сравнения в это же время перспективная продолжительность жизни в Швеции для мужчин составляла 52 года, а для женщин – 55,5. Так что главный народ Империи – великороссы – получал от Империи меньше всего выгод и в наибольшей степени платил за ее существование собственной жизнью. Срок ожидаемой жизни у русских мужчин в 1897 году был ниже, чем у неандертальцев (33–35 лет).

Отсутствие реальных выгод от обладания Империей восполнялось пропагандой. Русским людям внушалось, что они – великие граждане великой страны, что они управляют многими народами, что их Император – самый сильный правитель в мире. Низкий уровень образования весьма способствовал усвоению этих болезненных великодержавных идей. Из всех русских императоров только Александр I и его внучатый племянник Александр III были противниками дальнейшего расширения Империи. Но большинство русского народа не соглашалось с ними. Владение Польшей, распространение русского влияния и власти на Балканы, занятие Константинополя – были почти всеобщими устремлениями обольщенного имперским величием народа.

Последствия XVIII столетия для России были очень печальными. От былой солидарности послесмутного времени в русском обществе не осталось и следа. Хотя Империя, создав мощные вооруженные силы, далеко раздвинула свои пределы, основная масса народа ненавидела своих поработителей и жаждала освобождения. Свободное служение дворян государству, за которое они получали от царя земли, крестьян и золото, сами крестьяне полагали «барской затеей». Крестьяне служили недобровольно – они платили царю подушную подать, работали из неволи на помещика и давали рекрутов в армию. Дворянин мог в любой момент подать в отставку и вольно жить, пользуясь трудами своих мужиков. Солдат же был обязан служить, а крестьянин – нести повинности и подати до смерти. Для девяти десятых русских людей национальный, государственный интерес стал чем-то совершенно посторонним, чуждым.

Насаждая западные формы жизни, Пётр I открыл русское общество, по крайней мере дворянство, внешнему миру, европейскому образованию, западным идеям. В течение XVIII столетия русское дворянство стало европейским свободным сообществом в азиатской стране, построенной на рабском труде крепостных. Через дворянство западные идеи стали с конца царствования Екатерины II все сильнее воздействовать и на купечество, и на духовенство, и даже на низшие городские слои и крестьян. После XV в. русское общество никогда не было столь открытым внешнему миру, как в период Петербургской Империи (1703–1917 гг.). В XVIII столетии русское образованное общество воспринимает внешнюю сторону европейской культуры. Немногие входят в неё глубоко. Но всё же главные идеи Просвещения, учение о достоинстве человека, о важности истории, как воспитательницы души, распространяются. Эти идеи носят часто антирелигиозный характер. Но вместе с книгами Дидро, Руссо и Вольтера в Россию попадают и творения их оппонентов – видных христианских мыслителей – епископа Фенелона, Блеза Паскаля, Юнга-Штиллинга, мадам Гийон, в которых также утверждается достоинство человека, но не только как природного, но и как богоподобного существа. Русские привыкают к отточенным аргументам мировоззренческого спора.

Французская революция 1789–1794 гг. пугает императорскую власть. Екатерина II и Павел I вводят в 1790-е гг. строгую цензуру и ограничения на поездки за границу, на ввоз литературы. Однако период этот короток. Александр I сразу же после воцарения отменяет все ограничения и на поездки, и на книги. Четверть века его царствования (1801–1825) – самое свободное время в России, по крайней мере для высшего сословия.

Пережив в 1812 г. религиозный кризис и став глубоко верующим христианином, Александр I осознает, что надо не раздвигать пределы Империи, которая, по его словам, «и так слишком большая», но восстановить веру, гражданское достоинство и материальное благополучие народа. Александр I еще до своего восшествия на престол мечтал превратить русских в сознательных граждан. На коронационной медали он велел выбить слово «Закон». Александр окружает себя талантливыми и трудолюбивыми сподвижниками – Сперанским, епископом Филаретом (Дроздовым), князем Голицыным, Новосильцевым, Аракчеевым, Канкрином и проводит глубокие реформы. Рекрутчину он заменил военными поселениями, в которых солдаты жили со своими семьями и имели свое хозяйство, разрешил всем сословиям иметь землю в частной собственности (до того это право было только у дворян). Польше, Финляндии и Бессарабии Александр даровал конституции, в Балтийских губерниях упразднил крепостное рабство. Александр официально объявлял, что эти нововведения он планирует в скором времени распространить на всю Империю. При нем в России не было совершено ни одной смертной казни.

В 1812–1814 гг. Император Александр возглавил общеевропейскую коалицию держав в борьбе с Наполеоном. В 1814 г. наши войска вошли в Париж – это был величайший триумф русского оружия, но одновременно и триумф доброй воли. Став освободителем Европы, Александр поспешил дать конституцию Франции и Испании и попытался создать Союз Держав на христианских принципах (Священный Союз). В этих планах была наивность, однако многие из международных начинаний Александра принесли добрые плоды: большой войны Европа не видела сто лет.

Александр приложил огромные усилия к распространению просвещения, как светского, так и религиозного. При нем открываются гимназии, создаются новые университеты, выпускники которых едут на стажировку в лучшие университеты Германии и Англии, а вернувшись, становятся профессорами в Москве, Петербурге, Харькове, Казани. С 1812 г. в России действует Библейское общество, распространяющее по всей России в сотнях тысяч экземпляров переводы Священного Писания на современный русский и иные национальные языки. Уже подготовленный прошлым столетием, ведущий слой Империи теперь достигает уровня высокой европейской культуры. В Европе эпоха Просвещения сменяется временем Романтизма – увлечением собственным национальным прошлым – религией, историей, фольклором. Теперь русская культура живет вместе с европейской, составляя ее органическую часть и разделяя ее увлечения. Кант, Шеллинг, Гегель становятся властителями умов русской молодежи 1830—1840-х гг. Те, кому позволяют средства, отправляются учиться в Европу.

Люди, получившие широкое и свободное образование в Александровскую эпоху, составили в 1830—1840-е гг. замечательный круг Золотого века русской культуры – Пушкин и Баратынский, Жуковский и князь Одоевский, Карамзин и Чаадаев, Хомяков и Тимофей Грановский. Писатели, поэты, богословы, историки, философы – они не только подняли русскую культуру, но и способствовали осознанию народом самого себя. В это время в России, в её высшем слое, складывается гражданское общество, нравственно и умственно свободное от государственной власти. Начинается общественная дискуссия о значении русского народа в истории и о путях будущего развития страны. Формируются кружки, условно называемые «западниками» и «славянофилами». Министр просвещения, сам блестяще образованный граф Сергей Семенович Уваров предлагает свою знаменитую «триединую формулу» развития русской образованности – «православие, самодержавие, народность», в которой религией и общественным мнением ограничивает царский абсолютизм. Творения, созданные Золотым веком русской культуры, будили мысль и совесть в нашем обществе в самые трудные времена террора и изгнанничества и животворят его до сего дня.

Одновременно в русском православии, совсем как в XIV в., начался процесс духовного возрождения. То же самое учение о непосредственном богообщении, о божественном свете, которое вдохновило преп. Сергия Радонежского и его сподвижников, возродилось во второй половине XVIII столетия в Греции, в монастырях Афона, и в Молдавии. Афонский монах Никодим (Святогорец), коринфский епископ Макарий, молдавский старец Паисий Величковский и их ученики вновь начинают распространять творения Симеона Нового Богослова и Григория Паламы, переводить с древнегреческого и издавать сборники древних монашеских поучений («Добротолюбие») и богословских сочинений («Евергетинос»), а кроме того, обучать учеников умному деланью, непрестанной молитве, говорят о необходимости частого причастия Святых Тайн. Из благочестивого обычая они превращают Православную веру вновь в сущностную основу человеческой жизни.

В России эту возобновлённую древнюю традицию очень быстро заметили. Её центрами стали Оптина пустынь под Козельском и Саровский монастырь. Со второго десятилетия XIX в. к прославленным монахам этих монастырей – Льву, Макарию, Амвросию Оптинским, Серафиму Саровскому идут на духовную беседу и назидание десятки тысяч людей со всей России от знатных вельмож до крепостных крестьян. Учениками оптинских и саровских старцев станут позднее знаменитые русские мыслители – братья Киреевские, Константин Леонтьев, Достоевский, Владимир Соловьев.

Из Европы приходят, однако, не только философско-романтические, но и революционные социалистические идеи. Первая половина XIX в. – время европейских народных революций. Несправедливости русской общественной жизни, крепостное рабство, униженность и молчание Церкви, произвол абсолютистской монархической власти побуждают многих молодых образованных русских людей обратиться к европейским политическим идеям самого радикального свойства. Вернувшиеся из Европейского похода 1813–1815 гг. русские офицеры создают тайные общества, ставящие целью возвращение России на пути гражданского равноправия и политической свободы.

Александр I, став умиротворителем Европы, потерпел неудачу у себя дома. Одни из дворян не верили ему, изверившись в царской власти как таковой, другие страшились любых реформ, боясь потерять власть над крепостными рабами. А простой народ вовсе не ведал о реформаторских планах Александра. Царствование Александра завершилось, и вспыхнуло восстание декабристов, обещавших крестьянам волю и землю, а стране – конституцию – Русскую Правду.

Младший брат Александра Николай I (1825–1855) подавил восстание, предал смертной казни одних и строго наказал других его зачинщиков и на тридцать лет заморозил Россию. Он не стал освобождать крепостных, запретил им поступать в гимназии и университеты, велел сжечь все проекты конституции, составленные по почину Александра, распустил Библейское общество и остановил перевод на русский язык Священного Писания, ввёл строгую цензуру, запретил свободный выезд из страны. Даже книги для грамотного простонародья при нём разрешалось печатать только по сельскому хозяйству, но не на религиозные или историко-политические сюжеты. «Приводить низшие классы некоторым образом в движение и поддерживать оные как бы в состоянии напряжения не только бесполезно, но и вредно», – объявляло в 1834 г. Главное правление народных училищ.

Правление Николая I завершилось Крымской катастрофой, обнажившей военную, гражданскую и экономическую отсталость России в сравнении с ведущими европейскими державами. «Замораживание» России не укрепило, но расшатало устои государства и вместо духовного возрождения породило страшный социальный антагонизм. Росло число крестьянских бунтов, создавались революционные группы среди образованных людей.

В это время два духовных потока – религиозное возрождение и революционный политический радикализм – столкнулись в русском обществе. Религиозным возрождением были захвачены наиболее глубокие, склонные к серьезным духовным переживаниям натуры. Таких, как всегда, в народе немного. Но при благоприятных обстоятельствах они своим примером, словами, учениями могут постепенно преобразить душу всего общества. Однако в России XIX в. обстоятельства не были благоприятны духовному возрождению. Церковь стремительно теряла авторитет, к государственной власти, построенной на принципах крепостного рабства и монархического абсолютизма, росло недоверие, простой народ был ожесточен против «господ».

Возникает особый мессианский отряд русских образованных людей – интеллигенция, которая, потеряв веру в Бога и доверие к власти, полагает делом чести борьбу с государством ради спасения народа как от крепостничества, так и – после отмены крепостного строя – от морально-социальной деградации, пролетаризации, потери национальных корней. Борьба эта с обеих сторон ведется всё более жестокими методами. На репрессии власти народовольцы отвечают террором. Социальный радикализм взял верх над духовным преображением. Семена, посеянные Оптиной пустынью и преподобным Серафимом, взойдут позже, а принесут свои плоды только в ХХ веке, – на чужбине – в религиозном возрождении изгнанничества, на родине – в подвиге новомученичества и исповедничества.

Полагая, что Россия стоит на пороге новой Пугачевщины, сын Николая I, Александр II (1855–1881), поспешил приступить к глубоким реформам русской жизни. В 1861 г. было «навсегда» упразднено крепостное рабство, затем восстановлено местное городское и сельское самоуправление – земство, рекрутчина заменена всеобщей воинской повинностью, учрежден свободный скорый суд. Вновь автономными стали университеты, возобновился перевод на русский язык Библии. Но не всё могли изменить реформы. Народ к управлению государством Александр II так и не призвал, землю крестьянам не возвратил, а заставил выкупать у помещиков. Угасающие же вера в Бога и доверие простого народа к высшим слоям общества и вовсе не могли восстановиться по указу. За преступления XVIII в. царская власть так и не покаялась. Русское общество оставалось политически и культурно расколотым на две неравные части – бывших рабов и бывших рабовладельцев. Единодушие, солидарность в нём не восстановились.

Александр II в марте 1881 г. пал от рук революционеров-заговорщиков, которые давно уже вели на него охоту. И хотя во многих крестьянских семьях портрет Александра благоговейно хранили рядом с иконами как Царя-Освободителя, немалая часть образованного класса была солидарна с убийцами более, чем с их жертвой. Царский абсолютизм стал для многих невыносим. Граждане сами лучше смогут управлять своей страной, чем наследственные самодержцы из семьи Романовых – так думало немало людей из ведущего слоя пореформенной России.

Сын убитого Императора – Александр III попытался пресечь революционную деятельность и укрепить единство общества вокруг престола. Его сравнительно короткое правление (1881–1894) получило название эпохи контрреформ. Но укрепление государственной системы было внешним, нерешенные вопросы земельной собственности и гражданского управления страной продолжали исподволь разрушать национальный организм, а быстрое развитие промышленности, рост городов, приращение национального богатства только ускоряли скрытый от глаз конфликт складывающегося русского гражданского общества с самодержавным государством, унаследованным по форме властвования от XVIII, а то и XVI столетия.

Перед сыном Александра III, Николаем II, вступившим на престол за шесть лет до конца XIX столетия, стояла сложнейшая задача – сохраняя преемство тысячелетней российской государственности, преобразовать ее в соответствии с потребностями русского общества и требованиями современной жизни, восстановить в России давно утраченное гражданское единство, доверие и солидарность. В связи с решением этой великой задачи было не только сохранение династии и монархии как таковой, но и самой России. Но тогда, в мирном 1894 году, этого почти никто не сознавал.


Литература:

Все книги, выходные данные которых не указаны, переиздавались в России неоднократно после 1988 г.

Г. В. Вернадский. Русская история.

Г. В. Вернадский. Очерк истории права Русского государства XVIII–XIX вв. Прага, 1924.

А. В. Карташев. Очерки по истории Русской Церкви.

В. О. Ключевский. Краткое пособие по Русской истории.

М. К. Любавский. Очерк истории Литовско-Русского государства.

Б. Н. Миронов. Социальная история России. Т. 1–2. СПб., 2000.

Р. Пайпс. Россия при старом режиме. М., 1993.

С. Ф. Платонов. Лекции по Русской истории.

С. Г. Пушкарев. Обзор Русской истории.

В. А. Рязановский. Обзор истории Русской культуры.

Г. П. Федотов. Святые Древней Руси.

Прот. Г. Флоровский. Пути Русского богословия.

Е. Ф. Шмурло. История России.

Russia. A History // Edited by Gregory L. Freeze. – Oxford, 1997.

Оглавление

Из серии: История России. Новый взгляд

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги История России. XX век. Как Россия шла к ХХ веку. От начала царствования Николая II до конца Гражданской войны (1894–1922). Том I ( Коллектив авторов, 2016) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я