Ярость

Клаус-Петер Вольф, 2015

В небольшом городке на берегу Северного моря найден труп молодой девушки. Поиски преступника наводят главного комиссара полиции Анну Катрину Клаазен на след человека, который уже давно числится мертвым. Она и не подозревает, что он замешан в шантаже государственного масштаба, ставящем под угрозу жизни миллионов людей.

Оглавление

  • ***
Из серии: Мастера саспенса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Ярость предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Klaus-Peter Wolf

Ostfriesenwut

© S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main, 2015

© Сорокина Д., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Это художественное произведение. В реально существующие декорации я вписал вымышленные события. Все слова и действия персонажей — плод моих фантазий и не имеют ничего общего с реальностью…

Клаус-Петер Вольф

«Лучше построить дамбу повыше, чем надеяться на благоразумие штормового прилива».

Уббо Гейде, бывший шеф криминальной полиции Остфризии

«Анна Катрина не страдает от утраты чувства реальности.

Она ею наслаждается».

Главный комиссар Руперт, криминальная полиция Ауриха

«Не говорите, что у растений нечему поучиться!

Я, например, в восторге от маргариток! По невнимательности их часто топчут ногами, но они просто выпрямляются вновь во всей своей красе…»

Анна Катрина Клаазен, главный комиссар криминальной полиции Ауриха

Анна Катрина Клаазен любила ноябрьские дни у моря, когда людей на берегу было совсем немного, а бушующий ветер будто пытался оттеснить дамбу дальше на сушу. Даже чайки с трудом одолевали его порывы. А потом серые тучи вдруг расступались, и солнечные лучи пробегали по земле в поисках приветливых лиц.

Анна Катрина наслаждалась теплом, ласкавшим обледеневшую от ветра кожу. Слышала, как развеваются за спиной волосы, и радовалась, что сюда пришла.

Знай она, что в эту минуту убийца ее отца вытаскивает из холодильника бутылку шампанского, собираясь угостить им привлекательную блондинку, годящуюся ему в дочери, Анна точно не отправилась бы в ресторан «Кептенс Динер» на набережной Гретзиля есть гороховый суп. Она бы вывернула наизнанку планету, лишь бы снова засадить его за решетку. Но она ни о чем не догадывалась.

Анна не осилила и половину тарелки. Она раздумывала, какой подарок вручить вечером Уббо Гейде. Точно не марципан — об этом позаботятся остальные. Готова поспорить, сегодня принесут все, что только возможно сделать из марципана — от фигурки тюленя до полицейской машины.

Однажды, убираясь в кабинете Уббо, Анна нашла четыре бутылочных кораблика. Маленькие бутылочки с трехмачтовыми судами внутри. Может, он их втайне собирает? — подумала она и решила заглянуть на старую мельницу, узнать, не продаются ли там необычные корабли в бутылках.

Анна Катрина уже ехала в город Лер с подарком для Уббо на переднем сиденье, когда убийце ее отца позвонили в дверь. И представился тот, между прочим, Вольфгангом Штайнхаузеном.

Доктором Вольфгангом Штайнхаузеном!

Новые документы выглядели чертовски правдоподобно — в отличие от новой груди его подружки. Он оплатил операцию, но прикасаться к великолепию пока не мог, оставалось только смотреть и ждать, пока растянется кожа.

Бутылка шампанского стояла у водяной кровати, на которой они только что исполняли головокружительные трюки.

Штайнхаузен накинул халат и направился к двери.

— О нет, Вольфи! — захныкала она. — Только не сейчас! Скажи, пусть уходят!

— Это ненадолго, — ответил он таким тоном, при котором слова показались совершенно неубедительными.

По пути к двери он схватил пистолет. Она до сих пор иногда ухмылялась этой причуде. На него не раз нападали в собственном доме, и теперь он всегда открывал дверь с «Береттой» в кармане. И брал с собой оружие, когда они выходили на улицу, что случалось довольно редко.

Сперва она думала, что Вольфи перед ней рисуется. Но со временем поняла — он всерьез опасается за свою жизнь.

Анне Катрине пришлось припарковаться на обочине: на открытии детективных дней в культурном центре собралась настоящая толпа. Писатель Петер Гердес иронично приветствовал гостей у входа:

— Сегодня, дорогие гости, с вами точно не случится ничего плохого — когда еще увидишь в культурном центре столько полицейских! У нас тут собрался весь цвет криминальной полиции!

Разумеется, все пришли посмотреть на дебют Уббо Гейде, бывшего шефа остфризской полиции: и Франк Веллер в первом ряду. Рядом с ним — Анна Катрина Клаазен и Сильвия Хоппе. Хольгер Блём из журнала «Остфризия» фотографировал взволнованного Уббо, сидевшего в инвалидном кресле под теплым светом лампы. Слева стоял маленький столик со стаканом воды, справа — напольный микрофон, одним своим видом заставлявший Уббо все время откашливаться.

Дочь Инза засунула ему в рот мятную конфету. Она хотела помочь, но Уббо терпеть их не мог. Из любви и страха обидеть дочь он все же принялся сосать леденец.

Инза заверила, что он может взять еще, конфет у нее с собой предостаточно. Он благодарно улыбнулся.

Руперт считал чтения невероятно скучной затеей.

— Значит, он будет нам читать, а мы сидеть и слушать? Мы разве сами читать не умеем?

Его жена Беата, напротив, отправилась на премьеру книги с огромным удовольствием. То, что они явились сюда вдвоем, раздражало Руперта еще сильнее — среди гостей он заметил нескольких дам особого сорта, которых обычно называл «острыми штучками», хотя любительницы уткнуться в книгу ему принципиально не нравились. Начитанные доставляли куда больше хлопот, чем удовольствия, вечно сомневались и спорили. Это бесило до чертиков. Но среди них были две, может три, а если приглядеться получше, то даже четыре, с которыми он охотно позабавился бы нынче ночью.

Руперт завалил тест Баума. Результат его так расстроил, что он до сих пор предпочитал об этом не упоминать. Старший полицейский советник Дикманн — тупая корова — настояла, чтобы этот тест, который успешно используют для оптимизации работы полиции в Кельне, теперь применялся и в Остфризии.

Письмо с результатами Руперт воспринял как личное оскорбление.

Кстати, вот и она: полицейский советник Дикманн. Вымученная фальшивая ухмылка предназначается камере, не людям. В пронзительном смехе слышатся истерические нотки, словно скрежет ногтей по грифельной доске или скрип изношенных тормозов, когда металл трется о металл.

Анна Катрина Клаазен огляделась по сторонам. Перед ней сидел литературный критик Ларс Шафт. Он помахал рукой компании детективных авторов: Манфред Ц. Шмидт, Миша Кремер и Кристиан Франке стояли около Петера Гердеса, который вновь и вновь проглядывал шпаргалку — ему предстояло приветствовать гостей, и он боялся кого-нибудь забыть.

Уббо Гейде перелистнул страницы своей первой книги. Он вдруг засомневался, что выбрал правильные отрывки для чтения вслух. Возможно, даже название — «Мои нераскрытые дела» — не самое подходящее.

Полиция Остфризии могла гордиться уровнем раскрываемости преступлений. Он был гораздо выше средних показателей по стране, но несколько дел в карьере Уббо так и остались загадкой. Неразрешенные. Безнаказанные. Такие дела не давали ему покоя, и потому он написал о них книгу. Воспоминания о поражениях.

Ему стоит над собой посмеяться. Обычно в конце карьеры люди подчеркивают свои успехи, но только не он. Уббо хотелось передать эстафетную палочку следующим бегунам. Возможно, однажды появятся новые методы расследования, и с их помощью получится отыскать преступников, которым удалось от него улизнуть.

Уббо закашлялся. В горле першило. Мерзкая конфета прилипала к нёбу. Он разгрыз ее и проглотил, запив водой.

В культурном центре собралась жуткая толпа, и его бросало то в жар, то в холод при мысли о том, что сейчас придется читать вслух на протяжении семидесяти, а то и девяноста минут. С выражением, как требовала его жена Карола. Некоторые отрывки она уже знала наизусть, так часто они репетировали.

Карола Гейде пригласила любимую группу Уббо, «Фабельхафтен Драй». Они должны сыграть для Уббо на открытии вечера. Вообще-то, это студийный коллектив, но Кароле с немалым трудом удалось уговорить троицу выйти для Уббо на сцену.

В больнице он постоянно слушал их диски и утверждал, что именно они вернули ему желание жить. И теперь троица открывала вечер его любимой песней: «Самые сладкие фрукты всегда достаются сильнейшим». И у Уббо, старого линкора остфризской полиции, в буквальном смысле выступили на глазах слезы.

* * *

Эске Таммену назвали в честь ее остфризской бабушки, что сама она считала мещанством. Собственное имя напоминало ей название какого-то нового сорта розы или давно вымершего вида глубоководной рыбы, а потому она предпочитала называть себя просто Эши.

Сейчас она стояла на коленях на водяной кровати и слушала, как Вольфганг, которого она любовно называла «Вольфи», скандалит с посетителем. Ссора была настолько громкой и сильной, что Эши уже утратила надежду на продолжение любовных утех. О приятном вечере, проведенном вдвоем возле камина, тоже можно было забыть.

Она оделась. Узкие черные джинсы, фисташковая вязаная кофта с розовым шелковым поясом. И туфли на высоком каблуке, еще недостаточно разношенные.

Ей стало обидно. Почему Вольфи просто не прогонит назойливого типа прочь? Они виделись всего раз в неделю, и он мог бы на время забыть про работу. В конце концов, ей тоже пришлось нанять на вечер сиделку, чтобы отправиться сюда. Будет очень обидно, если вечер пройдет впустую.

Она хотела пойти на открытие детективных дней в культурный центр. И даже раздобыла два желанных билета, но он посмотрел на них с таким отвращением, словно там читали какую-то несусветную чушь. Но, пожалуй, она все равно отправится туда — одна. Здесь как раз недалеко. Отличная возможность продемонстрировать свою независимость и самодостаточность. Да, он оплатил ее «Гольф», но она не его собственность!

Она гордо прошла мимо мужчин к входной двери.

— Не буду вам мешать. Пойду послушаю этого шефа полиции, который написал книгу.

Иногда, подумала она, женщина должна показывать, что знает себе цену и что мужчины должны за ней ухаживать.

Мероприятие уже началось. Она зашла последней, дверь скрипнула, и многие обернулись. Сам Уббо Гейде на сцене на мгновение прервал чтение и посмотрел на нее. Ей захотелось провалиться сквозь землю или снова прошмыгнуть к Вольфи под одеяло.

Уббо Гейде спокойно читал:

— Нераскрытые преступления угнетают каждого полицейского. Меня они до сих пор преследуют во снах. Если кого-то отпускают из-за нехватки доказательств, но я знаю, что он убийца, значит, я плохо поработал. И это меня страшно терзает. Осознание, что я не справился, что только из-за моих ошибок кто-то остался на свободе и, возможно, уже подыскивает себе новую жертву. Многократные рецидивисты, дамы и господа, вовсе не исключение, как мы полагаем. Нет! Они — правило. Послушный гражданин, который исправно платит налоги, но в какой-то момент срывается и душит соседа, пока они вместе жарят сосиски, — вот исключение. Почти все преступники, которых мы задерживаем за особо тяжкие преступления, уже проявляли агрессию прежде. Именно поэтому в нашем криминальном отделе расследуются не только убийства, мы занимаемся всеми преступлениями, связанными с телесными повреждениями. Человек, убивший свою жену, до этого как минимум ее несколько раз избил.

Он получил в подарок три бутылочных кораблика, собственноручно испеченный Веллером медовый пряник и тяжелый восьмисотграммовый Пильзумский маяк из марципана. Все стояло у него в ногах.

* * *

Убийца Эске Таммены поджидал ее возле культурного центра. Ему было не по себе от такого количества полицейских, и войти он не решался. Он теребил в кармане стальную петлю. Ею он планировал задушить жертву. Простое, бесшумное и очень эффективное орудие убийства. С ним можно запросто пройти любой полицейский досмотр.

Его забавляла мысль о том, как много криминальной энергии собралось в культурном центре. Все эти авторы детективов, их читатели и к тому же множество полицейских… Не хватает только настоящего преступника, подумал он. Такого, как я.

Он прохаживался перед культурным центром туда-обратно. Ему уже хотелось зайти внутрь и плавать в толпе, как рыба в воде. Но он этого не сделал.

В перерыве на улицу вышли несколько курильщиков. Держа в руках бокалы с вином, они слушали Петера Гердеса, который рассказывал о своем следующем криминальном романе и делал загадочные намеки.

Руперт, который не хотел пить вино, наконец раздобыл себе пива и вышел на улицу к Веллеру и Анне Катрине — внутри ему было слишком жарко. Этот ноябрьский вечер делал честь любому сентябрю.

На одно мимолетное мгновение Анна Катрина взглянула в глаза поджидающего убийцы и заметила характерное возбуждение, свойственное наркоманам, фанатикам и людям в безвыходном положении.

В голове словно ударила молния, вызвав короткое замыкание и разбив все предохранители, и у Анны Катрины перед глазами вдруг промелькнула картина, как она прижимает ладони к раскаленной плите, и тогдашняя боль снова пронзила тело, словно все произошло секунду назад.

Веллер схватил ее, испугавшись, что она упадет.

— Тебе нехорошо, Анна? Хочешь, пойдем домой?

Она покачала головой.

— Нет-нет. Все нормально. Уже прошло.

Она потерла зудящие ладони. Как давно она не вспоминала о борьбе с убийцей отца? Что вдруг случилось? Может, дело в голосе Уббо Гейде? Откуда вдруг приступ эмоций?

Больше всего ей сейчас хотелось поехать домой. Она едва сдерживала слезы. Но из уважения к Уббо Анна вернулась в зал и осталась до финальных аплодисментов. Пока она слушала Уббо Гейде, воспоминания померкли. Собственная голова напоминала ей огромную библиотеку, и там было несколько книг и фотоальбомов, которые она предпочла бы никогда не открывать.

Хольгер Блём попросил некоторых гостей поделиться впечатлениями. Старший полицейский советник Ютта Дикманн с немного обиженным видом стояла и слушала речь Веллера:

— Побольше бы таких шефов, и мир станет куда лучше. Уббо Гейде — глубоко уважаемый всеми человек, и не из-за своего звания, а благодаря жизненному опыту, мудрости, если хотите. Уббо, я часто думал, что хотел бы иметь отца, похожего на тебя.

Старший полицейский советник Дикманн откашлялась:

— В наши дни работа полиции имеет мало общего с довоенными шуцманами, о которых мы все так любим вспоминать. Академия полиции превратилась в Немецкую высшую школу полиции. Выпускные экзамены согласованы с университетской программой. Сегодня речь идет об организации безопасности…

К ее недовольству и к облегчению большинства остальных, группа «Фабельхафтен Драй» заиграла песню «Пираты, вперед!» [1]. Эта песня стояла у Веллера в качестве звонка на мобильном, и он невольно схватился за телефон, когда зазвучала мелодия.

* * *

Эске Таммена неторопливо брела вдоль гавани Лера в раздумьях о себе и собственной жизни. Няня будет сидеть с ребенком еще два часа. Так зачем возвращаться домой прямо сейчас?

Какой-то голос у нее в голове подсказывал: «Если ты сейчас пойдешь к Вольфи, то вы поссоритесь, и этот вечер, суливший так много прекрасного, может закончиться разрывом ваших отношений».

На самом деле она уже начала сомневаться, что у истории с Вольфи может быть продолжение. Он совершенно не подходил на роль отца.

Эши закурила. Когда приходилось раздумывать о чем-нибудь неприятном, она предпочитала прогуливаться вдоль воды и курить. Чем глубже она затягивалась и чем быстрее шла, тем ближе подходила к решению.

Да, пора прекратить отношения с Вольфи. Ей не нужен простой любовник или щедрый поклонник. Она ищет человека, готового стать надежной опорой для Фоко, ее пятилетнего сына. Следующий мужчина, которого она ему представит, должен быть именно таким.

С Вольфи Фоко не был знаком вообще. Роман с Вольфи с самого начала был окутан тайной. Сначала она подозревала, что он женат, но он так четко расставил границы, что совсем не походил на мужа, который не решился развестись и потому вынужден скрывать возлюбленную.

Эши не заметила человека, идущего сзади. Она бросила на землю окурок и собиралась его растоптать, когда произошло нападение.

Она сразу поняла, что ее хотят убить.

Стальная нить резала горло, как лезвие бритвы, и не давала вдохнуть.

Мужчина уперся ей в спину коленом и наклонил назад.

Она ходила на курсы самообороны задолго до рождения Фоко, но вдруг моментально все вспомнила. Поддалась силе противника, как учил тренер. Закинула руки назад, схватила его за волосы и начала тянуть. А потом резко дернула головой и телом назад, в его сторону.

Эши врезала затылком ему по носу. Он взвыл.

* * *

Несколько писателей, которые решили продолжить вечер в пабе «Джеймсонс», обсуждали ситуацию на рынке электронных книг.

Петер Гердес первым заметил борьбу на улице. Они с Манфредом Ц. Шмидтом сразу выбежали наружу, пока остальные обсуждали, не лучше ли вызвать полицию, чем устраивать самосуд.

— Какой еще самосуд! — пропыхтел на бегу Манфред. — Мы просто врежем ему по роже!

Нападавший сбежал. Его не слишком привлекала перспектива быть пойманным матерью-одиночкой и двумя авторами детективов.

Горло Эске Таммены выглядело жутко, но она выжила. Вопреки многочисленным советам, она не захотела отправляться ни в полицию, ни в больницу. Но ее так трясло, что она едва могла вымолвить слово.

Эске сказала, что неподалеку живет ее приятель, и она пойдет к нему.

Писатели провели с ней еще немного времени. Миша Кремер даже попытался уговорить ее выпить с ними «Гиннесса», но она спешила к своему Вольфи, хотела рассказать ему о случившемся и привести себя в порядок. В таком виде она не хотела показываться ни сиделке, ни маленькому сыну.

Чуть позднее Кристиан Франке страстно спорил за барной стойкой, заявляя, что им все равно следовало вызвать полицию, неважно, хотела этого испуганная женщина или нет. Ведь ее пытались задушить стальной петлей. После этого нельзя просто так взять и уйти.

По дороге домой Петеру Гердесу показалось, что он снова встретил человека, напавшего на Эске Таммену. Тот ехал на велосипеде в сторону портового музея. Но Петер Гердес засомневался, действительно ль это преступник, или просто мужчина похожей комплекции, или с ним сыграла злую шутку его фантазия автора детективов.

В это время безжизненное тело Эске Таммены уже плыло вдоль гавани Лера.

Несколько маленьких окуньков, привлеченных запахом крови, пощипывали ее кожу, словно волоски были маленькими червячками.

* * *

У Кирстин де Боек возникла серьезная проблема. Она была по горло сыта выходками Эши. Дальше так продолжаться не может. Ни за что!

Она опаздывала каждый раз. Каждый раз!

Раньше на Эши можно было положиться, они были как подруги. Но с тех пор, как она втюрилась в этого Вольфи, с Кирстин все чаще обращались как с прислугой. Если Кирстин начинала жаловаться, то Эши быстро меняла роли — из работодателя в подругу и обратно.

Она говорила либо «Ну мы же подруги!», либо «Я тебе все-таки деньги плачу».

Но пришла пора положить этому конец. Такой ценой деньги ей не нужны. Тридцать евро за вечер — в сущности, не так уж и много. Ведь они договаривались до двенадцати часов, а сейчас уже почти два, но Эши не подходит к телефону и не отвечает на эсэмэс.

Раздраженная Кирстин села и написала подруге письмо. Подвела все итоги. На четыре страницы. Последнее предложение звучало так: Я прекрасно обойдусь без подруги, которая вспоминает о моем существовании, лишь когда ей что-нибудь нужно.

Кирстин еще раз перечитала написанное от руки письмо. И осталась вполне довольна.

Между тем уже было десять минут четвертого. Кирстин хотела оставить письмо для Эши на столе. Но колебалась между побуждением просто уйти и чувством долга — ведь малыш Фоко останется в одиночестве. Она не могла поступить так с маленьким мальчиком. А что, если он проснется, захочет в туалет?

Конечно, ей очень хотелось проучить Эши, но из-за этого не должен страдать ребенок.

Кирстин легла на диван, под тонкий шерстяной плед. Заснуть не получалось. Она была слишком взвинчена.

Она снова вскочила и написала сообщение в «Фейсбуке»: С меня довольно, Эши! Хватит вытирать об меня ноги! Я, конечно, понимаю, у тебя любовь, но у меня тоже есть жизнь! Твоя бывшая подруга Кирстин.

* * *

Эрик Хааг не смог удержаться, хотя у него не было удостоверения рыбака. Он провалил экзамен, потому что в вопросе:

Что должен взять с собой на воду рыбак?

А: рыболовный экстрактор для извлечения крючка

В: портативный радиоприемник

С: ящик пива

выбрал вариант «С». Вообще-то он знал: чтобы рыбачить в этом месте, нужно два разрешения. Удостоверение рыбака и рыболовный билет. Но без удостоверения — и сданного экзамена — нельзя было купить рыболовный билет.

За всю жизнь бюрократия доставила Эрику немало неприятностей. В разорении своего пивного ресторана он тоже винил бумаги, пункты и предписания. Сначала ему запретили подавать еду, потом запретили курение, и наконец после по-настоящему успешного вопреки всем правилам и штрафам года заявилась налоговая служба и потребовала налоги. Когда он получал почту из какой-нибудь инстанции, там, заковыристо выраженное многими словами, заключалось одно-единственное послание: Эрик Хааг, сдавайся!

Да, именно так он это воспринимал. Придирки чистой воды.

Мы никогда не простим тебе, что ты хочешь зарабатывать деньги, работая своими руками. Мы будем ставить тебе палки в колеса, пока ты не сдашься.

Теперь он жил на пособие по безработице. Но бумажная волокита все не кончалась. Его поддерживали, и за ним присматривали. Он слышал об этом практически ежедневно, когда включал радио или телевизор.

Но теперь ему хотелось покоя, и к тому же были неплохие шансы поймать хорошего судака или жирного угря.

Когда у Эрика еще была машина, он часто ездил на Леду, Джюмме или Эмс, поудить морскую рыбу. В их течениях, неподалеку от Северного моря, ощущались приливы и отливы. Вверх по реке можно было поймать камбалу. В набегающих водах они с другом как-то раз поймали сома длиной метр сорок. И с гордостью запечатлели свой триумф на фотографии. Про них с рыбой даже написали в газете. Только у него, к сожалению, не было действительного удостоверения рыбака, и разразился большой скандал. С тех пор Эрик не желал иметь никаких дел с щелкоперами, как он называл журналистов.

Сейчас, в такое время, на променаде было спокойно. Суматоха еще не началась. Магазины закрыты, над водой висит белесый туман, прохладно, и у него нет с собой экстрактора для крючка, впрочем, как и ящика пива — только упаковка из шести бутылочек. Какая утренняя рыбалка без пива?

Эрик Хааг взял с собой два удилища. Одно из них он хотел поставить на угря. Кусок селедки на крючке, лежащий глубоко на дне. Он знал, где именно находится нора угрей, разместил наживку прямо там и закрепил на удочке колокольчик.

На блесну он рассчитывал поймать судака, прямо рядом с променадом. Эти разбойники предпочитали держаться в тени. Прохожие, гуляющие вдоль берега и небрежно бросающие в воду вафли из-под мороженого, и особенно пенсионеры, подкармливающие уток, приманивали крошками маленьких рыбок. А где много мелких рыбешек, там и хищники.

Эрик Хааг второй раз протянул под водой блесну. И вдруг увидел женщину.

Сначала он подумал, что она пьяна и упала в воду. Да, как ни странно, он почему-то решил, что она пьяна. Хотя ее конечности были неестественно вывернуты.

Пытаясь ей помочь, он промок насквозь, а его финский рыбный нож упал в воду. Эрик наблюдал, как он тонет. Он уже хотел отпустить женщину, чтобы поймать нож, но потом спасатель в нем победил.

Он немного приподнял тело. Голова женщины легла ему на бедро. Брюки испачкались в крови, и тут он увидел ее шею.

Эрик резко вскинул руки и отпустил труп. В ту же секунду его охватила паника.

Он уже видел себя в наручниках. У него нет двух разрешений на рыбалку. Здесь утонул его нож. У женщины глубокий порез на шее. По сути, ему и так здесь было нечего делать, а теперь еще и с кровью на брюках.

Эрик Хааг уже хотел тихо смыться, но колокольчик на угря вдруг затрезвонил как ненормальный. Он звенел, словно будильник.

Рыба клевала, да еще как! Удочка выгнулась, угорь с силой тянул леску. Катушка жужжала.

Это вообще угорь? Или наживку проглотила щука?

Теперь он не знал, что делать. Вытащить тело из воды? Достать удочку? Вызвать полицию? Убежать?

Он поступил, как всегда поступал, оказавшись в непростых обстоятельствах, — открыл бутылку пива и сделал большой глоток. Потом вытащил труп на деревянное укрепление и побежал к удочке.

Звон колокольчика еще долгие годы преследовал его в ночных кошмарах.

Он попытался вытянуть угря, но тот уже отмотал столько лески, что Эрику Хаагу пришлось нелегко.

Леска где-то крепко застряла. Угорь намотал ее на камень или на сук. Во всяком случае, шнур натягивался и грозил вот-вот разорваться.

А потом угорь вдруг подплыл к Эрику Хаагу. Тот принялся крутить жужжащую катушку. Увидел угря под водой. Рыба была длиной сантиметров шестьдесят, то и восемьдесят.

Эрик Хааг вытащил ее из воды. Угорь извивался и пытался нырнуть обратно. Но Эрик Хааг крепко держал скользкую тварь левой рукой, а правой инстинктивно нащупывал нож. Как он справится с таким огромным угрем без финского ножа? Как снимет его с лески?

Холодным ноябрьским утром Эрику Хаагу пришлось попотеть сильнее, чем в разгар лета. Будь это судак, щука или окунь, он бы, как обычно, оглушил рыбу коротким, тяжелым ударом по голове. Для этого он использовал простую пивную бутылку, а не деревянную дубинку в отличие от снобов из рыболовного общества. Но угорь с острой головой был невосприимчив к ударам по мозгу.

А может, подумал Эрик Хааг, его нельзя оглушить, потому что у этой древней твари вообще нет мозга.

Теперь угорь запутался в леске, и Эрик Хааг попытался просто разорвать ее руками, чтобы разделить удочку и угря, но прочность и грузоподъемность лески, сплетенной из восьми нитей, была не просто рекламным ходом, а вполне достоверным фактом. Он почувствовал это, когда она врезалась ему в пальцы.

У него пошла кровь, а в ведре с рыболовными принадлежностями не было бинта. Он вывалил все на землю, высоко поднял угря и просто опустил его в ведро. Угорь принялся крутиться как безумный, напомнив Эрику Хаагу хомячка в колесе.

Эрик еще раз отхлебнул из бутылки, размышляя, как побыстрее вызвать полицию. Он не брал с собой на рыбалку мобильник. Какой идиот будет отпугивать звонками рыбу? И вообще, кто бы стал звонить в такое время? Но где здесь, черт побери, телефонная будка?

Угорь гремел в ведре, и Эрик Хааг решил не искать общественный телефон, а просто поорать.

Как можно громче, он завопил:

— Здесь мертвая женщина!

Чуть не охрипнув, Эрик уже хотел собрать вещи и смыться, но наконец последовала реакция. Открылось окно, и мужской голос закричал:

— Заткнись, чертов бродяга! Другие, в отличие от тебя, работают, и им нужно спать!

С двумя удочками, ведром и открытой упаковкой пива наперевес он попытался улизнуть в сторону вокзала, но тут к нему подъехала полицейская машина. С него потребовали бумаги и разрешение на рыбалку.

Один из полицейских, — видимо, сам любитель рыбалки, — страшно возмутился, что угря не сняли с крючка, как полагается, и охарактеризовал это жестоким обращением с животными, не меньше. Пойманного угря следует убить, и немедленно.

— Да, только как? — посетовал Эрик Хааг. Он ведь потерял свой нож, пока вытаскивал труп.

— Вытаскивал труп?

— Ну да, поэтому я и орал.

— Кто-то орал?

— Я. Во всяком случае, несколько минут назад.

* * *

Анне Катрине Клаазен показалось, что она только прилегла, когда вдруг закричал ее тюлень и мобильный Веллера заиграл мелодию «Пираты, вперед!». Они почти одновременно поднесли телефоны к уху.

Веллер представился: «Вас сердечно приветствует сберегательная касса Аурих-Норден. Вы позвонили нам во внеурочное время. Если вы потеряли банковскую карту, пожалуйста, скажите «один». Если вы хотите поговорить с консультантом сервисной службы, скажите «два».

Анна Катрина пихнула его локтем.

— Господи, помолчи!

Она уже сидела на краю кровати и массировала лицо.

— Да, не туда попали, — сказал Веллер и повесил трубку.

Анна Катрина встала и потянулась.

— Едем, — пообещала она.

— О нет, — простонал Веллер, — я еще не досмотрел сон!

Анна Катрина уже одевалась. Она просто взяла одежду, которую сняла несколько часов назад. Вещи еще висели на спинке стула.

— Что же тебе снилось? — спросила Анна Катрина мужа.

Веллер схватил вчерашнюю рубашку.

— Поверь, Анна, ты не хочешь этого знать.

— Другие женщины?

Веллер улыбнулся и начал мечтательно рассказывать:

— Отнюдь, во сне была ты. У нас была рыбная лавка в гавани Норддайха, с видом на Северное море, на острова Юйст и Нордерней. Торговля шла бойко, когда подходили и уходили паромы. А в остальное время — бесконечный покой, не считая криков чаек. Никаких гребаных преступников. Никаких ложных показаний. Никаких психов с хорошими адвокатами. Только булочки с крабами, молодая селедка и, конечно, селедка копченая.

— И никакой жареной картошки? — спросила Анна.

Он покачал головой.

— Никакой. Только бутерброды с рыбой. Никакой картошки, никакой колбасы, никаких гамбургеров.

— В реальной жизни, — заметила она, — тебе пришлось бы подстроиться под клиентов и готовить все это, чтобы не обанкротиться.

Веллер натянул джинсы, но не смог быстро отыскать носки, и залез в ботинки босиком. Он не собирался расставаться с иллюзиями.

— Неет, — протянул он, — не в моей рыбной лавке!

— Нашей. Мне казалось, я стояла за прилавком рядом с тобой…

Уже в прихожей Веллер понял, что жутко голоден — возможно, из-за разговоров о рыбной лавке. Прошлым вечером он пек для Уббо Гейде медовые пряники. Первый не получился — слишком долго простоял в духовке — а второй, удачный, он подарил Уббо. Рецепт Веллер взял из книги Тини Петерса: «Моя традиционная остфризская кухня». Он любил эту книгу за прекрасные идеи для выпечки и готовки. Рабочие будни в криминальной полиции и посиделки перед телевизором порой нагоняли на него такую безнадежную тоску, словно мир приближался к краю бездны, которая скоро всех поглотит. Но когда он стоял у плиты, месил тесто, чистил овощи или нарезал лук, у него возникало чувство, что все еще может быть хорошо.

Веллер побежал обратно на кухню и отрезал два толстых куска пряника. Орешки сверху пригорели, но сейчас это было неважно.

Анна Катрина вела машину. Он сидел на переднем сиденье и ел. И сразу почувствовал себя лучше. К сожалению, он забыл захватить что-нибудь попить.

— У них труп на променаде, — сообщила Анна Катрина.

Когда Веллер заговорил, изо рта у него посыпались пряничные крошки.

— Отличный рецепт, — прокашлял он. — Хочешь попробовать?

— Нет, спасибо, я худею.

— Очередная дурацкая диета?

— Нет, на этот раз она работает.

— Господи, Анна Катрина! Ты чудесно выглядишь! Если у тебя и проблемы, то не с лишним весом, а с восприятием! Наслаждайся жизнью. Ты прекрасна такая, какая есть!

— Значит, я буду не менее прекрасна, если стану весить на пять килограммов меньше!

— Хорошо, — сдался, причмокивая, Веллер. — Тогда я сам съем весь пряник.

В сущности, так даже лучше.

* * *

Руперт уже ждал их на месте преступления. Оно было огорожено красно-белой лентой. Там работали два криминалиста. Шла фиксация следов.

Анна Катрина выслушивала новые подробности от Руперта, который совершенно не казался усталым.

— На самом деле вы могли и не приезжать. Дело почти раскрыто. У нас есть труп и убийца.

Веллер уже собрался возвращаться обратно к машине, но Анна Катрина спросила:

— Он признался?

— Нет, — пошептал Руперт. — Еще нет. Но женщину задушили петлей. У нее глубокая отметина на шее.

Руперт показал, где именно, как будто Анна Катрина не имела ни малейшего представления, где у человека шея.

Руперт продолжил:

— У него похожие порезы на пальцах обеих рук. Видимо, он задушил ее рыболовной леской. Одежда испачкана кровью. Настоящий праздник для следователя.

— Свидетели есть? — спросила Анна Катрина.

— Нет.

Тогда она поинтересовалась, кто позвонил в полицию.

— Как думаешь, здесь где-нибудь уже можно раздобыть хороший кофе? — спросил Веллер.

— Сомневаюсь, — ответил Руперт.

На лице Веллера отразилось разочарование, и он решил довольствоваться малым.

— Ладно, не обязательно хороший, но хотя бы горячий и с кофеином. Как-то раз я пил здесь на вокзале хороший кофе. Не знаешь, когда они открываются?

Анна Катрина бросила на Веллера осуждающий взгляд и покачала головой.

— Ладно, ладно. Нет так нет, — проворчал он.

Анна Катрина повторила вопрос:

— Кто позвонил в полицию?

— Поступила жалоба на нарушение спокойствия, потому что кто-то громко кричал, — пояснил Руперт, стараясь выражаться деловым стилем.

— Женщина? — уточнила Анна Катрина.

— Нет, похоже, орал он сам.

— То есть, по сути, он сам привлек наше внимание? — заключила Анна Катрина.

— Да, — подтвердил Руперт.

— Ее изнасиловали? — спросила Анна Катрина.

— Не похоже. Она полностью одета. Думаю, тут бытовая ссора. Она хотела от него уйти, он этого не выдержал. Банальный пошлый вздор, такое случается каждый день.

— Значит, они были в отношениях?

— А иначе зачем ему ее убивать? Это не убийство с целью ограбления. У нее в кармане было чуть больше ста евро.

Веллер не вмешивался. Он смотрел на воду. Ему нравился этот утренний туман, который клубился, напоминая о кораблях-призраках. Здесь тоже можно открыть рыбную лавку, подумал он. И лучше всего с хорошей кофемашиной.

Анна Катрина осмотрела убитую и жестом подозвала Веллера.

— Мы же ее уже видели. Она была на чтении Уббо.

Веллер сразу с ней согласился.

— Точно. Она опоздала и, вообще-то, всем помешала. Уббо даже ненадолго прервался из-за нее.

Анна Катрина рассмотрела глубокие порезы на шее. Потом она захотела пообщаться с предполагаемым убийцей, но его уже посадили в маленькую, теплую камеру.

Веллер прошептал Анне Катрине, что все это вполне может подождать. По большому счету, здесь все понятно. Но она настояла на том, чтобы поговорить с подозреваемым.

Веллер простонал:

— Господи, в жизни есть вещи поважнее, чем этот больной ублюдок.

* * *

Эрик Хааг сидел за столом, сжавшись в комок. Похоже, ему удалось восстановить дыхание, но брови подрагивали.

Анна Катрина дважды обошла вокруг него. Она глубоко втягивала ноздрями воздух.

Руперт насмешливо называл это: она обнюхивает подозреваемого.

Она услышала запах пива, рыбьей крови и мочи. Он что, обмочился? Может, у него недержание и он носит какие-нибудь подгузники для взрослых?

Эрик Хааг никак не реагировал на ее вопросы. Анна Катрина поставила перед ним кружку с кофе, но мужчина к ней не притронулся.

— Молчание вам не поможет, — сказала она. — Мы можем пригласить адвоката, если вы хотите…

Он занервничал.

— Нет, не нужно адвоката. Не нужно. У меня нет страхования правовой защиты. Я не могу позволить себе адвоката.

— Вам полагается защитник по назначению суда.

— Я во всем признаюсь, я больше не буду, честно!

— Ну, тогда я спокойна. Вы признаете свою вину?

Он кивнул.

— Вообще, я нечасто так делал.

Анна Катрина сделала вывод, что он убил еще нескольких женщин.

Веллер стоял за стеклом. У него отвисла челюсть.

Веллер понимал, почему мужчина не притронулся к кофе. Вкус у него был просто ужасающий.

«И почему у нас нет таких хороших кофеварок, как у швейцарских коллег», — подумал он.

Анна Катрина положила на стол диктофон и сказала:

— А вот теперь я снова заволновалась.

— Все случилось только из-за того, что я провалил экзамен на удостоверение рыбака. Такая несправедливость! Я рыбачу с самого детства! Все мы начинали с браконьерства. А как иначе? У тех, кто вырос на Северном море, это в крови. Раньше мы выкапывали морских червей и приманивали на них камбалу. Тогда еще попадались такие камбалы!

Он изобразил руками форму сиденья для унитаза. Он важно посмотрел на Анну Катрину и ждал ее реакции. Возможно, надеялся произвести впечатление своими рыбацкими байками. Но Анна Катрина лишь спросила:

— Эске Таммене пришлось умереть, потому что вы провалили экзамен на удостоверение рыбака?

— Вздор! При чем тут она? К этому я отношения не имею. Я браконьер, но не убийца! Я нашел ту женщину и вытащил из воды. Думал, что смогу ее спасти, а потом вдруг зазвенел колокольчик на удочке, и мой нож упал в воду…

Он умолк.

Анна Катрина показала на его повязки.

— А это как получилось?

— У меня не было с собой экстрактора для крючка. Я пытался снять угря с лески и порезал пальцы.

— Рыболовной леской?

Он кивнул.

— Да, чем же еще?

— Вы знаете Эске Таммену?

— Нет. Откуда?

Анна Катрина молча вышла из комнаты для допросов, забрав с собой диктофон.

Веллер ухмыльнулся.

— Это действительно вполне могло подождать, правда?

— Леску нужно отправить в лабораторию, — сказала Анна Катрина. — Сомневаюсь, что на ней найдут кровь Эске Таммены, скорее только его собственную.

— Значит, ты веришь его показаниям?

Она кивнула:

— О да.

— А разве не может быть, — начал Веллер, — что он рыбачил, мимо шла добропорядочная женщина, между ними возникла ссора и в конце концов он ее убил? Возможно, он этого не планировал, но…

Анна Катрина пристально посмотрела на Веллера:

— Точно. А потом поднял на уши всю округу своими воплями и наконец побежал с угрем в ведре к полицейскому автомобилю…

— Некоторые преступники ведут себя как помешанные, — возразил Веллер. — А теперь, Анна, поедем домой. Я устал. Коллеги здесь в Лере справятся и без нас.

— Да, — согласилась Анна Катрина, — можем оставить им в усиление Руперта.

Веллер подозревал, что последнее было сказано не совсем серьезно. В коридоре Анна Катрина ускорила шаг, и он с трудом за ней поспевал.

— Так мы едем домой или нет?

— Мы отправимся в квартиру Эске Таммены. Думаю, не нужно тебе рассказывать, что с каждым часом шансы раскрыть убийство уменьшаются?

Веллер застонал.

— Нет, это я узнал еще до того, как пошел работать в полицию.

— Откуда?

— Так написано в любом хорошем детективном романе…

* * *

Руперт положил ноги на письменный стол, помешал черный чай и был крайне доволен собой и миром, ведь ему так быстро удалось раскрыть дело. Теперь он собирался насладиться спокойными утренними часами здесь, в Лере, и на сегодня — все. Работа закончена, можно возвращаться домой, в Аурих.

Он как раз собирался откусить кусок бутерброда со свининой, когда перед ним вдруг появился свидетель. На вид Петеру Гердесу было около шестидесяти, и Руперт считал, что мужчины в этом возрасте не должны носить подобных причесок. Несмотря на ухоженное впечатление, длинные волосы с бородой — это всегда длинные волосы с бородой.

— Вы же были вчера на мероприятии в культурном центре, — сказал Петер Гердес.

Руперт угрюмо убрал ноги с письменного стола и положил бутерброд на папку для бумаг.

— Вы меня не помните, комиссар? Я произносил небольшую приветственную речь.

Руперт поморщился. Он запомнил лишь нескольких горячих штучек и ту музыкальную группу. Писатели с приветственными речами его никогда не интересовали.

Вообще-то, он совершенно не собирался позволять Петеру Гердесу портить чудесное утро и уже злился на себя, что не уехал в Аурих раньше, но ходить вокруг да около было поздно: нужно принимать показания.

Петер Гердес сел, не дожидаясь приглашения, и начал спокойно рассказывать о том, что они пережили после детективного вечера с Уббо Гейде. При этом он постоянно поглядывал на чашку Руперта. Хоть Петер и не одобрял, когда остфризский чай заваривали пакетиком прямо в чашке, сейчас это было лучше, чем ничего.

Руперт прекрасно видел взгляды, однако предпочитал их холодно игнорировать. Здесь полицейский участок, а не кафе с домашней выпечкой и утренним буфетом.

Сначала Руперт ничего не записывал, а только слушал. Потом начал делать вид, что пишет, хотя на самом деле лишь рисовал на бумаге волны и мечтал об отпуске.

— Значит, вы стали свидетелями нападения на молодую женщину? Поспешили ей на помощь, и преступник убежал? — раздраженно переспросил Руперт.

— Да. Манфред Це Точка хотел непременно догнать негодяя, чтобы врезать по роже. Мы еле остановили.

— И что, господину Точке удалось его поймать? Тогда дайте мне его адрес.

— Его зовут не «Точка».

— Вы же сами сказали, Манфред Це Точка.

— Да, мы его так называем. На самом деле его зовут Манфред Ц. Шмидт.

— И он тоже пишет детективы, верно?

Гердес кивнул.

Руперт задавался вопросом, сколько всего в Остфризии авторов детективов. Здесь что, все поголовно пишут романы? Даже Уббо Гейде взялся за это дело.

Вдруг Руперт ударил ладонью по столу. Раздался громкий хлопок, высоко взлетели два листка бумаги. Бутерброд со свининой съехал с папки и упал на пол мясом вниз.

Почему, думал Руперт, ну почему, черт побери, я не могу просто посидеть здесь, спокойно съесть бутерброд и насладиться раскрытым делом? Почему именно сейчас мне мотает нервы этот тип?

Он заявил:

— Раз вы такие герои, всё видели и прогнали убийцу, то почему мы нашли Эске Таммену убитой на променаде?

Петер Гердес остался невозмутим. Собственный персонаж, грубоватый комиссар Штанке, показался ему куда дружелюбнее и компетентнее этого Руперта. Но Штанке, в конце концов, был всего лишь плодом воображения, а Руперт сидел перед ним в реальности.

— Предполагаю, — сказал Петер Гердес, — что она туда вернулась.

Руперт оттолкнулся от стола и проехал на офисном кресле назад, в сторону ксерокса.

— Все ясно, — усмехнулся он, — значит, она подождала, пока ваша писательская шайка разойдется, чтобы спокойно позволить себя убить.

Петеру Гердесу не нравился тон, но он сохранял разумное спокойствие.

— Нет, не думаю. Она собиралась пойти к другу или к мужу, точно не знаю. Он вроде как живет где-то неподалеку… Может, она с ним поругалась и снова вернулась на променад или просто захотела прогуляться, чтобы осмыслить произошедшее.

Руперт встал, поднял бутерброд, взвесил аргументы за и против того, чтобы убрать верхний слой и съесть остальное, но все-таки решил выбросить в мусорную корзину все целиком.

— Это всего лишь ваша писательская фантазия, а не наблюдения, — зло возразил он.

— Еще это называется «логика», — отозвался Петер Гердес. — Или «здравый смысл».

* * *

Когда Кирстин де Боек увидела сквозь дверной глазок Эске Таммены Веллера и Анну Катрину, то сразу поняла: случилось что-то плохое. Она отперла цепочку и засов и открыла дверь.

Она надеялась, что звонок не разбудил маленького Фоко.

— Что с Эши? — спросила она, уже стыдясь, что написала такое гневное письмо.

— Меня зовут Анна Катрина Клаазен, я главный комиссар отдела по расследованию убийств Остфризии. Это мой коллега, Франк Веллер. Могу я узнать ваше имя?

— Да, конечно. Вообще-то, я няня. И, собственно, подруга. Короче говоря… Присматриваю за маленьким Фоко. А что с Эши?

— Нам очень жаль, но вашу подругу убили.

Кирстин де Боек показалось, что дом рухнул. Мир взорвался, все разлетелось на кусочки. В животе что-то сжалось. Она перестала чувствовать ноги. А потом словно зависла на мгновение в воздухе, видя перед собой лишь потолок. И наконец, смогла увидеть сквозь потолок небо.

Она не знала, долго ли пролежала. Маленький Фоко был теперь рядом с ней и повторял:

— Кирстин? Кирстин?

Веллер на кухне пытался дозвониться до службы психологической поддержки.

— Что-то случилось с мамой? — спросил Фоко у Анны Катрины. Она посмотрела на ребенка, и ей очень захотелось прижать мальчика к груди. Но она не имела права ему отвечать.

Малыш сразу почувствовал: случилось что-то плохое, и набросился на Анну Катрину с кулаками, словно она была виновницей всех бед.

Она попыталась остановить ребенка, не делая больно. Тогда он просто расплакался у нее на руках.

Кирстин де Боек задышала ровнее, подняла голову и приподнялась на локтях.

— Вы знаете, где ваша подруга собиралась провести вечер? — спросила Анна Катрина. — Какие-нибудь имена? Адреса?

— Да, знаю. Она пошла к Вольфи.

— Вольфи?

— Доктору Вольфгангу Штайнхаузену.

— У них были отношения?

Кирстин де Боек кивнула, а Фоко принялся тянуть Анну Катрину за волосы и визжать.

* * *

Руперт не нуждался в доказательствах. Он и так прекрасно знал, что мужчины не созданы для домашней работы. Можно ли представить себе Хамфри Богарта с тряпкой? Джона Уэйна с пылесосом или Джеймса Бонда, вешающего занавески?

Но в жестоком мире, где мы живем всего один раз, злодейка-судьба не щадила Руперта: ему приходилось разгружать посудомоечную машину, что вовсе не шло на пользу спине.

В пояснице что-то хрустнуло, и Руперт утратил вертикальное положение.

Как назло, именно сейчас, когда он показал плохие результаты в дурацком тесте Баума. Он боялся, что коллеги начнут смеяться у него за спиной, потому что он недостаточно быстро выходит из машины или встает с кресла.

Из-за жуткой боли ему пришлось принять две таблетки ибупрофена, в результате чего заболел еще и желудок. Когда Руперт заглянул в наполовину разгруженную машину, она вдруг заработала — как ему показалось, нахально ухмыльнувшись. Он хотел ее закрыть, но никак не мог дотянуться. Наклониться достаточно низко просто не получалось. Чтобы показать проклятой машине, кто в доме хозяин, Руперт ее пнул. Посуда внутри зазвенела, словно смеясь.

Острая боль пронеслась по позвоночнику и побежала вниз, до самых подошв. Руперту показалось, что сейчас у него лопнут яйца. И что, в таком состоянии он должен принимать показания? И как назло, у этого писателя из Эзенса, у этого Точки.

Первым делом Руперт отправился в клинику Уббо-Эммиуса. Он попытался прорваться внутрь с помощью удостоверения и фразы: «Отдел по расследованию убийств Остфризии. Мне нужно поговорить с доктором». Возможно, ему бы даже удалось это сделать, если бы он не держался за спину с перекошенным от боли лицом. Но сотрудница на стойке регистрации спросила, кто его домашний врач и посещал ли он уже ортопеда.

Она поинтересовалась, как давно у него возникла боль, и Руперт, едва сдерживаясь, прорычал:

— С тех пор, как я начал разгружать посудомоечную машину!

Доктор Нимейер нашел для него время. Руперту пришлось лечь и поднять правую ногу. Легче было бы осушить одним глотком сапог пива.

Доктор спросил, что случилось, и поскольку именно в этот момент в комнату вошла необыкновенно привлекательная медсестра, Руперт солгал:

— Я преследовал опасного преступника. Он выпрыгнул из окна. Мне пришлось последовать за ним!

Девушка пристально на него посмотрела. Доктор Нимейер стукнул Руперта молоточком по нерву чуть ниже колена. Нога высоко отпружинила.

— С моим другом, — начала медсестра, наклоняясь за упавшей марлевой повязкой, — однажды случилось подобное, когда он разгружал посудомоечную машину. Понадобилось несколько недель, чтобы прийти в норму.

— Да, — простонал Руперт, — бывает…

Доктор Нимейер уверенно объявил:

— У вас смещение крестцово-подвздошного сустава.

Еще несколько секунд назад Руперт и не догадывался о его существовании в своем теле.

— КПС, — сократил доктор Нимейер и прописал лечебную гимнастику.

Руперт улыбнулся и покосился на медсестру.

— Мне же не восемьдесят!

Ему пришлось перевернуться на живот, что потребовало немалых усилий.

Доктор Нимейер спросил, прочитал ли уже Руперт книгу своего коллеги Уббо Гейде. Доктор признался, что любит детективы, и Руперту не хотелось сознаваться, что последнюю книгу он прочитал еще в школе, и то — не по своей воле.

Доктор Нимейер надавил на какую-то точку и спросил, не больно ли.

Руперт взвыл. Но когда настало время вставать, сразу почувствовал себя гораздо подвижнее. Конечно, степ танцевать было еще рановато, но ходить прямо уже удавалось более-менее сносно.

Руперту сразу захотелось заключить врача в объятия. Но тот еще раз настоятельно посоветовал лечебную гимнастику и спросил, не Руперт ли работает над делом трупа, найденного в гавани Лера.

— Да, — гордо отозвался Руперт, — оно уже, можно сказать, раскрыто, но… — он подмигнул медсестре, — большего я, к сожалению, вам рассказать не могу. Служебная тайна!

* * *

Дверь открыла уборщица-вьетнамка. Когда Анна Катрина и Веллер показали ей удостоверения, она заверила, что работает у господина доктора Штайнхаузена совсем недавно, и он обещал, что скоро официально ее зарегистрирует, с ИНН и всем прочим необходимым.

Анна Катрина и не подозревала, что в Лере вообще есть такие квартиры. Потрясающий вид на гавань. Открытый камин. Двести пятьдесят, а то и триста квадратных метров жилой площади.

Ее изумила огромная картина. От потолка и почти до пола, добрых три метра длиной. На ней было изображено дикое бушующее Северное море, а посреди него — рыболовный катер. Команде можно было только посочувствовать. Казалось, что они вот-вот сгинут в пучине.

Картина не понравилась Анне Катрине. Слишком драматично, а Северное море слишком враждебно. Она отвернулась.

В квартире была просторная сауна, посреди нее стоял кристалл для медитаций размером с футбольный мяч. В соседней комнате — тренажерный зал с современными снарядами. Беговая дорожка. Велосипед. Верхняя тяга. Комплект гантелей.

Кто бы ни занимался тут последним, он вызвал у Веллера уважение. Этот человек жал штангу весом восемьдесят килограмм.

Похоже, здесь потрудился дизайнер интерьеров, которому выдали немало денег. Дорогая мебель. Толстые ковры.

— Кто тут живет? — спросил Веллер.

Анна Катрина напомнила:

— Доктор Вольфганг Штайнхаузен.

— И как он заработал такие деньжищи?

— Понятия не имею. Но мы у него выясним, Франк. Не сомневайся.

Данг Тхан Бьян знала немного — лишь то, что доктора Штайнхаузена часто не бывало дома. Поэтому он оставил ей ключ от квартиры. Вернее, не настоящий ключ, а код безопасности, который постоянно менялся.

Нет, у нее нет номера мобильного телефона господина доктора Штайнхаузена.

Анна Катрина обратила внимание на кое-какие подробности. Квартира была дорого обставлена, но в ней не наблюдалось ни единого намека на владельца. Никаких фотографий. Никакого компьютера.

Они осмотрели нечто вроде рабочего кабинета с письменным столом и канцелярскими шкафами из вишневого дерева. Канцелярские шкафы были с замками, но не заперты. Внутри лежало несколько пустых папок.

На столе раньше явно стоял компьютер. Он оставил четкие отпечатки на подкладке из зеленой кожи. Место, где лежала мышка, выглядело потертым, но не слишком.

Была подставка для письменных принадлежностей и даже чернильница, но без авторучки.

Анна Катрина выдвинула ящик стола.

— Разве нам не нужен ордер на обыск? — спросил Веллер.

— Он использует поршневой наполнитель, — сказала Анна Катрина вместо ответа, — ты знаешь еще хоть кого-нибудь, кто пишет перьевой ручкой?

— Я почти не знаю людей, которые вообще пишут ручкой, — ответил Веллер и добавил: — Ну может, кроме Уббо.

Анна Катрина представляла доктора Штайнхаузена пожилым господином, в хорошем смысле старомодным, но при этом вполне умеющим пользоваться компьютером.

Кухня отвечала самым высоким стандартам. Индукционная плита. Духовка, в которую поместился бы двадцатикилограммовый индюк. Но — никакой микроволновки.

Веллер обнаружил встроенный хьюмидор, но там было только три пустых коробки из-под «Коибы» и четыре сигары «Монтекристо № 5».

Рядом были полки, на которых хранилось не меньше полусотни бутылок вина и около дюжины бутылок шампанского.

— У него в квартире целый винный погреб, — изумился Веллер. — Но думаю, курить он бросил. Хьюмидор почти пуст.

Анна Катрина спросила уборщицу, всегда ли так выглядит квартира. Та восприняла вопрос как критику. Только когда госпожа Данг наконец поняла, что Анна Катрина пытается узнать, всегда ли папки в шкафу были пусты, то пожала плечами. В этой комнате она никогда не работала.

Водяная кровать Веллеру понравилась, и черный шелк — тоже. Зеркало на потолке показалось ему примечательным, и Анна Катрина спросила:

— Заметил что-нибудь особенное?

Фраза: «Да, парень ведет активную сексуальную жизнь» — вертелась на языке, но сейчас был не самый подходящий момент для шуток, и поэтому он просто пожал плечами.

Анна Катрина сама ответила на свой вопрос:

— Спальня — очень интимное место, сравнимое с кабинетом. В спальне люди хранят очень личные вещи.

Он посчитал сравнение странным, но вместе с тем вполне подходящим, и посмотрел на нее. Она продолжила:

— Кто-то хранит фотографии любимых на рабочем столе, кто-то — возле кровати. Здесь их нет вообще.

— Может быть, — предположил Веллер, — у него нет детей.

— Но подруга-то есть.

Веллер не смог удержаться и потрогал черное белье.

— Ага, и сейчас она лежит в морге.

Анна Катрина выпрямилась, как свеча, и подняла взгляд к зеркалу на потолке.

— Я хочу знать об этом человеке все. Все, — повторила она.

* * *

Руперт сразу понял, что находится в доме художника. Множество картин на стенах привлекали внимание. В такой обстановке Руперт почувствовал себя еще более бездарным, чем когда-либо. Он не хотел прослыть невеждой и знал, что Анне Катрине очень нравится бохумский художник по дереву Хёрст-Дитер Гёльценлейхтер.

Поэтому Руперт спросил с видом знатока:

— О, это ксилографии Гёльценлейхтера?

Манфред Ц. Шмидт удивленно на него посмотрел.

— Это не ксилографии Гёльценлейхтера, это гравюры по металлу моей жены.

— Вот как. Самодельные?

Шмидт ухмыльнулся.

— Да, но не мои. Почти все сделала моя жена. Например, вот эту.

— Она рисует рваные ботинки?

— Каждый видит то, что хочет увидеть, господин комиссар. Чем могу служить?

Они направились на кухню. На столе лежали две книги. Новый роман Манфеда Ц. Шмидта и «Мои нераскрытые дела» Уббо Гейде.

Шмидт постучал по книге пальцем:

— Ваш шеф подписал ее для меня.

— Он больше не мой шеф, — возразил Руперт и задался вопросом, растут ли книги в цене, если на них есть автограф автора.

Манфред Ц. Шмидт подтвердил показания Петера Гердеса до мельчайших подробностей.

Тогда Руперт показал ему фотографию рыбака.

— Узнаете этого человека? Это он напал?

Шмидт покачал головой:

— Нет, не думаю. Кроме того, я не видел преступника в лицо. Хотя хотел бы…

— Ему как следует врезать?

— Именно! Но, к сожалению, он убежал слишком быстро, — добавил Манфред Ц. Шмидт.

— Если вы его нормально не рассмотрели, то почему исключаете этого мужчину? — уточнил Руперт. Он начинал раздражаться.

Шмидт взял в руку фотографию.

— Думаю, этому мужчине лет пятьдесят. Даже пятьдесят пять. Он производит, скажем так, громоздкое впечатление. Судя по движениям, преступник был гораздо моложе, максимум тридцать, и очень быстрый. Тренированный.

Руперт засомневался в его наблюдениях:

— Вы смогли это рассмотреть? В темноте? Ночью? На расстоянии?

— Нет, — пояснил Шмидт, — мы же гнались за ним, но он от нас убежал.

Поскольку Руперт по-прежнему выглядел не слишком убежденным, но массировал левой рукой спину и сидел с явным напряжением, Шмидт ухмыльнулся:

— А от вас часто убегают люди вашего возраста или старше?

Руперт ничего не ответил, только схватился за спину еще и правой рукой и выгнулся назад.

— Я имею в виду, — продолжил Шмидт, — когда вы в форме и у вас нет проблем с межпозвоночными дисками.

— Я в форме! — простонал Руперт.

— Ясно. Оно и видно.

Шмидт встал, подошел к шкафу и положил на стол тюбик обезболивающего геля.

— Это поможет, — пообещал он.

Руперт отказался.

— Значит, вы утверждаете, что преступник моложе вас, исходя из того факта, что он от вас убежал?

Шмидт похвалил сообразительность Руперта, но Руперт не уловил в интонациях иронии.

Руперт попытался встать, но не смог сдвинуться с места.

Шмидт ему помог.

— В таком состоянии вы не сможете вести машину. Может, мне отвезти вас обратно в участок?

«Ну уж нет, — подумал Руперт. — Автор детективов совершает с сотрудником уголовной полиции прогулку за рулем полицейского автомобиля. История, достойная репортажа Хольгера Блёма. Я не позволю этой шайке писак водить меня под уздцы. Проще уж сразу показать им мои результаты теста Баума».

Руперт вспомнил о предложенной ему гимнастике. Спина заболела еще сильнее.

— Не могли бы вы все-таки дать мне обезболивающий гель…

К сожалению, Руперт больше не мог самостоятельно дотянуться до нужных мест, и поэтому Шмидту пришлось уложить его грудью на стол, приспустить штаны, задрать рубашку и собственноручно намазать.

В это время с рынка вернулась жена Шмидта. Сначала она удивилась полицейской машине, припаркованной возле двери, но увиденное на кухне вообще лишило ее дара речи. Она только вопросительно посмотрела на мужа, и тот пояснил:

— Комиссар берет у меня показания по делу об убийстве в Лере.

— Ясно, — ответила она. — Я так и подумала.

И закрыла дверь.

* * *

Они приехали на автобусе из Занде к причалу в Харлезиль.

В гавани, в здании кассы, был туалет для инвалидов. Подобные детали, на которые прежде он не обращал никакого внимания, стали вдруг очень важны для Уббо Гейде.

Он десятки раз проходил через турникет в автобус. Теперь он радовался существованию входа для колясочников.

Уббо Гейде вез с собой пять детективов пера своих новых коллег, которые хотел прочитать на Вангероге. Остальное можно будет купить в книжном прямо на острове.

Пока они ждали автобуса в Харлезиле, его мобильный звонил два раза. Возможно, он бы ответил, если бы жена Карола не посылала таких укоризненных взглядов. Слова были ни к чему. Ее глаза говорили: «Ты больше не на службе! Это не твое дело. Дальше пусть халтурят другие».

Да, он сидел в инвалидной коляске. Да, он вышел на пенсию. Но где-то в глубине души Уббо по-прежнему чувствовал себя шефом остфризской уголовной полиции. Это убийство в первый же вечер, который он провел в качестве писателя, или, как с таким удовольствием говорила его жена, в качестве частного лица, очень его взбудоражило. Словно кто-то отправил ему послание. Женщина, которая посетила его выступление, была убита вскоре после этого, всего в паре сотен метров от культурного центра.

Несмотря на многочисленные сомнения, Уббо Гейде никогда не терял веры в Бога. И теперь терзался вопросом, не было ли это убийство знаком небес, что ему еще рано заканчивать карьеру. Что его задача на земле еще не выполнена.

Подобные вещи он мог обсудить с женой. Он это знал. Она не станет над ним смеяться. Они вместе смотрели на море. Моросящий дождь освежал побережье.

Карола стояла за ним, опираясь обеими руки на инвалидную коляску. Они не пытались укрыться от дождя, а подняли лица ему навстречу. Уббо поделился с Каролой своими мыслями. Она внимательно его выслушала и некоторое время молчала. Он знал эту ее черту. Она предпочитала сначала все взвесить, а потом уже отвечать. Наконец она заговорила, перекрикивая ветер:

— Ты правда веришь, что небеса используют убийцу, пытаясь что-то тебе сказать?

Он улыбнулся. С этой точки зрения мысль действительно казалась абсурдной.

— Почему такое происходит вообще? — спросил он в ответ. — Это какой-то план, или мы просто живем среди хаоса и мчимся к апокалипсису?

Приближался паром. Уббо знал, что на нем есть пандус. Он не раз видел инвалидов с помощниками, но теперь задался вопросом, как преодолеет на Вангероге четыре километра от причала до вокзала. Он часто стоял на смотровой площадке поезда, иногда с десятком других людей, несмотря на табличку о том, что там может находиться максимум четверо. Но как он будет передвигаться на своей коляске по вагону? Проходы такие узкие.

Самой поездкой он всегда наслаждался. Какой вид на пастбища и гнездящихся птиц!

— Я не пролезу на своем спорткаре в поезд узкоколейки.

Карола рассмеялась.

— Ты же не первый колясочник, который едет на Вангероге.

— Да, но как заходят остальные?

— Там есть два специальных вагона. В них достаточно места для детских и инвалидных колясок. Кроме того, с вокзала ходят электробусы, они доставляют прямо до жилья.

Уббо поразился подробности и точности ответа.

— Ты туда звонила, — догадался он.

— Разумеется, мой хороший. Я задалась теми же вопросами, что и ты, только на две недели раньше. И заказала нам автобус прямо по телефону.

Он посмотрел на жену таким взглядом, словно влюбился в нее заново.

* * *

Анна Катрина ненавидела служебные совещания у старшего полицейского советника Дикманн. А ее высокомерная манера кривить губы и делать вид, будто этим все сказано… По наблюдениям Анны Катрины, Ютта Дикманн судила о людях по их весу. Тех, кто не обладал идеальным в ее понимании индексом массы тела, она считала недисциплинированными, порочными и опустившимися до уровня скота — свиней, коров и гусей.

Она любила иметь дело с такими людьми. Считала, что ими легко управлять, и наслаждалась в их обществе своим превосходством.

Людей же с недостатком массы, худых, тренированных любителей бега, она воспринимала как угрозу для себя и своей карьеры. Их она старалась держать на расстоянии. Но здесь, в полицейском участке, таких людей не было, если не считать компьютерного фрика Чарли Тикеттера. Но он был не спортивным, а, наоборот, смертельно больным, и потерял из-за этого почти двадцать килограммов.

Госпожа Дикманн, как обычно, мерзла, и обогреватели работали на полную катушку. Она сидела почти вплотную к радиатору. Ногти на руках покрашены в темно-красный. Прическа безукоризненна. Она еще не знала, что людей с аккуратными прическами считают в Остфризии домоседами. Здесь предпочитают растрепанные ветром волосы.

Веллер, как подобает, стукнул бумагами по столу и начал:

— Убитая Эске Таммена. 29 лет, есть пятилетний сын. Имя отца неизвестно. Если не считать именем прозвища вроде «тупой идиот».

Веллер огляделся. Сильвия Хоппе и Руперт ему кивнули. Старший советник Дикманн по-прежнему сидела прямо, как палка. Из-за этого Веллер почувствовал необходимость разъяснить:

— Просто подруга сказала, что она постоянно так его называла.

Анна Катрина толкнула Веллера ногой под столом. Он вопросительно на нее посмотрел, и она сделала ему жест, призывающий подождать.

— В любом случае, Фоко — не сын ее нынешнего… Как мне его называть? Приятеля? Спутника жизни? Любовника?

Старший полицейский советник Дикманн холодно посмотрела на Веллера. От ее взгляда он едва не начал заикаться. Не выдержав, он опустил глаза, ища помощи в бумагах.

— Официально Эске Таммена еще студентка. По показаниям подруги, это скорее формальность, чтобы дешевле платить за страховку.

Анна Катрина вставила:

— При сегодняшних ценах на обучение, я бы сочла это неудачной шуткой…

Дальше Веллер просто зачитал свои записи:

— Во всяком случае, она находилась в близких отношениях с доктором Вольфгангом Штайнхаузеном. Он ее финансово обеспечивал и купил ей машину — «Фольксваген Гольф». Штайнхаузен — важный свидетель, но найти его пока не удалось. Он живет в роскошном пентхаусе над крышами Лера, с сауной, спортзалом и встроенным хьюмидором.

Руперт посмотрел на него с упреком.

— Это шкаф для сигар, в котором поддерживается необходимая влажность и…

Руперт махнул рукой, словно давным-давно знал ответ и теперь смог составить для себя полную картину личности доктора Штайнхаузена.

Дикманн ясно продемонстрировала свое недовольство по поводу разъяснительного отступления Веллера. Веллер откашлялся и продолжил:

— Квартира выглядит так, будто ее спешно покинули. Никаких личных вещей. Никаких фотографий или документов. Ничего.

— Но зачем убегать, если убили твою подружку? — спросил Руперт.

— Напрашивается вывод, что он и есть преступник, — заметила Сильвия Хоппе.

Анна Катрина возразила:

— По совпадающим показаниям писателей, после нападения она хотела вернуться к своему другу. Значит, вряд ли это он. Плюс у него были более подходящие возможности ее убить, чем посреди ночи рядом с собственной квартирой…

— Согласен, — подтвердил Руперт, — бытовые убийства обычно совершают в собственных стенах. Убить любовницу в спальне куда удобнее, чем нападать на нее ночью в гавани.

Ютта Дикманн постучала карандашом по столу и укоризненно посмотрела на Руперта. Тот принялся защищаться:

— Это не мое мнение, а сухая статистика!

— Не думаю, — вступила Анна Катрина, — что доктор Штайнхаузен — наш преступник, но стоит обратить на него внимание. Предполагаю, Вольфганг Штайнхаузен — не его настоящее имя. У него рыльце в пушку, и он убежал, потому что боится попасть к нам в лапы.

Госпожа Дикманн язвительно скривила губы. Снова постучала карандашом по столу. На этот раз она даже снизошла до комментария:

— Давайте не будем отвлекаться от сути. Мы ищем убийцу. Не прелюбодея, который свил в Лере гнездышко для своей маленькой интрижки и теперь боится, что все это станет достоянием общественности. Оставьте господина доктора Штайнхаузена в покое и сосредоточьтесь на расследовании. Делается жутко при мысли о том, что по Остфризии разгуливает убийца женщин, который вымещает ненависть к матери при помощи стальной лески!

Руперт, который мгновенно ломался и превращался в маленького мальчика, если женщины начинали разговаривать в таком тоне, решил набрать очков и напомнил:

— Еще мы задержали того рыбака…

Анна Катрина вспылила:

— При чем здесь вообще ненависть к матери?

Дикманн высоко подняла тонкие брови и прокашлялась:

— Мне казалось, когда мужчина применяет насилие к женщинам, причина всегда в этом?

Веллер знал, что лучше промолчать, но не смог сдержаться:

— Иногда причина в том, что он просто глупый, несдержанный ублюдок!

Анна Катрина наклонилась к Дикманн через стол:

— Я правильно вас поняла, нам не следует дальше копать в сторону доктора Вольфганга Штайнхаузена?

Ютта Дикманн прекрасно уловила вкрадчивый тон и ответила подчеркнуто деловито:

— Как вы верно заметили, госпожа Клаазен, убийцей он быть не может. А мы сейчас ищем убийцу, и никого кроме!

Анна Катрина выпрямилась и твердо поставила ноги на пол, одну рядом с другой. Она выдохнула:

— На Эске Таммену напали дважды, практически в одном и том же месте в гавани. В первый раз ее спасли писатели, во второй, к сожалению, она была одна. Никто не смог ей помочь! — Анна Катрина подняла палец: — Два нападения на одного и того же человека за ночь. Значит, она была неслучайной жертвой. На нее охотились. Мы должны узнать все о ее окружении, друзьях и семье. И вполне логично заняться господином Штайнхаузеном.

Старший полицейский советник Дикманн встала и посмотрела на своих сотрудников, как на сборище насекомых, заполонивших офис. Она повторила жест Анны Катрины, подняв палец.

— Дважды в одном и том же месте. Возможно, преступник поджидал там любую жертву, и ей хватило мозгов дважды угодить в западню.

Ютта Дикманн специально закрыла за собой дверь очень тихо. Так было лучше слышно цокот каблуков в коридоре.

После того как она покинула комнату, все выдохнули с облегчением.

— Женщины! — простонал Руперт.

Веллер взял слово:

— Подруга Эске Таммены говорила, что та была курильщицей. Возможно, у доктора Штайнхаузена было нельзя курить, и она вышла еще раз, чтобы…

Сильвия Хоппе задумалась.

— Нельзя курить в доме с хьюмидором?

— Там уже давно не курят. Там пахло орехами и овощами, — сказала Анна Катрина, вызвав раздражение у Руперта. Все это было неотъемлемой частью расследований Анны Катрины. Запахи. Ощущения. Цвета. Ему это казалось подозрительным.

— О том, чем там пахнет, расскажет фиксация следов.

— Да, если она будет, — парировала Анна Катрина.

Только теперь до Веллера дошло.

— Хочешь сказать, в этой квартире нам вообще было нельзя… — он сжал правую руку в кулак.

— Боюсь, — ответила Анна Катрина, — мы вообще не имели права заходить в комнаты.

— И что нам теперь делать? — спросила Сильвия Хоппе.

— Свою работу, — предложил Веллер.

— Я хочу узнать все об этом докторе Вольфганге Штайнхаузене, и я, черт побери, приглашу его на беседу…

Руперту нравилось, что Анна Катрина не позволяет себя запугать.

— Но для этого нам нужно сначала его найти.

Все согласно закивали.

Вдруг Руперт поднял руку с банкнотой в пятьдесят евро.

— Ставлю пятьдесят, что я найду его раньше, чем вы все узнаете, где он…

Анна Катрина ткнула в Руперта пальцем:

— Я не одобряю подобные пари.

— Я просто пошутил! — оправдался тот, но Веллер вызывающе сверкнул на него глазами.

— Поднимаю до сотни.

* * *

Он никогда не сдавал дом на улице Фледдервег в Норддайхе. У него в собственности было двенадцать квартир и домов для отпуска, и четыре из них — в Норддайхе. За ними присматривали профессионалы, и они не доставляли никаких хлопот. В нынешние нестабильные времена ему казалось правильным инвестировать деньги в недвижимость.

Ульрих Гроссманн, живущий за счет сдачи недвижимости — весьма правдоподобное, мещанское существование…

В это время года большинство домов и квартир пустовало. Он всегда мог посмотреть в интернете точный план сдачи. Гости приедут только на рождественские праздники.

Пусть не так роскошно, как в Лере, зато здесь никто не станет его искать.

Дождь стучал по двойным оконным стеклам. Он открыл окно и услышал море, шумящее за дамбой. Над крышей кричали чайки. Закрыв окно, он принялся смотреть видеозаписи из своей квартиры в Лере.

Он не смог сдержать невольной улыбки, когда наблюдал, как Анна Катрина Клаазен и этот Веллер обыскивали его квартиру в Лере. Веллер заглянул в каждую коробку из-под сигар в хьюмидоре и даже понюхал «Монтекристо».

Анна Катрина открыла канцелярский шкаф.

Ну что за дилетантство, подумал он. В лерском убежище стояло шестнадцать камер, реагирующих на движение. Они транслировали видео прямо в интернет, и его можно было посмотреть в любой точке мира. Да, настала новая эпоха — эра интернета! Он мог наблюдать даже за уборщицей Данг Тхан Бьян в туалете.

Он знал, что она ничего не ворует и не роется в бумагах. Как ни странно, она была по-своему религиозна. Настоящая католичка — рассказывала ему все, о чем он хотел знать, и, несомненно, выходила замуж девственницей.

Идеальная уборщица для него и его надобностей. Он очень сожалел о грядущей потере. Но без вариантов — от нее и от квартиры в Лере придется избавиться. Ничего не поделаешь.

Кожа на лице пересохла. Он пошел в ванную, на мгновение испугавшись, что забыл крем в пентхаусе в Лере. Но нет, тюбик лежал в несессере.

Он уже привык собирать чемодан за несколько минут и быстро покидать квартиру. Человек с образом жизни, как у него, должен уметь исчезать мгновенно. Он не может таскать с собой слишком много лишнего хлама. Везде можно купить все новое. А важные документы в любом случае следует хранить не в квартире, а в банковском сейфе.

Но этот крем — важная деталь. С его помощью полиция может определить, что имеет дело с кем-то, кто делал пластическую операцию на лице.

Он немного напоминал самому себе Майкла Джексона, и это ему не нравилось.

Он всегда очень гордился своей внешностью и старался держать себя в форме. Биологически ему было едва за сорок, хотя на самом деле он уже вошел в пенсионный возраст. Это ему нравилось.

Ему сделали ринопластику. Он казался себе чужим с новым, курносым лицом. Форма головы стала не такой выразительной, как раньше. Из-за чертового ботокса разбухло лицо.

Он посмотрел фильм «Рестлер» с Микки Рурком. После этого ему стало легче себя принять. Сравнив Микки Рурка в фильме «Сердце Ангела» и сегодня, он понял, насколько могут изменить человека хирурги, химия и усердные тренировки.

Тем не менее кожа на лице болела, а когда он широко раскрывал рот, то боялся, что губы треснут. Даже поцелуи больше не доставляли удовольствия.

Его губы стали бесчувственными к нежности, но по-прежнему ощущали боль. Какой прогресс медицины, с иронией подумал он.

Сегодня хирурги способны на многое, даже слишком многое. Но колено по-прежнему плохо сгибалось и болело при смене погоды. Даже три операции не смогли этого изменить. Он всегда будет ненавидеть за это Анну Катрину Клаазен. Эта дрянь прострелила ему правое колено, тогда, на Спикероге. Мысли об этом — словно воспоминание о другой жизни.

Теперь ему стало тяжело подниматься по лестнице, и скорее всего, не было никаких шансов убежать, если за ним погонятся молодые, спортивные полицейские. Те времена прошли.

Он ухмыльнулся. На самом деле такие времена никогда и не наступали. Он никогда не любил убегать и предпочитал решать проблемы иначе. Остановиться, подпустить преследователя поближе… Ему всегда нравились дуэли. Глядя в глаза врагу, он чувствовал себя живым. Иногда ему казалось, что это даже лучше, чем секс. Иногда. Когда он видел страх во взгляде противника и тому становилось ясно, что в живых останется только один…

Он провел пальцами по волосам. Его серебряные волосы превратили в русые с несколькими седыми прядями. Такой процесс называется «естественным восстановлением». Так он стал выглядеть еще моложе.

Интересно, узнает ли его теперь Анна Катрина Клаазен… Вероятность весьма мала. С одной стороны, он считается умершим, его сожгли и погребли в урне. Очень полезный ход, потому что люди всегда видят лишь то, что хотят видеть. С другой стороны, его тревожило, что теоретически все же есть человек, который может его узнать, и это та самая Анна Катрина Клаазен.

Ему посоветовали поменять и фигуру. Опустить плечи и обзавестись круглым животом. Насчет изменений лица еще можно было говорить, но только не боевое тело. Он хотел быть как Владимир Кличко, который становился с годами не старше, а только лучше.

Он засунул под рубашку подушку и представил, что у него вывалился живот. Да, он мог опустить плечи, изменить походку и стать похожим на певца из норддайхского хора моряков, а не на самого опасного человека в этой части страны.

На данный момент сейф в банке Аурих-Норден казался еще вполне надежным. Но все же ему нужна была совершенно новая личность. Снова.

Ему не хотелось покидать Остфризию. Здесь, собственно говоря, располагались его охотничьи угодья. Здесь он правил бал! Здесь ему были известны все пути и средства, он был знаком с ситуацией. Здесь жили люди, которые боялись и поддерживали его, но, к сожалению, еще здесь рыскала эта маленькая ищейка…

У него было лишь два варианта: либо он вышвырнет ее с работы, либо она должна умереть. Несомненно, второе решение оптимально. Может, стоит красиво взорвать ее машину, пока они с Веллером едут домой вдоль дамбы.

Какое-то время это дело будут расследовать, но потом все быстро канет в Лету.

Она должна уйти, и, по-хорошему, этот Веллер должен уйти вместе с ней. Только тогда Остфризия станет для него действительно безопасной.

Он поставил запись на паузу и приблизил изображение, чтобы лицо Анны Катрины заполнило весь экран и он смог рассмотреть его в натуральную величину. Он погладил ее по щеке. Жаль, подумал он, что мы не встретились при других обстоятельствах.

На мгновение он живо представил ее в качестве любовницы. Она казалась очень умной и честолюбивой. Качества, которыми обладали они оба, хотя ее ум был выдающимся на фоне глупых коллег и не шел ни в какое сравнение с его интеллектом.

Но сейчас у него возникли проблемы посерьезнее Анны Катрины и этого типа. Он вспугнул целую группировку. Началась решающая борьба, и на этот раз он поставит на карту все.

Анна Катрина Клаазен жила всего в нескольких сотнях метров отсюда, в северной части Нордена. Он чувствовал ее присутствие, словно мурашки на коже.

«Ты думаешь, что охотишься за мной, — думал он. — Но ты ошибаешься, моя дорогая. Охотник здесь я, а ты — дичь. Однажды ты уже слишком сильно испортила мне жизнь. На этот раз тебе не остаться в живых. Я еще должен вернуть должок за простреленное колено. Отныне я больше не доктор Вольфганг Штайнхаузен. Теперь меня зовут Ульрих Гроссманн. И когда все это закончится, я буду потягивать холодные коктейли на берегу Карибского моря, а ты, дорогая Анна Катрина, будешь погребена в остфризской земле. Меня будут звать Гонзалес, или Круз, или каким-нибудь другим испанским именем. И каждый раз, когда у меня заболит колено, я буду поднимать бокал за тебя, проклятая ты стерва!»

* * *

Веллер и Анна Катрина сидели напротив друг друга дома в Нордене, на улице Дистелькамп, 13. Веллер приготовил какао, добавив туда эспрессо. В такую погоду — именно то, что нужно.

Анна Катрина искала в интернете следы доктора Вольфганга Штайнхаузена.

Веллер в третий раз нетерпеливо посмотрел на часы. Сегодня в Нордене, на Остерштрасе, открывается легендарный киоск с глинтвейном Тео Хинрихса. Веллер хотел непременно присутствовать. И в этом году он отправится не на машине. В прошлый раз ему пришлось ехать домой в состоянии, которое Анна Катрина метко охарактеризовала: «весел и пьян, как сапожник».

Белый глинтвейн и яичный пунш Тео были даже слишком хороши. Белый глинтвейн он впервые попробовал именно у Тео. Веллер вспомнил тот вечер. Сильный ветер и дождь со снегом буквально впечатывали их в киоск. Его сосед, каменщик Петер Грендель, и литературный критик Ларс Шаффт о чем-то горячо спорили. Толпа напирающих сзади гостей буквально впечатала Веллера между ними.

— Добро пожаловать в наш круг, — сказал Петер Грендель и положил руку ему на плечо.

Ларс произнес слегка измененную цитату из Шиллера [2]:

— Прошу тебя, прости нас, друг, втроем разделим мы досуг.

Мгновения, свет, смех. У него явно были пробелы в воспоминаниях. Веллер просто не привык к таким дозам алкоголя, и две жареные колбаски из киоска напротив помогли лишь ненадолго.

Анна Катрина забеспокоилась.

— Что с тобой? — спросила она. — Тебе плохо?

— Нет, просто задумался. Сегодня должен открыться киоск с глинтвейном у Тео.

При всем желании, у Анны не хватало терпения на светские беседы.

— Значит, Тео открывает киоск с глинтвейном? — переспросила она, и это прозвучало как «мне бы твои проблемы…».

Но Веллер продолжил:

— Нужно поговорить с Петером Гренделем. В тот раз он рассказывал что-то о необычной перестройке здания в Лере. Нужно было сделать из трех квартир одну или что-то вроде того. Он говорил про жилье «над крышами Лера» и упоминал о каких-то сложностях. Они хотели сломать несущую стену, что ли… Говорю же, мы были очень пьяны… Вернее, мы с Ларсом. Петер просто более выносливый.

— Хочешь сказать, Петер Грендель строил эту квартиру для Вольфганга Штайнхаузена?

— Да, гм… Думаю… Как минимум, вероятность есть.

Анна Катрина сразу позвонила Петеру и спросила о строительстве в Норддайхе, где возводились новые квартиры для сдачи туристам. Он пребывал в хорошем настроении и сразу вспомнил тот вечер:

— На самом деле твой муж выпил у Тео не так уж много. Просто ему не хватает пятидесяти килограммов.

Раньше она об этом и не подозревала. Анна спросила Петера насчет квартиры в Лере.

— А, пентхаус. Да уж. Такое не забывают. Люди с большими деньгами, но, очевидно, совершенно ничего не смыслящие, захотели нечто особенное. И, собственно, это получили. Хотя я чуть не отказался от заказа.

— Почему?

Веллер показал жестом, что тоже хочет слышать ответы Петера. Анна Катрина включила громкую связь. Он уселся на край стола, попивая какао, и слушал Петера Гренделя.

— Ну, я сказал им: люди, платите хоть в два раза больше, законы физики отменить все равно не получится. Статика есть статика, а несущая стена есть несущая стена. В конце концов они все поняли и остались довольны. Все как они хотели… Пуленепробиваемое стекло. Встроенный в стену сейф в двести килограмм. Стены, способные перенести мировую войну… Я сказал им: слушайте, бункеры строят не на крышах многоэтажек, а внизу, на земле, или глубоко под землей. Но бункер с панорамным видом — это действительно редкость.

Анна Катрина посмотрела на Веллера. У него появились усики из какао.

— Сейф? Мы были в этой квартире. Я не нашла никакого сейфа.

Петер Грендель рассмеялся.

— Обычно люди закрывают его большой картиной. Какой-нибудь олеографией с пейзажем.

Анна Катрина подняла палец и посмотрела на Веллера, и он сглотнул:

— Проклятие! Та жуткая картина маслом! Она совершенно не вписывалась в обстановку.

Веллер поставил чашку на стол, встал и ушел в соседнюю комнату. Позвонил в Лер и сообщил коллегам про сейф. Ему совершенно не хотелось из-за этого куда-то ехать. Во-первых, он был уверен, что вся слава достанется жителям города, в котором находится сейф, а во-вторых, сегодня ему еще хотелось выпить белого глинтвейна у Тео. Минимум одну порцию.

— Кем был твой заказчик? — спросила Анна Катрина.

Петер Грендель тяжело вздохнул:

— С этим тоже пришлось непросто. Последнее слово всегда было за кем-то другим, и одна рука не знала, чего хочет сделать другая. Тяни-толкай. Квартира принадлежала какой-то фирме, они планировали периодически размещать там высокопоставленных сотрудников. Какое-то общество с обгаженными оборками.

Анна Катрина не поняла.

— ООО, — пояснил Петер Грендель, — Называлось Пауль Дикманн, или Дикопф, точно не помню… Могу посмотреть. В любом случае, платили они исправно.

Анна Катрина поблагодарила его и положила трубку.

«Почему мне знакомо название этой фирмы? — задумалась она». Попыталась найти информацию о ООО в интернете, но тщетно. Речь шла явно не о производителе шоколадных конфет, но имя Пауль Дикопф показалось ей знакомым.

Снова пришел Веллер и кивнул ей:

— Лер взяли на себя наши тамошние коллеги.

— Пауль Дикопф… Разве не так звали главу ведомства федеральной уголовной полиции?

Веллер пожал плечами.

Случайность ли это, задумалась Анна Катрина, или издевка над полицией какого-то преступника, считающего себя особенно хитрым?

Ее ярость на Дикманн была по-прежнему сильна и горяча. Они решила отправиться на Вангероге, поговорить с Уббо Гейде. В каком-то смысле он по-прежнему оставался ее шефом, и она хотела с ним посоветоваться. Анна никак не могла смириться, что на его место пришла Ютта Дикманн. Найти замену Уббо будет очень непросто, и госпожа Дикманн уж точно не сможет ею стать.

— Если я еще успею на самолет, то поеду к Уббо, на Вангероге.

Веллер сразу повесил трубку, чтобы помочь ей собраться.

Анна Катрина отправилась в душ. Раздевшись в ванной комнате, она встала на весы и обнаружила, что набрала два килограмма.

«Зачем я это сделала, — подумала она. — Зачем взвесилась именно в этот момент? Я что, хочу окончательно испортить себе настроение?»

Стоя под душем и взяв в руку бутылку с шампунем, она прочитала: «Для дополнительного объема и полноты».

«Возможно, — подумала Анна, — мне стоит мыться нашим средством для посуды, чтобы похудеть. На нем написано: «Удаляет самый сложный жир». К чему мне еще дополнительный объем и полнота?»

Она принялась мыть голову.

Веллер приоткрыл дверь в ванную комнату и закричал:

— Вообще-то, сейчас уже не летают, но один самолет еще на месте. Они сказали, только ради тебя!

Анна Катрина заторопилась.

— Мне поехать с тобой? — спросил Веллер. — Наверное, сегодня ты уже не вернешься, да?

— Мне нужно просто поговорить с Уббо, понимаешь?

Он прекрасно понимал, что она хочет поехать одна, и уже предвкушал глинтвейн из киоска Тео.

Анна получила сообщение от Петера Гренделя: «Хаотичная фирма называлась ООО Пауль Дикопф».

«Спасибо», — написала она в ответ.

* * *

Это был короткий, но сложный полет против ветра. Анне Катрине показалось, что ветер защищает остров от всех вторжений.

Казалось, что Вангероге только что родился прямо из моря и оно может в любой момент проглотить его обратно.

Ей было немного не по себе, когда она вышла из самолета.

Анна Катрина наслаждалась прогулкой от аэродрома к верхнему прибрежному променаду. Ветер пробирался ей под одежду и гладил кожу. Ей нравилась прохлада.

И дождь.

Светлый песчаный берег, словно нежная защищающая рука, лежал вокруг острова, который, казалось, спал.

У Уббо Гейде горел свет.

Дверь открыла Карола Гейде. В доме пахло свежезаваренным черным чаем и миндальным печеньем.

Уббо сидел у окна в мягком кресле с подголовником и смотрел на море. Не поворачиваясь, он сказал Анне Катрине:

— Посиди со мной, моя девочка.

Анна Катрина задалась вопросом, перепутал ли он ее со своей дочерью Инзой или теперь, выйдя на пенсию, наконец смог дать волю отцовским чувствам.

Кресло рядом с ним было свободно. Несомненно, на нем только что сидела Карола. Теперь она показала на него Анне Катрине, чтобы та заняла ее место.

Эти двое, подумала Анна Катрина, сидят здесь рядышком и просто смотрят на море, как другие семейные пары смотрят в плоские телеэкраны, когда показывают телешоу.

Лицо Уббо отражалось в оконном стекле, на которое падали капли дождя, оставляя за собой соленые следы.

Он похлопал правой рукой по спинке кресла. Анна Катрина села. И увидела блюдце, на котором лежал разрезанный марципановый тюлень.

— Хочешь? — предложил он.

Она уже думала отказаться, вспомнив про свои жировые валики, но устоять перед марципановым тюленем было очень сложно. К тому же, ей очень хотелось разделить с Уббо это маленькое удовольствие.

Она положила кусочек себе в рот одновременно с ним. Пока марципан таял у нее во рту, а Карола Гейде разливала горячий чай, окна дрожали от порывов ветра.

Леденцовый сахар с треском опустился в чашки.

— Когда я сижу здесь и смотрю на могущество природы, то понимаю, что большинство наших забот и проблем — надуманная чушь. Все иллюзии, которые терзают нас и кажутся очень важными, исчезают там, в волнах прилива, — он показал на море. — Оно уносит все прочь.

Анна Катрина не стала с ним спорить, хотя была почти в полном тупике от мучительных сомнений и вопросов.

Она посмотрела на море вместе с ним и просто процитировала ему свои записи:

— Друга убитой зовут доктор Вольфганг Штайнхаузен, и с ним явно что-то нечисто. Он исчез с горизонта, и, что гораздо хуже, создается впечатление, что его никогда и не было. Он словно призрак. Да, я будто имею дело с призраком. У него есть пентхаус. Женщина. Уборщица. Но такое впечатление, что его вообще не существует. Он даже не покупал эту квартиру и не оплачивал никаких счетов за аренду. Прекрасный пример для учебника по защите свидетелей. Но особого рода. Немыслимо, чтобы без организованной поддержки кто-то вроде него…

Она не смогла подобрать подходящего слова. Уббо положил руку ей на предплечье. Карола пододвинула поближе свой стул.

— Здесь пересекаются три морских пути, — сказал Уббо. — Практически всегда можно увидеть корабль. А чаще всего несколько одновременно. Например, посмотри туда и вон туда, — он показал на баржу. — Это лоцманский катер. «Везерпилот». Грузовое судно позади него — скорее всего, «MSC Матильда». Ходит под флагом Панамы. Вероятно, в Антверпен. Отсюда кажется крошечной, но на самом деле ее длина — почти триста метров.

Он показал на баржу. Анна Катрина задалась вопросом, откуда он так точно знает названия кораблей.

Карола улыбнулась и погладила мужа по лицу.

— Он знает о морских путях вдоль Вангероге практически все. Он должен всегда точно знать, что происходит вокруг, изучает карты и…

Анна Катрина согласилась:

— Да, в участке он тоже всегда точно знал, кто сейчас куда направляется и что будет делать. Ты настоящий маньяк контроля, да, Уббо?

Он показал на море:

— А там, вдалеке…

— Уббо, пожалуйста! — прервала его Анна Катрина и тут же спросила себя, имеет ли она право вот так врываться в его личную жизнь со своими проблемами. Но все равно продолжила: — Все купила и перестроила фирма «Пауль Дикопф». Но такое ощущение, что в действительности этой фирмы никогда не существовало. Когда распадается ООО, то оно ведь обязано продать всю свою недвижимость. Или я ошибаюсь? Это все всего лишь маскировка или нет?

Уббо Гейде покрутил головой.

— Пауль Дикопф? — переспросил он. Кажется, ей наконец удалось пробудить в нем интерес.

— Да, Пауль Дикопф, так звали главу ведомства уголовной полиции, — уточнила она, чтобы показать, что сделала домашнее задание.

— Не какого-нибудь главу, Анна. Пауль Дикопф был очень спорной фигурой. Бывшим членом нацистской партии, — Уббо Гейде успокоительно подмигнул. — Две трети ведущих специалистов ведомства уголовной полиции в послевоенное время были бывшими нацистами. Дикопф был даже шефом Интерпола. Особенно пикантная подробность, потому что его друг Франсуа Генуд помог скрыть многие военные преступления. Генуд до самого конца был сторонником Гитлера. Но Пауль Дикопф уже давно мертв.

— Но почему вдруг возникает ООО с его именем, и…

Анна Катрина замолчала, ожидая реакции Уббо.

— Это знак, Анна. Внутренний сигнал. Они заботятся о новых квартирах, новых личностях и, даю пари, организуют выезды за границу и помогают людям исчезнуть, — проговорил Уббо Гейде, не сводя взгляда с моря. — И у них лучшие связи в полиции. Об этом должно говорить это название всем, кто знает историю нашей страны и… историю нашей полиции.

Из-за облака таинственно, словно прячась, выглядывал месяц.

Анна Катрина очень разволновалась.

— Каким именно людям они помогают исчезнуть?

— Понятия не имею, Анна. Но такое у меня чувство — если только название не было случайностью.

Анна Катрина возразила:

— Военных преступников уже давно привлекли к суду, или они умерли. Этому доктору Вольфгангу Штайнхаузену едва шестьдесят. Если информация верна…

Уббо Гейде сделал глоток чая. Анна Катрина решила дать своему остыть.

— Анна, думаю, ты имеешь дело с каким-то осведомителем. — Он вопросительно на нее посмотрел: — Тебе уже дали отбой?

— О да, Уббо, дали. И весьма грубо.

Он улыбнулся.

— Вот видишь. Значит, для осведомителя сочинили легенду. Я этого всего не люблю. Мои начальники всегда считали, что осведомители нужны. Но я так не думаю. То есть все эти нацистские убийства в последние годы… Мы заполонили все осведомителями. И? Какая от этого польза? По сути, мы просто содержим этих преступников за счет собственных налогов. А когда прекратим, они просто исчезнут.

Анна Катрина молчала. Месяц скрылся за облаком, и где-то вдали, в открытом море, сверкала гроза. Молнии то и дело освещали мокрое от дождя стекло.

— Хочешь сказать, это как-то связано с политикой? — уточнила Анна Катрина.

На променаде залаяла собака, просясь в дом.

— Не обязательно именно с политикой, Анна. Возможно, этот Штайнхаузен — важный осведомитель, засланный в наркокартель, и через несколько недель он должен сдать преступников. Но теперь кто-то убил его подружку, и он вынужден сразу потихоньку смыться, потому что иначе операция провалится. Лучше оставь это дело. Или испортишь работу своим же людям.

Она возмутилась:

— Так вот что ты мне советуешь? Даже ты? Я должна сдаться?

— Да, это я тебе и советую. С осведомителями бывает непросто отличить добро от зла. Их нельзя назвать по-настоящему нашими людьми, и иногда это просто обманщики, аферисты и трусливые преступники. И этот Дикопф — наглядный тому пример. Когда кончилась война, он утверждал, что сбежал в Швейцарию. Примкнул к движению Сопротивления. Другие говорили, что его направили туда в качестве агента против немецких иммигрантов, а бегство — только легенда, придуманная для него нацистами, чтобы он мог беспрепятственно работать в Швейцарии. И это вечная проблема. С этими людьми непонятно, где правда, а где — манипуляции. Задача уголовной полиции проста — выяснять правду. Разоблачать ложь и обман.

Карола Гейде тоже очень разволновалась.

— После войны, — сказала она, — все вдруг стали участниками Сопротивления. Только что они еще объявляли смертные приговоры, выступая в качестве судей Третьего рейха, и вот резко стали убежденными демократами. Нет, я никогда в это не верила.

Уббо согласился с женой:

— Несколько десятилетий ведомство уголовной полиции оставалось слепым на правый глаз, и мы все прекрасно знали почему.

— Стало быть, речь все-таки о политике?

— Нет, но, вероятнее всего, о важном осведомителе.

Теперь Анна Катрина смотрела на Каролу Гейде, словно хотела спросить у нее совета, в котором ей отказал Уббо. Повисло напряженное молчание.

Анна Катрина не выдержала:

— И что ты хочешь делать?

Она разговаривала с ним, словно он по-прежнему на службе и несет полную ответственность, но он спокойно ответил:

— Я? Сидеть здесь и любоваться стихией. Говорят, Вангероге больше не относится к Остфризии. Но думаю, Северному морю все равно. Или ты когда-нибудь слышала, чтобы море заботили государственные реформы?

Анна Катрина не совсем понимала, что он хочет этим сказать. С одной стороны, она сердилась на старого шефа, но с другой, от души радовалась за него — что он наконец обрел покой, мог сидеть здесь до скончания века и ничего не делать, только пить чай и смотреть на море.

Он взял еще один кусок марципана.

— Сегодня ты уже не вернешься на материк, Анна, — сказал он. — Хочешь переночевать здесь? У нас есть место на диване.

— Да, но это не слишком вас затруднит?

Карола поспешила заверить ее:

— Нет-нет. Напротив. Я же знаю, какую радость доставляет мужу твое присутствие.

* * *

Пока Франк Веллер, Хольгер Блём и Петер Грендель чокались друг с другом возле киоска с глинтвейном и благодушно ворчали на ветер, они не подозревали, что могут проснуться в кошмаре, который потрясет их жизнь и изменит целую прибрежную область.

В это самое время в Норден направлялась велосипедистка в непромокаемой одежде, она везла с собой три посылки. Одну — в почтовый ящик журнала «Остфризия», Штельмахерштрассе, 14, лично в руки Хольгеру Блёму, еще одну — в департамент водоснабжения, природной и береговой охраны Нижней Саксонии, на Шпортплатц, 23. Она тщательно спрятала выбившуюся прядь светлых волос обратно под капюшон своей темной толстовки. Потом спокойно подъехала к зданию полицейского участка Нордена и положила прямо на лестницу третью посылку.

Отсюда ей было видно Остерштрассе, где было еще открыто несколько киосков рождественской ярмарки. Ветер принес аромат жареных сарделек и глинтвейна. Она решила, что может заслуженно отдохнуть и подкрепиться.

Ей понадобилось некоторое время, чтобы дождаться очереди — так много желающих толпилось возле киоска Тео. Все тянулись через чужие головы, заказывая яичный пунш.

Петер Грендель забрал напиток и протянул ей. За это она положила несколько монет в его широкую ладонь каменщика.

— Без сдачи! — весело воскликнула она. Петер передал деньги Тео, который даже не посмотрел, сколько там.

Ей нравились остфризцы, которые сбивались в непогоду вместе, словно табун лошадей, и закрывали друг друга от ветра. Ей нравились их сдержанные, спокойные манеры.

Хольгер Блём рассказывал, как брал интервью у одного остфризца, который эмигрировал с родителями в Индию тридцать лет назад. Там у них во владении было столько земли, что у него уходило пять часов, чтобы просто объехать ее на машине.

— У меня в свое время тоже была такая колымага, — посочувствовал Петер Грендель.

Под всеобщий хохот она заказала себе еще пунша и подумала: завтра вы все уже будете делать, что я прикажу. Или вы все умрете. Все!

Ей нравилось разглядывать их лица, представляя, что все они уже трупы.

* * *

Проснувшись, Анна Катрин услышала шум Северного моря и почувствовала аромат яичницы с крабами и черного чая.

Карола Гейде уже приготовила завтрак на троих и расставила стулья так, чтобы каждый мог свободно любоваться морем. Широкими, плавными движениями она разливала по стаканам воду из графина, словно в мире не было занятия важнее.

Уббо Гейде поднял стакан, приветствуя заспанную Анну Катрину:

— Жена говорит, утро всегда следует начинать с большого стакана воды.

И демонстративно выпил воду.

— Да, — рассмеялась Карола, — это словно принимать душ изнутри. — Она указала на накрытый стол: — Мы могли бы позавтракать в кафе «Пуддинг» или «Упстальсбум». Но я подумала, так тоже будет неплохо.

Она уже принесла свежие булочки из пекарни «Больте», и Анна Катрина набросилась на еду с волчьим аппетитом, прежде чем отправиться в душ.

«С этой парочкой, — думала она, — я чувствую себя удивительно свободно, как дома. У них всегда найдется для меня местечко, и здесь я могу сидеть за столом заспанная, в растянутой футболке. Как здорово!»

Она выпила еще один стакан воды. Ей понравилась идея о душе изнутри.

* * *

Хольгер Блём любил ездить по утрам на работу на велосипеде. Прекрасный способ проветрить голову и размять тело. Он ехал против ветра. Хорошая тренировка для мышц ног, подумал он.

Он открыл посылку не сразу и заметил, что на ней нет ни марки, ни почтового штампеля. Когда он взял ее, по руке у него пробежали мурашки, словно посылка была заряжена электричеством.

* * *

Сотрудница департамента водоснабжения, природной и береговой охраны Нижней Саксонии еще не утратила надежду, что кто-то сыграл с ними очень дурную шутку. И при этом боялась вдохнуть. Ей даже было страшно прикоснуться к себе кончиком собственного пальца.

Она оставила все лежать на рабочем столе, вышла из кабинета в уборную и помыла руки так тщательно, как не мыла еще никогда в жизни.

Потом она позвонила начальству.

* * *

Посылка лежала на рабочем столе, рядом с пакетиком арахисовых хлопьев. Хольгер Блём открыл её и вытащил сначала записку. Прочитал и тут же набрал номер 110.

Марион Вольтерс ответила:

— Полиция! Экстренный вызов!

— Меня зовут Хольгер Блём.

Тот самый Хольгер Блём? — переспросила Марион Вольтерс, преисполнившись уважения. Она выписывала журнал «Остфризия», и ей нравилась его внятная манера письма.

— Да, Хольгер Блём из журнала «Остфризия». У меня тут в редакции есть кое-что, — деловым тоном продолжил он, — что должно вас заинтересовать. Кто-то угрожает отравить питьевую воду во всей Остфризии и, если я не ошибаюсь, приложил к записке образец яда, которым он собирается нас всех убить.

— А вы открыли? — уточнила Марион Вольтерс.

— Ну да, иначе мне бы едва ли удалось прочитать письмо.

— Я имею в виду образец яда.

— Я же не сумасшедший. Я не притронулся к бутылочке.

— Хорошо. Больше ни к чему не прикасайтесь. Вы можете стереть следы…

— Не проблема. Я и так не собирался.

Марион Вольтерс откашлялась. Все были страшно заняты. Кроме того, убийство в Лере задействовало все их силы.

— Господин Блём, не могли бы вы запаковать все это в пластиковый пакет и привезти к нам?

— Надеюсь, вы не серьезно?! Я должен везти вам биологическое оружие через весь Норден? И как? На велосипеде? На такси? Мне казалось, здесь сразу появится кто-то из ваших людей и все безопасно ликвидирует. У вас же определенно есть опыт в подобных вещах.

— Гм, да… Конечно. Прекрасно вас понимаю. Но возможно, мы столкнулись всего лишь со студенческой выходкой. Проделкой выпускников. Мы же не хотим стрелять из пушки по воробьям.

Блём раздумывал, не проще ли будет просто позвонить ее шефу.

— Проделка выпускников? В конце ноября? В любом случае юмора я не понял, — продолжал упорствовать он, и Марион Вольтерс решила:

— Хорошо. Сейчас к вам кто-нибудь приедет.

Блём вышел из кабинета и запер за собой дверь. Потом он проинформировал обо всем коллег.

* * *

Старший полицейский советник Дикманн побелела как мел, когда Руперт положил ей на стол посылку со словами:

— Коллеги из Нордена нашли это сегодня утром перед участком. Точнее, вообще-то еще вчера вечером, но тогда никто не обратил на это особого внимания. Либо кто-то хочет нас разыграть, либо…

Дикманн очень осторожно отодвинула кресло назад, высоко подняла руки, словно хотела сдаться в плен, и часто задышала.

— Уберите это, — выдохнула она. Ее голос утратил сварливую командность. Теперь он скорее напоминал напуганного дошкольника. — Это… Это не шутки, — прошептала она, словно все могло взорваться, если говорить слишком громко.

Руперт уже давно задавался вопросом, обладают ли женщины шестым чувством и замечают недоступные мужчинам детали или они всего лишь истерички и видят за каждым углом притаившуюся опасность, хотя на самом деле там ничего нет. Но потом догадался: Дикманн просто знает больше его, и ему стало не по себе оттого, что он посчитал ее дурой.

— Значит, вы знаете, что там внутри, — заключил он, страдая от пульсирующей боли в крестцово-подвздошном суставе.

Дикманн не ответила. Она просто вышла с ним вместе из комнаты и, судя по ее виду, предпочла бы очистить здание и отдать приказ пустить все на воздух.

* * *

Анне Катрине не хотелось уезжать с Вангероге. Выглядывая из самолета, он почувствовала, что остров волшебным образом сохранил свою невинность. Она знала, что теперь будет приезжать сюда чаще, чтобы встретиться с Уббо. Ей не хотелось отказываться ни от его дружбы, ни от его опыта.

Он хотел еще пригласить ее на рыбный суп в «Компас», но тут пришло недвусмысленное сообщение от Веллера: «Нужна твоя помощь, мой ангел!»

Она дважды пыталась дозвониться ему с аэродрома, но он не снял трубку, а в центральном отделе ей заявили, что по какой-то причине не дают справок по телефону.

— Но, Марион, — рассмеялась она, — ты же узнаешь мой голос!

Но сотрудница, которую Руперт так любил называть «задницей», и которая была настолько болтливой, что окружающие давно прозвали ее «остфризским радио», была непреклонна:

— Нет, Анна Катрина, развязать мне язык не удастся. Лучше приезжай поскорее.

* * *

Потом появились вертолеты. Один приземлился на парковке на Штельмахерштрассе, прямо перед редакцией журнала «Остфризия». Из него вышли люди в футуристической спецодежде, словно здесь собирались снимать голливудский фильм о конце света.

Хольгер Блём стоял у входа. Он не удержался. Невозможно было не сфотографировать, как они врываются в редакцию и забирают посылку из его кабинета.

Какое зрелище, подумал он и задался вопросом, не разместить ли в следующем номере поменьше материалов про рождественские ярмарки и побольше — об этих событиях, что бы здесь ни происходило. Ему казалось, это поможет поднять много вопросов и многое изменить. Правда, не в лучшую сторону.

Вдруг к нему подошел человек и по-военному представился офицером органов безопасности. В отличие от своих людей, он не носил спецодежды: на нем был серый костюм с красным галстуком. Он не стал заходить в здание, а остался стоять снаружи, у вертолета. Он попросил Хольгера Блёма:

— Позвольте ваш фотоаппарат?

— Нет, — ответил Блём, — не позволю.

— Фотографии придется удалить, — жестко сказал офицер.

Он протянул руку и хотел схватить фотоаппарат. Блём спрятал его себе за спину и сделал шаг назад.

— Меня зовут Хольгер Блём. Я главный редактор журнала «Остфризия». Могу я узнать, кто вы?

— Я возглавляю эту операцию как офицер органов безопасности, и вы сейчас отправитесь в карантин.

Хольгер Блём издал короткий, изумленный смешок.

— Получается, я отправлюсь в карантин, потому что отказался отдавать вам фотоаппарат? Но если я сделаю, как вы сказали, то все в порядке, я считаюсь здоровым и исцеленным и вы меня отпускаете?

Офицер ничего не ответил, только поджал губы. Потом раздраженно втянул щеки. Он делал так всегда, когда попадал под сильное давление, и Хольгер Блём понял, что он теряет самообладание и вот-вот взорвется. Но Блём не был готов так легко отдать фотоаппарат.

— Это, — сказал сквозь сжатые зубы офицер, — очень серьезная ситуация.

Его челюсть скрипела, как ржавые клещи. Он еще раз попытался разрешить ситуацию по-хорошему. Протянул открытую ладонь, словно прося милостыню.

— Фотоаппарат! — потребовал он, не размыкая губ.

— А вы не боитесь, что он заражен? Я ведь его трогал. А мы оба совершенно не хотим, чтобы с вами что-нибудь случилось… — сказал Хольгер Блём, и в его голосе не слышалось ни капли иронии.

Офицер службы безопасности отвернулся и заскрипел от злости зубами. У него были проблемы в общении со штатскими, и он об этом знал. Жена ушла от него, потому что он якобы был бесчувственным и черствым, и сын-подросток считал его «больным психом, которому нужно срочно лечиться». Женщины, пубертатные подростки и гражданские — со всеми ему приходилось непросто. Но особенно нервировали журналисты. С ними нужно иметь в виду, что каждое сказанное им слово будет потом процитировано и сделано смехотворным.

Он подозвал к себе двоих сотрудников. Они медленно, как в замедленной съемке, подошли в своих скафандрах к Блёму. И жестами попросили его залезть в некое подобие надувного презерватива на все тело.

Он сделал это отчасти из журналистского любопытства, отчасти из опасений, что опасность действительно существует. В любом случае он находился там, где, по его мнению, и следовало быть журналисту: в центре событий.

Фотоаппарат он так и не отдал, и мобильный тоже был по-прежнему у него. Он чувствовал себя вооруженным. Но злился на себя, что оставил пакетик с арахисовыми хлопьями на рабочем столе. Он сам страшно удивился, что именно сейчас, в этой ситуации, ему так захотелось арахисовых хлопьев.

* * *

Еще до Анны Катрины в полицейский участок приехали два человека из Ганновера. Сначала они поговорили со старшим полицейским советником Дикманн, а потом созвали всех в большую комнату для совещаний.

Анна Катрина штурмом взяла лестницу и, тяжело дыша, села на место. Между носом и верхней губой у нее выступили капельки пота.

Доктор Кайзер представился статс-секретарем министерства внутренних дел, а Отто Нюссен обозначил себя как близкого доверенного министра экологии.

У Кайзера был свежеподстриженный ежик волос, а над ушами было выбрито два сантиметра.

У Нюссена, напротив, была прическа позолоченного ангела, свалившегося спьяну с облака.

Анна Катрина ухмыльнулась. Оба были политическими чиновниками, но было сложно представить, что они принадлежат к одной и той же партии. Возможно, такой состав кабинета — результат коалиционного правительства. Одни получили министерство внутренних дел, а другие — министерство экологии.

На Кайзере был темный костюм, со складками на брюках, которые он явно выглаживал не собственноручно. Шелковый галстук ему подарила теща, и не нужно было уметь разбираться в людях, чтобы понять, что эта женщина его терпеть не может.

На Нюссене был синий блейзер и джинсы. Рубашку и галстук он, похоже, купил вместе, одним комплектом. Он ненавидел галстуки и, вероятно, не умел их завязывать. Рубашка была мала ему на размер в воротничке.

Ютта Дикманн кивала, пока они говорили, словно лично подтверждала каждое предложение.

Доктор Кайзер начал:

— Должен предупредить, что ни одно сказанное здесь сегодня слово не должно покинуть этой комнаты. Мы должны избежать паники и огромного вреда для экономики всей Остфризии и прибрежной области. Кто-то шантажирует нас, угрожая отравить питьевую воду. В опасности десять миллионов человек.

— Если вы хотели сохранить это в тайне, — усмехнулся Веллер, — то вашим людям не стоило вылезать из вертолетов в скафандрах…

Доктор Кайзер спокойно воспринял замечание Веллера. Старший советник Дикманн, напротив, бросила на него осуждающий взгляд, словно он сказал нечто непристойное.

— Официально мы представим это как учения, — пояснил Кайзер.

— Наша питьевая вода, — заговорил Нюссен, — самый важный и наиболее контролируемый продукт питания в мире. Вы можете не задумываясь пить из каждого крана. Уже ходили слухи, что «Аль-Каида» может совершить террористический удар по питьевому водоснабжению, но им это так и не удалось. Во-первых, негосударственной организации будет сложно достать такое количество отравляющих веществ, и во-вторых, у нас есть хитроумная система фильтрации, которая держится в секрете, чтобы предотвращать как раз такие случаи.

Анна Катрина сразу ему возразила:

— Швейцарцы обнародовали секреты своей системы безопасности: в кантоне Цюрих они полностью полагаются на водяных блох. Если они умирают, значит, что-то не так. В Берне же работают с форелью. Это тоже весьма чувствительные животные. Но, честно говоря, это меня не успокаивает…

Анна Катрина каждый раз поражала Веллера до глубины души. Он задавался вопросом, откуда она знает такие вещи. Или она просто все выдумывает?

Доктор Кайзер откашлялся и выразительно посмотрел на Дикманн, словно хотел подать ей сигнал, что пора позаботиться о покое и порядке.

— В любом случае, мы готовы ко всему, — уверял он. — У нас уже давно собрана команда… — казалось, он задумался, стоит ли настолько глубоко посвящать полицейских Остфризии, но потом все же решился, — из ста пятидесяти четырех высококвалифицированных, прошедших обучение в США специалистов, которые возьмутся за это дело. Введена строжайшая секретность. Все должны хранить абсолютное молчание. Ничего не рассказывать ни супругам, ни друзьям, необходимо сохранить это в тайне. Подобные вещи должны оставаться абсолютно непрозрачными. Кто нарушит правило, будет иметь дело с суровыми последствиями. Надеюсь, я выразился достаточно ясно?

Госпожа Дикманн закивала.

— О да. Я могу со всем только согласиться, и моя инстанция окажет вам любую необходимую поддержку.

Рике Герсема, пресс-секретарь, прошептала:

— Ее инстанция! Только послушайте!

Анна Катрина снова взяла слово. Дикманн выразила явное недовольство, но Анна Катрина ее проигнорировала:

— Возможно, преступник или преступница хотели нарушить вашу информационную политику, и поэтому отправили больше писем с угрозами и образцами яда, чем вы знаете?

Нюссен и так сказал больше, чем собирался, но он по-прежнему пребывал в таком шоке, что только сейчас начал осознавать информацию, полученную по пути из Ганновера в Аурих.

— Образцы уже исследовали. Эти люди нас не обманули. Напротив. В каждой посылке было свое высокотоксичное вещество. Рицин, антракс и…

Доктора Кайзера все это не устраивало. Он прервал Нюссена:

— Были распознаны отравляющие вещества различных групп. Бактерии — микроорганизмы, которые размножаются делением и могут вызывать у людей серьезные заболевания. Они относятся к самым известным биологическим ядам. Например, антракс вызывает сибирскую язву. Бактерии способны прекрасно выживать и вне носителя. Вирусы же, напротив, внутриклеточные паразиты, без собственного обмена веществ.

— Мы что, на уроке биологии? — поинтересовался Руперт.

Ютта Дикманн теребила рукав своего кашемирового свитера, словно там ползал маленький зверек, которого она пыталась поймать. Она растерла что-то между пальцами и выбросила прочь. Ее беспокоило, что ситуация выходит из-под контроля. Она заговорила:

— Преступники потребовали десять миллионов. Они будут арестованы при передаче денег, но это не наша забота. Для этого есть… — Она сделала вдох.

— Сто пятьдесят четыре специалиста?! — предположил Руперт.

— Именно, специалисты, — согласилась она, словно была благодарна за эту реплику, и снова расправила рукав свитера.

* * *

Веллеру на айфон пришло короткое сообщение из Лера. Их коллеги нашли не только сейф за картиной, но и несколько работающих веб-камер.

«Значит, он наблюдал за нами, — мрачно подумал Веллер. — Кем бы ни был этот доктор Вольфганг Штайнхаузен, все это время он был к нам ближе, чем мы к нему».

Веллер передал новость Анне Катрине.

* * *

Он отправился прогуляться по гребню дамбы и съел в «Дикстер Кёкен» порцию жареной сельди с картошкой. Позволил себе угоститься. Он мог по несколько дней жить на воде и кофе, а потом вдруг проглотить полкило шоколада или съесть три главных блюда подряд. Разумеется, при этом он переходил из заведения в заведение, чтобы не обращать на себя внимания. Если человек закажет после венского шницеля с соленым картофелем рыбную тарелку, официант его не сразу забудет, а он не хотел оставаться в чьей-либо памяти.

Но если заказывать ужин в разных ресторанах, то о тебе останутся лишь весьма противоречивые показания.

«Да, он ел жареную сельдь в «Дикстер Кёкен» и заказал к ней безалкогольного пива».

«Нет, он ел стейк средней прожарки в «Реджина Марис» и заказал к нему красного вина».

«Быть не может! Он ужинал в «Гиттис Гриль», заказал большую колбасу карри с картофелем и майонезом и большое пиво».

Он улыбнулся, подумав, как легко можно запутать людей и манипулировать ими.

Чтобы полиция смогла провести розыск и закрыть дело, проще всего было подсунуть ей преступника. И лучше всего, чтобы это выглядело как самоубийство.

Он представил, как засунет Майку в рот ствол и нажмет курок. Нет, только не свою «Беретту». Она ему еще пригодится. Он чувствовал на себе оружие, и это его успокаивало.

Полиции был нужен преступник. Хорошо, они его получат. К тому же у них, скорее всего, давно уже другие заботы. Действие началось, и он должен быть совсем рядом.

Он наслаждался паникой и беспомощностью властей.

* * *

Несколько часов спустя Хольгер Блём освободился от своей защитной пленки в одном из специально оборудованных для таких случаев грузовиков. Он почувствовал едва преодолимое желание немедленно принять душ.

Молодой врач, который казался компетентным и внушал доверие одной лишь своей манерой держаться, сказал ему:

— Вы не прикасались к этой штуке, иначе вам уже было бы очень плохо…

— Думаю, мне бы уже полегчало…

Врач понимающе улыбнулся.

— В пузырьке, который вы, к счастью, не открыли, был порошок рицина. Это крайне ядовитый белок. Ноль запятая двадцати миллиграмм достаточно, чтобы убить взрослого человека. Он попадает под Конвенцию о биологическом оружии и одновременно под Конвенцию о химическом оружии Объединенных Наций. В апреле письма с рицином получили Барак Обама и мэр Нью-Йорка Блумберг. Так что у вас неплохая компания.

— Да, спасибо. Значит, я могу рассматривать это как своего рода повышение?

Врач понимающе улыбнулся.

— Мы должны провести несколько тестов, и я предпочел бы оставить вас здесь на ночь, но если хотите, можете идти. — Врач принялся вращать плечами. Потом выпятил грудь вперед и, сидя на стуле, начал делать движения, будто едет на лошади. — У вас нет никаких симптомов. У вас давно должно было начаться сильное воспаление слизистых, жжение во рту и в горле.

Хольгер Блём тяжело сглотнул и схватился за горло.

Врач продолжил, чтобы успокоить его:

— А еще высокая температура и рвота с кровью. Обычно смерть наступает из-за остановки кровообращения. Противоядия, к сожалению, не существует.

— Ну класс, тогда все в порядке.

У Блёма зазвонил мобильный. Он вопросительно посмотрел на врача. Тот кивнул, и Блём ответил своей жене, Анджеле. Он уверял, что с ним все хорошо и ей не о чем беспокоиться.

— Но ты говоришь так, будто заболел гриппом. У тебя хриплый голос, и…

— Нет, у меня не хриплый голос, — возразил Блём. — Просто здесь очень сухой воздух, Анджела.

Она поинтересовалась, не хочет ли он пойти с ней сегодня вечером поесть в «Смутье» ягненка.

— Да, — ответил он, — прекрасная мысль, только я еще точно не знаю, когда здесь освобожусь.

Врач вращал головой вперед и назад. Он постоянно делал какие-то упражнения, пока сидел, какую-то лечебную гимнастику для тех, кто в стрессе.

* * *

Доктор Кайзер все еще пытался говорить общепонятным языком, но это явно давалось ему с трудом:

— Этот журналист Блём и сотрудница департамента водоснабжения, природной и береговой охраны Нижней Саксонии еще находятся в карантине. Но оба в добром здравии, — подчеркнул Кайзер.

Руперт резко переменился после этого высказывания.

— Если Блём и эта особа из водоснабжения направлены в карантин, почему никто не наблюдает за мной? Или… — он указал на госпожу Дикманн, и та резко побледнела.

— В пузырьке из вашей посылки был возбудитель холеры. Это высокоподвижные бактерии. Эта болезнь давно нами побеждена. Теперь она возникает лишь в бедных странах, где недостаточно хорошо разделены системы питьевого водоснабжения и сточных вод. Здесь достаточно элементарных защитных мер: кипячение, мытье рук и…

Руперт закашлялся.

— Мне дурно.

— Почему, — спросила Анна Катрина, — преступник прислал нам разные яды? Рицин в редакцию, антракс в водоснабжение и возбудителя холеры в полицейский участок?

Доктор Кайзер сделал глоток воды, словно хотел этим показать, что они полностью контролируют ситуацию. Правда, пил он из пластиковой бутылки.

— Хочет продемонстрировать нам свои большие способности, — предположил Веллер, вызвав всеобщее согласие. Он обратил внимание, что никто не притронулся к кексам, стоящим на столе. Даже к кексу с шоколадной глазурью, а их обычно съедали первыми.

— Последняя большая вспышка холеры произошла в 2010 году на Гаити. Тогда заболело более полумиллиона человек. Из них умерло более семи тысяч. Но существует очень эффективное противоядие и профилактические меры. Последняя эпидемия в нашей стране случилась в 1892 году, в Гамбурге, погибло более 8600 человек. Тогда Роберт Кох…

Веллер наклонился к Анне Катрине:

— Думаю, они неплохо в этом разбираются…

Она с ним согласилась:

— Да, на такие встречи не приходят без подготовки. Они уже давно занимаются этими проблемами, — а потом громко задала вопрос: — Почему именно Остфризия? Разве преступнику или преступнице не было удобнее выбрать какой-нибудь большой город?

Нюссен прошелся изящными пальцами пианиста по своей ангельской шевелюре и сказал:

— Департамент водоснабжения здесь, в Нордене, отвечает за весь регион. — Он начал перечислять: — Аурих, Ольденбург, Ганновер, Хильдесхайм, Брауншвейг, Гёттинген, Меппен, Штаде, Браке, Люнебург… — Он прервал перечисление жестом, показав, что может перечислять еще долго. — Возможно, преступник считает, что в равнинных областях вроде Нижней Саксонии особенно сложно проконтролировать, чтобы ничего не попало в систему питьевой воды, но мы готовы к подобным угрозам.

Он посмотрел на Ютту Дикманн, которая продолжала теребить свой свитер, и она ему кивнула. Это трое явно собрались уходить. В комнате возникло негодование.

— А теперь мы все примемся за работу, за которую получаем деньги, — объявила Дикманн. — Кроме того, мы все будем хранить молчание и окажем коллегам любую поддержку, которая им понадобится.

Анна Катрина хотела что-то сказать, но ее никто не слушал.

Ютта Дикманн, доктор Кайзер и Нюссен попрощались, бесцеремонно помахав всем руками, хотя Анна Катрина громко крикнула им вслед:

— Подождите! У нас есть еще несколько вопросов, и я очень хочу получить на них ответы!

Рике Герсема похлопала Анну Катрину по плечу:

— Не только у тебя, Анна, не только у тебя.

— А до меня, очевидно, вообще никому дела нет? — пожаловался Руперт.

— Кстати, выглядишь ты неважно, — проворчала Рике Герсема.

Тогда Анна Катрина громко, на всю комнату задала вопрос:

— Если кто-то хочет шантажировать туристический район… Каким надо быть дураком, чтобы делать это в ноябре, когда здесь почти никого нет?

Вопрос повис в воздухе, словно клочья тумана. Веллер разогнал воздух рукой.

* * *

Словно олицетворенная нечистая совесть, в коридоре стояла Мария Реннефарт-Нойманн, приветливая молодая девушка, которая проводила с Рупертом тест Баума. По мнению Руперта, она была невыносимо, чуть ли не демонстративно здоровой, спортивной и в хорошем настроении.

— Вы забыли про нашу встречу? — спросила она, многозначительно улыбаясь.

— Какую встречу? Не знаю я ни о какой встрече.

— Вы же попросили меня помочь вам улучшить ваши сомнительные личные достижения, чтобы постепенно достичь уровня ваших коллег.

— Я вас ни о чем не просил, — прошипел Руперт. — Мне нужно в туалет. Не могли бы вы пропустить меня?

Она вытащила из внутреннего кармана куртки сложенный вдвое листок бумаги, покачиваясь при этом в коленях, словно проверяя, достаточно ли прочен пол, на котором она стоит.

Она развернула бумагу. Руперт сразу узнал штамп остфризской криминальной полиции.

— Точно, — рассмеялась она. — Вы меня ни о чем не просили, меня просила ваша начальница, старший полицейский советник Ютта Дикманн.

Руперт с трудом выдохнул. Он не знал, чем именно вызвано ощущение сжатия в его яйцах — смещением крестцово-подвздошного сустава или стрессовой ситуацией с этой женщиной в коридоре. В любой момент из комнаты для совещаний мог выйти кто-то из его коллег. Ему было неловко. Он не хотел быть причисленным к вышедшим в тираж сотрудникам и относиться к третьему разряду по физической подготовке.

Сильнее всего ему сейчас хотелось запустить руку в штаны, чтобы хотя бы поправить жмущие трусы, но он не мог сделать этого на глазах у этой девушки, и, как назло, именно в этот момент в коридор вышли Веллер с Анной Катриной.

Руперт считал, что в сомнительной ситуации лучшая защита — нападение, и он перешел на повышенный тон:

— Этот тест, — закричал он, — совершенно антинаучен!

Девушка сделала шаг назад. Она не ожидала такой эмоциональной атаки.

Анна Катрина остановилась и пристально посмотрела на Руперта. Она не могла припомнить, чтобы хоть когда-нибудь слышала прежде от Руперта слово «антинаучный».

Она дружелюбно кивнула Марии Реннефарт-Нойманн и спросила Руперта:

— Что ты имеешь в виду? Антинаучн… Разве для этого есть какие-то критерии?

— Да! Это совершенно несправедливо!

Девушка, проводившая тест Баума, спросила:

— Почему несправедливо? Такого я еще не слышала. Вы считаете, что кто-то жульничал? Обманывал вас?

Удар Руперта пришелся в воздух, словно он пытался нокаутировать противника на две головы выше себя.

— Нет же, черт побери! Но вы только подумайте, — он постучал себя по лбу. — Мужчин и женщин оценивают раздельно. Но при этом нельзя же сравнивать результаты двадцатилетних и пятидесятилетних и потом говорить, кто может дольше продержаться, кто быстрее или кто выше прыгает. Это просто идиотизм! — Он снова постучал себя по голове. — Человека нужно сравнивать по возрастной группе, а по-хорошему, даже по весовой категории, как в боксе…

Мария Реннефарт-Нойманн снова отступила назад, но теперь перед Рупертом встала Анна Катрина, словно хотела предложить себя в качестве спарринг-партнера в его тренировке по боксу.

— Коллега, боюсь, ты не прав, — сказала она. — Только представь себе это на практике. Пятидесятилетний коллега с лишним весом вступает в схватку с двадцатилетним преступником. Лучше всего, профессиональным кик-боксером. И что, коллега должен сказать: «Секундочку, секундочку, так нечестно. Подождите-ка, я позову полицейского вашего возраста и весовой категории»?

На мгновение Руперт лишился дара речи.

Веллер громко рассмеялся, и это разозлило Руперта еще сильнее, потому что он чувствовал, что отчасти Веллер смеется над ним.

Веллер небрежно прислонился спиной к стене и наблюдал за словесной дуэлью. Он знал, что Руперту не одолеть Анну Катрину.

Тот невольно почесался в том самом месте, которое зудело у него все это время.

— Но тест же направлен не против вас, — сказала Мария Реннефарт-Нойманн. — Он должен помочь вам улучшить ваши достижения, выявить слабые места и…

Руперт поднял указательный палец.

— Ха! — воскликнул он. Наконец ему удалось отыскать надежный оборонительный рубеж. — Если нет разграничения по возрасту и весовые категории не играют никакой роли, тогда, любезная Анна Катрина, объясни-ка мне, зачем разделяют мужчин и женщин? Получается, стоя перед этим известным боксером, ты скажешь: «Подождите секундочку, я позову коллегу мужского пола, причем того, кто показал в тесте Баума лучшие результаты, чем я»?

— Таких немного, — заметила Мария Реннефарт-Нойманн.

Анна Катрина согласилась с Рупертом:

— Верно. Так не пойдет. И поэтому я тоже держу себя в форме, и у меня, как ты знаешь, очень хорошие навыки рукопашного боя.

В некотором смысле Веллер был с ней согласен, но это и рассердило его. Ему больше нравилось разыгрывать из себя в подобных ситуациях героя. Все-таки он тоже был рядом, готовый в любой момент заступиться за Анну Катрину или занять ее место.

— Я считаю, — сказала Анна Катрина, — что не следует делить коллег на внутренних и внешних. Например, если придется действовать, объединив усилия, потому что хулиганы терроризируют центр города, внутренние становятся такими же внешними, как и остальные, и не могут повесить себе на шею табличку с надписью: «Пощадите, я на самом деле из внутренней службы».

Девушка откашлялась и попыталась снова перенаправить беседу в конструктивное русло.

— Мы оборудовали в полицейском участке в Аурихе несколько помещений для занятий, и я разработала для вас персональный план тренировок, с ним вы сможете восстановить физическую…

— Да вы что, все с ума посходили? — вконец разозлился Руперт.

На этот раз Анна Катрина пришла к нему на выручку:

— Наш коллега очень благодарен вам за план тренировок. Но сейчас… Нам нужно расследовать убийство.

Руперт выдохнул и уже гораздо дружелюбнее сказал Реннефарт-Нойманн:

— Вот видите, госпожа профессор Баум, все в порядке. Только, к сожалению, сейчас у нас нет времени на ваши церемонии.

— Я не госпожа профессор Баум. Тест разработан господином профессором Баумом. Я только мультипликатор, отправленный в Остфризию, чтобы работать с тестом здесь. Он широко распространен, в Нордрайн-Вестфалии и в…

Руперт все пытался пройти мимо нее в туалет.

— Да-да, здорово, госпожа профессор Баум, — он похлопал ее по плечу. — Но, к сожалению, к сожалению — сами слышали, — он невинно развел руками и исчез в туалете.

* * *

Веллер любил айнтопф [3]. Когда ветер свистел вокруг дома и с деревьев опадали последние листья, наступала пора айнтопфа. Он считал, это благотворно влияет на тело и душу. Готовка супа была для него своего рода медитацией. Ароматом пропитывался весь дом.

Вообще-то, Анна Катрина собиралась ему помочь, но в итоге она просто сидела рядом с ним на кухне и искала что-то в компьютере.

Веллер принялся нарезать лук и мелко рубить чеснок. Потом сложил все в свою огромную кастрюлю и начал жарить на масле грецкого ореха, чтобы дать аромату обжарки раскрыться. Все это время он не сводил глаз с кастрюли, постоянно помешивая. Ему нравилось наблюдать, как темнеют кусочки чеснока.

Он открыл бутылку пряного вина из Южного Тироля и налил себе и Анне Катрине по бокалу. Потом потушил содержимое кастрюли, высокой дугой вылив туда вина прямо из бутылки. Все зашипело и затрещало. Он любил эти шорохи и ароматы и с наслаждением сделал глубокий вдох.

— Уже было несколько попыток отравить питьевую воду, — сообщила Анна Катрина, и Веллер внутренне содрогнулся. Он так мечтал о прекрасном, спокойном вечере.

Он мелко порезал морковь и попробовал один ломтик. Овощ заскрипел на зубах. В это же время Веллер изо всех сил пытался уделить Анне Катрине как можно больше внимания.

— «Никмим», еврейская организация, также известная как «Мстители», после 1945 года поставила себе цель отомстить за холокост. Это были совершенно искалеченные люди, пережившие настоящий ужас, они хотели показать миру, что в состоянии за себя постоять. Большинство из них были бывшими партизанами. У них был план отравить питьевую воду в Гамбурге, Франкфурте, Мюнхене и Нюрнберге. Они считали холокост коллективной виной всего немецкого народа. Им даже удалось заслать агентов на водопроводные станции Нюрнберга и Гамбурга. Их руководитель, Конвер, к счастью, был задержан британскими спецслужбами в гавани Тулона. Он прятал яд в двадцати консервных банках с молоком.

Веллер сделал глоток вина и добавил в суп замороженный горошек. Потом все перемешал.

— Господи, Анна, это случилось после войны, то есть шестьдесят, а то и семьдесят лет назад. И даже тогда у них ничего не вышло. Сегодня существуют совершенно другие очистные системы. В трубопроводах даже установлены камеры, а если где-то что-то вскрывают, сразу возникает перепад давления, о котором узнают в центральной станции, и…

Веллер считал, в любом хорошем айнтопфе должно быть немножечко имбиря. Он порезал на тонкие ломтики свежий имбирный корень, положил один себе в рот и предложил Анне Катрине.

— Это хорошее средство от простуды, — посоветовал он. — В это время года каждый должен ежедневно съедать немного имбиря…

— Да, господин доктор. За ваш совет заплатит моя больничная касса или вы предпочтете, чтобы я рассчиталась лично?

Он снова полностью ушел в готовку и теперь злился на себя, что положил в рот имбирь. Он мешал дегустировать блюдо. Веллер проглотил имбирь, запив его пряным вином, а потом сделал большой глоток воды и прополоскал рот. При этом он издавал булькающие звуки.

Анна Катрина продолжила:

— В Америке во многих отелях на крышах есть собственные баки для воды. В высоких домах так гораздо проще, чем подавать воду снизу. В Лос-Анджелесе в таком баке как-то раз неделю пролежал труп женщины.

Веллер выплюнул воду в раковину.

— Ага, Анна. И как давно? Пятьдесят лет назад?

— Нет. В феврале прошлого года.

Веллер нервно застонал.

Она защелкала пальцами по клавиатуре и зачитала ему результат поисков:

— Обычно эти баки защищены. Висячим замком. Но его может взломать каждый, у кого хоть раз был велосипед… Только представь! Целую неделю там наверху разлагался этот труп. Люди принимали в этой воде душ. Стоял странный запах. Никто не мог понять, в чем причина. Они готовили кофе и чай, и…

Веллер хотел попробовать айнтопф, но отложил ложку.

— Анна, прекрати! Я же готовлю!

— Да, я тоже очень рада этому супу. Но…

Он перебил ее.

— У нас в Остфризии на крышах отелей не ставят баки с водой. У нас отличные очистные установки! — Он подбежал к раковине, полностью открыл кран, набрал себе в руку немного воды и понюхал ее.

— Вообще-то, мне даже жаль тратить ее на мытье посуды или душ. Вода из-под крана нравится мне больше, чем эта гадость из пластиковых бутылок.

Анна Катрина восприняла его слова по-своему.

— Хочешь сказать, этот шантаж — большой обман индустрии минеральной воды, чтобы люди покупали больше бутилированной воды, хотя у нас в водопроводе течет вода, которая как минимум ничем не хуже?

Веллер зачерпнул из кастрюли ложку супа, легонько подул на нее и осторожно подошел к Анне Катрине:

— Хочешь попробовать?

Она сделала это без особого желания, просто чтобы ему угодить.

Веллер предложил:

— А теперь отложи ноутбук. Давай устроим настоящий уют и…

— Значит, ты не веришь в большой тайный заговор? — спросила она.

— Нет, — сказал Веллер. — Я думаю, какой-то псих пытается всех нас напугать и заработать таким образом денег. Кроме того, дорогая Анна, ты же слышала — это не наше дело. Давай лучше позаботимся об Эске Таммене.

— А что, если тут есть связь? — предположила Анна.

— Связь?

— Кто убивает стальной леской? Там явно поработал профессионал.

— Хочешь сказать, кто-то нанял убийцу?

— Если вспомнить, что ее любовник сбежал, не оставив следов, то да. Именно так я и думаю. Он убежал, чтобы спасти свою жизнь.

Анна Катрина откинулась назад, потянулась и погрузилась в свою стихию, выдвигая теорию.

— Разве не могло быть такого: Эске Таммена случайно слышит какой-то разговор. Становится случайным свидетелем плана. На нее нападают уже по дороге к любовнику, но благодаря остфризским писателям ей удается спастись. Она рассказывает этому Штайнхаузену, что узнала и что только что случилось. Он сразу собирается в дорогу. Она хочет вернуться, чтобы забрать сына, а потом исчезнуть вместе с ним. Но ей не удается осуществить план, потому что преступник поджидает внизу.

Айнтопф закипел. Веллер сел и залпом осушил второй бокал пряного вина, не получая от него удовольствия. Он пил его, как водку.

— Черт побери, Анна, в этом что-то есть.

Веллер поскреб рукой бороду и протянул под столом ноги. Он размышлял, и Анна Катрина его не беспокоила. Потом он начал жестикулировать, словно формируя в воздухе слова. Он старался быть осторожным, чтобы не обидеть ее, потому что ему казалось, что он отыскал в ее теории логическую ошибку. Она не сводила с него глаз, и в каком-то смысле это его раздражало, но в то же время он гордился собой.

— Знаешь, что тут не сходится?

— Нет.

— Она пришла на чтение Уббо. Мы все ее видели. Если она была свидетельницей и хотела проинформировать своего любовника, то зачем ей посещать перед этим авторские чтения?

Анна сразу встроила его замечание в свою теорию. Да, именно так она всегда и поступала. Брала найденные в реальности кусочки пазла и собирала их вместе, снова и снова.

— Возможно, за ней следили. Представь: ты свидетель плана чудовищного преступления и ты знаешь, что тебя преследуют. Возможно, они уже совсем близко. Возможно, они — ее родственники или знакомые. Возможно, они угрожали, что сделают что-то с ее ребенком, если она пойдет в полицию. От таких людей можно ожидать чего угодно. Возможно, они прослушивали ее телефон. Вспомни только, сколько камер нашли в квартире Штайнхаузена. Возможно, она просто искала способ незаметно связаться с полицией. Она догадалась, что на том вечере будет много полицейских. Она могла сесть рядом с кем-нибудь из них. Незаметно начать разговор. Попросить о помощи и…

— Прекрасная теория, — сказал Веллер. — Но она не попыталась ни к кому из нас обратиться, разве нет?

Анна Катрина громко захлопнула ноутбук, направила на Веллера оба указательных пальца и поблагодарила его:

— Именно, Франк! То-то и оно!

Он изумленно выпрямился.

— Ты о чем?

— Решающий намек! Она пришла, чтобы с нами связаться, но этого не сделала. Почему? — Анна Катрина сама же сразу ответила на свой вопрос: — Потому что убийца тоже пришел на лекцию! И наблюдал за ней. Она точно знала, что ей нельзя даже близко подходить к сотрудникам полиции. А поскольку он точно знал, зачем она туда пошла, то вскоре после этого ее и настиг…

Теория звучала вполне логично.

Веллер встал помешать суп. Потом повернулся к Анне Катрине, и у него сжалось сердце — она сидела с отсутствующим видом, словно ее душа покинула тело, и Веллер снова вспомнил, за что полюбил эту женщину. Она была такой сильной. Такой разумной. И при этом такой хрупкой. Иногда он чувствовал, что должен защищать ее. Например, сейчас.

— Все очень логично, и думаю, ты вполне можешь оказаться права. Но у нас нет никаких доказательств. Дикманн воспримет это как чистые умозаключения.

Анна Катрина отреагировала не сразу. Она нерешительно кивнула. И лишь потом прошептала:

— А я и не собиралась ей это рассказывать. Она тоже не рассказывает нам всего, что знает.

— Что ты имеешь в виду?

Она нарочито рассмеялась.

— Но, Франк, ты ведь не мог не заметить. Это витало в воздухе. Все уже явно были в курсе дела. Все это биологическое оружие у них каким-то образом стибрили. И быть не может, чтобы они этого не заметили. Собственно говоря, они уже давно ждали, когда начнется веселье. Только не ожидали, что свистопляска стартует в Остфризии.

Теперь айнтопф томился на самом тихом огне. Веллер считал, что Анна Катрина использовала не самые подходящие метафоры. «Веселье». «Свистопляска». Но ничего не сказал и лишь молча смотрел на жену, а она говорила дальше.

— И я не верю, что в пузырьке, подкинутом в полицейский участок, были бактерии холеры.

— Нет?

— Нет. Тогда Руперту и старшему полицейскому советнику Дикманн дали бы какое-нибудь лекарство. Их ведь предостаточно. Хотя бы из предосторожности им бы дали что-нибудь проглотить. Но нет. И знаешь почему?

— Нет.

— Потому что там было что-то в тысячу раз опаснее. Нечто, мгновенно убивающее любого, кто к этому прикоснется. Тот факт, что оба еще живы, — достаточное подтверждение того, что они не соприкоснулись с этой гадостью.

Веллер выдохнул, не размыкая губ. Звук не удался, словно он набрал недостаточно воздуха или разучился свистеть. На этот раз он чувствовал, что она точно права.

* * *

Меньше всего Руперту нравилась полусфера Босу. Раньше он никогда не видел таких тренажеров. Он выглядел совсем просто, как полусфера.

Как и многочисленная прочая дрянь, известная Руперту, этот предмет был создан в США и использовался в качестве официального тренировочного снаряда американскими лыжниками.

Он использовался для тренировки баланса, то есть помогал научиться держать равновесие. Кроме того, Мария Реннефарт-Нойман сказала, что при регулярном использовании он повышает работоспособность и помогает улучшить навык владения телом и осанку. При этом она стояла на нем на зависть свободно и прямо.

Все в целом должно было укрепить мышцы спины и живота и к тому же — систему кровообращения.

Будь его воля, Руперт бы вообще запретил эту ерунду. Он поднимался на нее, как пьяная танцовщица. Он не мог удержаться на ней, даже стоя на двух ногах, а Анна Катрина умудрялась еще делать гимнастические упражнения и была в восторге.

Чтобы больше не позориться, Руперт заказал себе такую же штуку по интернету. Он хотел тайно потренироваться дома, пусть это и казалось ему таким же бессмысленным, как зубрежка латинских слов.

Когда Руперт вернулся домой, жена Беата встретила его в серо-синей сверкающей футболке для упражнений и подходящих по цвету легинсах. Ее волосы были убраны под повязку, на лбу выступила испарина, а на груди красовались пятна пота.

Она бросилась ему в объятья и поблагодарила за прекрасный новый спортивный снаряд. Она расположила его в гостиной на ковре. Разорванная картонная упаковка лежала в углу.

Беата сразу же продемонстрировала ему возможности тренажера, стоя на нем почти также ловко, как Анна Катрина. Попружинив на полусфере, она настойчиво предложила Руперту последовать ее примеру.

Он должен был удержаться на полусфере Босу, стоя на одной ноге, но ему совершенно не хотелось выглядеть дураком еще и перед женой, и поэтому он просто сказал:

— Сокровище, я рад, что тебе понравился подарок. Вообще-то, я собирался подарить его тебе на Рождество, но раз уж ты его уже увидела…

— Давай сделаем это вместе, — рассмеялась она. — Тебе это полезно, — она похлопала его по животу. — У тебя растет брюшко, ты в курсе?

Он сразу втянул живот.

— Ерунда! Просто у меня метеоризм, и я сейчас не в форме, у меня же проблемы со спиной.

— Тем более, — сказала она, — тем более. Поэтому ты должен со мной… Смотри, — она показала ему упражнение, и он с удовольствием признался, что ужасно возбудился, глядя, как она делает упражнения в своей новой спортивной одежде.

— Ах, — сказал он, — думаю, это скорее для женщин.

«Когда Беата поедет к матери и будет есть этот жуткий торт со сливочным кремом, я потренируюсь, — подумал он. — И стану ловким, как молодой бог. Но черт побери, я не хочу, чтобы на меня сейчас смотрела жена».

* * *

Анна Катрина целый день раздумывала, как поступил бы в этой ситуации ее отец. Возможно, поэтому она проснулась ночью от кошмара. Ей снился убийца ее отца. Он прокрался в дом.

В ее сне отец был еще жив. Он читал ей вслух истории. Она снова была маленькой девочкой.

Она увидела за окном лицо. Сказала об этом отцу, но он не поверил, подумав, что просто прочитал ей перед сном слишком жуткую сказку. В его глазах она была чувствительным ребенком с богатой фантазией. Его принцессой!

Вместе этого он начал рассказывать ей веселую историю. Но у него за спиной, за окном, снова появилось лицо. У мужчины был пистолет, и он целился ее отцу в голову. Маленькая Анна Катрина завизжала.

Взрослая Анна Катрина резко села в кровати и тоже закричала.

Веллер сел рядом с ней, пытаясь ее успокоить. Она быстро и бессвязно рассказала про лицо за окном, и муж предложил ей именно то, что, по ее мнению, обязательно предложил бы в такой ситуации ее отец: он обойдет вокруг дома и посмотрит.

И Анна Катрина снова вспомнила отца, как он искал у нее под кроватью слизистого монстра со щупальцами, но нашел только мишку Тедди и носок, и оба были совершенно потрепанными.

Сон, реальность и воспоминания спутались в голове Анны. Веллер и ее отец. Они слились в одного человека. Они были так друг на друга похожи и при этом — совершенно разными.

Веллер принес ей стакан воды. Она жадно выпила. Потом вытерла ладонью губы и сказала с интонацией упрямого ребенка:

— Я должна наконец принять вызов монстров из прошлого. — Она встала на колени в кровати и прижала к себе подушку, — Я навещу в тюрьме убийцу отца. Устрою ему очную ставку и скажу, что о нем думаю. Я уже десятки раз убивала его в своих снах, чтобы спасти отца. Только в реальной жизни меня там не было, потому что…

Веллер сел рядом с ней и осторожно положил руки ей на плечи.

— Анна, ты ведь присутствовала, когда его судили.

— Да, три дня. В качестве свидетельницы.

— Иногда, — сказал Веллер, — важно суметь покончить с тем, что ты не можешь изменить, чтобы освободить место для чего-то нового.

— Спасибо за хороший совет, господин психолог.

Он почувствовал, что ему сделали выговор.

— Я не твой бывший муж, Анна. Это он был психологом. А я детектив — пусть и далеко не такой хороший, как ты, но все же…

Он попытался ее развеселить. Только сейчас, когда он бегло поцеловал ее, как брат целует сестру, она заметила, что ее пижама промокла насквозь и неприятно липнет к телу.

Она пошла принять душ.

Веллер не хотел засыпать, чтобы быть готовым продолжить разговор. Она пробыла в ванной необычно долго. А потом отправилась в сад — голой, с влажной горячей кожей.

Он наблюдал за ней.

«Начало декабря, а моя жена разгуливает нагишом по саду. Ничего не поделаешь, — подумал он. — Мужчины и не должны понимать женщин, вполне достаточно их любить».

Она не стала включать на улице свет. Этого было не нужно. В ясном ночном небе сияли звезды. Свет уличного фонаря обводил полукругом часть сада до грушевых деревьев. Больше всего ей сейчас хотелось сходить в сауну-бочку, которую ей подарил на день рождения Веллер, но потом не смог за нее заплатить, потому что опять обанкротился. Все равно, отличный подарок, подумала Анна Катрина. Достаточно места для четырех человек, и острая крыша сверху, которую Веллер называл «стук дождя в а-миноре», потому что она очень красиво звучала в сильные дожди.

Но для сауны сейчас было уже слишком поздно. Сперва Анна Катрина специально прошлась по влажной траве, ощутив ее босыми ногами, а потом уселась в сине-белое полосатое пляжное кресло, к счастью, все еще оставшееся на террасе. Ткань была влажной от росы и холодной. Запрокинув голову, она смотрела высоко в небо и мысленно проводила линии от звезды к звезде. И снова почувствовала, что отец совсем рядом.

«Вселенная так велика, и мы не одни, дитя мое. Помимо нас, здесь обитает еще множество живых существ. Только у нас нет с ними контакта. И что? Мы точно так же не можем выйти на связь со слонами в зоопарке или с собственными кишечными бактериями».

Она невольно рассмеялась. Да, именно так ей говорил тогда отец. И не раз. Он жалел, что не может поговорить со своими кишечными бактериями. Но однажды, подхватив тяжелый желудочный грипп, он прошептал ей:

— Хоть я и не могу поговорить со своими кишечными бактериями, мне кажется, сейчас они хотят мне что-то сказать. Только я никак не могу понять, что именно.

— Ешь больше лакрицы, — прошептала она ему в ответ.

Она не знала, как долго просидела голой в саду. Но постепенно ей стало холодно, и она вернулась в дом. Храп Веллера был слышен еще в гостиной. Она взяла шерстяное одеяло и улеглась с ним на большой диван. Отсюда было видно книжный стеллаж. Ей очень захотелось снова заглянуть в свои детские книги. Только она колебалась между «Пиццей и Оскаром» Ахима Брёгерса — она любила эти истории про маленькую круглую девочку и большого слона, который постоянно сбегал из зоопарка, — и «Поцелуем папы-ежа» Ульриха Маскеса.

Она взяла обе книги, положила их на себя, словно щит, и заснула.

* * *

Даже в служебном порядке узнать, в какую тюрьму был отправлен убийца отца Анны Катрины, оказалось не так-то просто. В Ганновере, где она хорошо знала нескольких человек, он пробыл всего шесть недель, а потом его перевели. Анна Катрина сказала, что должна допросить его в качестве свидетеля. И выяснила, что в конце концов его поместили в тюрьму в Целле и там он умер.

Его кремировали уже почти два года назад.

Пока звонила, Анна Катрина сидела за письменным столом. Она вертела в руках фотографию отца. И вдруг словно окаменела. Ее суставы одеревенели, и все тело стало неподвижным. Мышцы затвердели.

— Как умер? — словно она не понимала, что значит это слово.

Потом в ней затеплилась надежда. Может, его замучила нечистая советь? Он не выдержал и покончил с собой?

Но рано радоваться. Через два часа она узнала подробности. Он мирно заснул у себя в камере. Инфаркт. Следуя завещанию, его останки сожгли, а урну вверили морю между Йюстом и Норденеем.

В ней боролись противоречивые чувства. С одной стороны — удовлетворение, с другой — она чувствовала себя почему-то обманутой.

— Они должны были поставить меня в известность, — сказала она в трубку и не узнала собственный голос. В нем слышался металл.

Дружелюбная сотрудница ответила:

— Но, госпожа Клаазен, мы никогда не оповещаем жертв и их родственников, если умирает преступник. И я не знаю никого, кто хотел бы присутствовать на подобных похоронах. В смысле со стороны жертвы. Обычно эти мероприятия проходят очень уединенно. Почти никто не приходит.

Голос сотрудницы был знаком Анне Катрине, но она не могла представить ее лица. Сейчас она видела только лицо отца.

Хоть Анна и не могла вспомнить имени сотрудницы, с которой разговаривала, она была совершенно уверена, что они хорошо знакомы, судя по тому, как с ней говорила женщина.

Анна Катрина сразу захотела узнать, кто присутствовал на похоронах, но голос в трубке зазвучал холоднее. Ей и так уже рассказали слишком много, и вообще — эти события давно в прошлом.

— Но почему, — спросила Анна Катрина, — я ничего не узнала из прессы?

— Ах, госпожа Клаазен, никому не интересно сообщать об этом в прессу. То есть, — между нами, — умер ведь не какой-нибудь Папа Римский, а всего лишь преступник, который еще и стоил нам немалых налоговых средств. О нем никто особо не сокрушался.

— А кто оплатил похороны в море?

— Это была его особая воля. Мы узнали о ней из того, что осталось от его имущества. Полагаю, на это были отложены какие-то средства…

Это «полагаю» нервировало Анну Катрину еще несколько часов после разговора.

* * *

Тем временем Веллер получил первые результаты исследования следов. Вообще-то, пентхаус так и кишел следами ДНК и отпечатками пальцев. Оставленные Эске Тамменой определили сразу, но для всех остальных сравнительных данных не было, сказал Чарли Тикеттер.

— Этот тип никогда не попадал в нашу базу. Я все проверил. Официальные данные и, поверь мне, неофициальные. Я искал и у Федеральной службы разведки, и у наших американских друзей. Ничего. Я искал ДНК и отпечатки пальцев во всех системах. Похоже, он никогда не соприкасался с нами.

— Так я и думал, — сказал Веллер.

— Почему?

— Дружище, он покинул квартиру в кратчайшие сроки, без лишнего шума. Никто из жильцов ничего не заметил. Он никому не помешал. А значит, он был готов заранее. Без сомнения, он проделал это не в первый раз, и он точно знал, что у нас нет его ДНК и отпечатков пальцев, потому что иначе он попросту спалил бы весь дом. Спорим?!

— Смелое предположение. Но довольно правдоподобное. Но есть одна загвоздка.

Веллер подавил желание закурить.

— Какая загвоздка?

Тикеттер рассмеялся:

— Если он такой плохой мальчик, как ты говоришь, то мы уже точно имели с ним дело. Таковы уж особенности преступной карьеры. Нет, Веллер. Зря вы на нем зациклились. Дикманн права. Это какой-то богатей, у которого была интрижка с Тамменой, и теперь он боится, что обо всем прознает его благоверная. Он заранее позаботился об анонимности квартиры. Там не было вещей, по которым можно было бы его опознать. А поскольку он — добропорядочный гражданин, то он точно знает, что у нас нет ни его отпечатков, ни ДНК.

Веллер ворчливо поблагодарил его и положил трубку. Вместо того чтобы зажечь сигарету, он положил в рот шоколадную конфету. По словам Уббо Гейде, много лет назад ему удалось бросить курить с помощью марципанов. А Уббо Гейде всегда был для Франка Веллера большим примером.

* * *

Майк Тумм был осторожен. Он знал, что имеет дело с опасными людьми. Он был уборщиком Серкана Шмидтли. В лучших случаях. Чаще же всего он был лишь его мальчиком на побегушках.

Он знал, что имеет право на существование, лишь пока он им полезен. Ему никогда не подняться до их уровня. От этой мечты он давно отказался. Он был для них лишь пешкой, не более.

Нет, думал он теперь, я даже не пешка, потому что не знаю истинных правил игры. По сути, я даже не знаю, ради чего ведется игра. Возможно, так даже лучше. Шефы не любят укрывателей.

Чем меньше он понимает игру, тем лучше для него.

Он не задавал лишних вопросов. Когда его завербовали в тюрьме, они сразу вбили ему в голову: никаких вопросов.

Обычно он выполнял курьерские поручения. За это ему не платили. Они дали ему стартовый капитал, и он смог открыть в Вильгельмсхафене службу доставки пиццы. «Быстрее, чем позволяет полиция» — так звучал его игривый слоган.

С появлением пиццерии с его курьерскими обязанностями быстро было покончено. Его трижды просили кого-то убить. Два раза они даже точно устанавливали, как он должен это сделать, где и когда именно.

На этот раз, с этой Эске Тамменой, ему лишь сказали действовать как можно быстрее. Способ Серкан предоставил ему выбрать самостоятельно.

Она стала для него первой женщиной. Убийства мужчин давались ему легче. Тогда он чувствовал себя как солдат на поле боя. Но к женщинам он в целом относился почтительно.

В школе его дразнили из-за фамилии: Тумм. Все звали его «Думм» [4], — дурачок — все, кроме одной девочки, которая, наверное, была в него влюблена, а может, просто жалела.

Когда он получал плохие отметки, все говорили: «Тумм, да ты просто Думм».

Но потом, в Дортмунде, его мать сошлась с дальнобойщиком по фамилии Пюллекен.

С тех пор она стала называть себя и сына Пюллекен. Майк был вполне не против, но потом этот дальнобойщик бросил ее ради другой, более молодой женщины, и они переехали из Дортмундер-Нордштадта в Эссен-Карнап, он пошел в новую школу, и все опять началось сначала.

Он считал себя умным, но его считали школьным неудачником. В целом, он считал, что многого достиг. У него было свое дело, красивая квартира в Вильгельмсхафене рядом с насосной станцией, где он с радостью посещал концерты, и двенадцать сотрудников говорили ему «шеф».

Ему было запрещено нелегально нанимать работников, хотя он бы предпочел поступать именно так — но Серкан был категорически против. Он платил всем белую зарплату — 450 евро — и официально регистрировал.

В то же время он был рад придерживаться этих правил. Его магазин выдерживал каждую проверку. Его легальное существование было вне всяких сомнений. И еще он мог спокойно уходить в минус, это было не столь важно. Но он получал излишек, был совершенно чист перед законом, чувствовал себя деловым человеком, принимал на работу красивых молодых девушек и наслаждался ролью начальника в своей маленькой пиццерии.

Серкан Шмидтли настоял на том, чтобы у него была доля в пиццерии. Минимум пятьдесят один процент. Он предоставлял Майку полную свободу и вообще не вмешивался в дела. Но тот должен был принять на работу сотрудника. Кхалида Мариуса Ляйстера.

Иногда через его фирму отмывались деньги, а если покровитель просил его о каком-нибудь одолжении, он сразу улаживал дело и не задавал вопросов. Он никогда не требовал денег. Но если получал конверты, то оставлял их себе. Он уже дважды находил конверты с деньгами. Туго набитый конверт среди рекламных листовок и счетов.

От этих денег ему было не по себе. Он понятия не имел, откуда они взялись. С ограбления? Торговли наркотиками? Или это вообще были фальшивки?

Первые двадцать тысяч он потратил с большой осторожностью. Он расплатился ими со своим водителем, а когда в банк отвозили выручку за день, подменил несколько банкнот. Никого не удивит, что кому-то удалось всучить водителю службы доставки пиццы фальшивые деньги, рассудил он тогда. Но деньги были настоящие. Их не опротестовал ни один банк.

Майк Тумм почувствовал слабость в желудке. Ему хотелось домой, выпить большую бутылку настойки. Он надеялся, что ему никогда больше не придется убивать женщин. Это барахтанье было настоящим кошмаром. Ему пришлось атаковать сзади — он боялся, что если встретится с ней взглядом, то не сможет убить.

На следующий день после убийства Эске Таммены он получил от своей жертвы электронное письмо. Ему сразу захотелось убежать, но куда? Здесь, в Вильгельмсхафене, была вся его жизнь. Может, люди Серкана хотели заставить его отдать все? Или письмо было всего лишь глупой шуткой? Выходкой, над которой они все дико смеялись, представляя, как он наложил от страха в штаны? Или это было предупреждение? Кто-то шантажировал его, чтобы заставить вести двойную игру?

Может, ищейки были в курсе и хотели его завербовать? Он знал множество подобных историй. Человека оставляли на свободе при условии, что он будет на них работать. Последний шанс для любого, кто попался к ним на крючок.

В нем ширилось вялое ощущение безнадежности.

Прошлой ночью он почти не спал. Он снова и снова чувствовал ее руку, которая вцепилась в его ладонь, задрожала и наконец ослабела.

Нет, ему ни за что не хотелось бы повторять такое!

Он уже опрокинул три рюмки ликера «Круйден», а потом еще одну «Моргайста», но даже пятьдесят шесть процентов алкоголя его не успокоили и не остановили потока образов в голове. Потом он полночи ездил на велосипеде, чтобы выключить кино в мозгах. Тщетно. На его коже по-прежнему была ее рука, упрекающая, напуганная, а потом вдруг почти нежная, принявшая смерть.

Ночная пристань тоже не принесла ему покоя. Его дважды стошнило. Он оставил велосипед в коридоре. Вопреки своей привычке, он не стал вешать на него замок.

Он взбежал вверх по лестнице и почувствовал, что термобелье стало влажным от пота. А еще дышащее!

Он снял толстовку с капюшоном еще у входа в квартиру. И не заметил, что здесь его уже кто-то ждет.

Он сразу побежал на кухню, чтобы достать из холодильника бутылку водки. Штайнхаузен мог подставить ему подножку — он пробежал совсем рядом с креслом, в котором уютно устроился нежданный гость.

Тумм небрежно кинул на пол толстовку. Она упала прямо под ноги Штайнхаузену. Тумм разделся, не закрывая холодильника. На нем остались только полосатые трусы-бо́ксеры и носки.

Штайнхаузен с интересом наблюдал. Глядя на такую негодную молодежь, он снова понял, что еще долго не попадет в разряд отживших стариков. Это было ему на руку.

Тумм схватился за пульт, и сразу заиграла песня Боба Дилана «Детка, позволь мне пойти с тобой» [5] в исполнении Марианны Фейтфул. Он переключил на следующую песню. «Куранты свободы» [6]. На этот раз пел сам Дилан.

Штайнхаузен зааплодировал.

Майк Тумм вздрогнул и обернулся.

Штайнхаузен сидел в расслабленной позе, положив ногу на ногу, и улыбался.

— Браво! Я тоже предпочитаю слушать мастера лично. Марианна Фейтфул еще ничего, но во что превратили песни Дилана некоторые бездари? Ужас! Он не должен был давать согласия на эти каверы.

Тумм уже знал, что умрет. Значит, его час настал. Здесь и сейчас.

— Дилан дает концерт в Гамбурге. У меня есть два билета. Кто знает, когда еще приедет мастер. К сожалению, мне придется поехать туда без Эши, — он подмигнул, словно это не так уж плохо. — Она все равно предпочитала слушать эту новомодную чушь. Шум, а не музыка. Однообразные ритмы с текстами для людей, которые так и не научились читать. Я пытался привить ей немного вкуса.

Тумм осторожно наклонился за своей одеждой и поднял штаны и футболку. Он двигался очень медленно.

— Пожалуйста, — приглушенным голосом сказал он, — не убивайте меня.

— Мой мальчик, ты же сам прекрасно понимаешь, что умрешь. К тебе пришла смерть.

Тумм выпустил вещи из рук, и они снова упали на пол. Он задрожал.

Штайнхаузену это понравилось.

— Знаешь, какой меня терзает вопрос?

Тумм покачал головой.

— Мне интересно, куда подевались твои инстинкты. В смысле что с вами, молодежью, не так? Ты приходишь в собственную квартиру и не замечаешь, что кто-то уже ждет тебя, — он говорил укоризненно. Менторским тоном. — Твой дом — твоя крепость! Твое царство! Ты не почувствовал, как в твою ауру вторглась чужая энергия? Ничего не унюхал? — он демонстративно понюхал воздух. — На твоем месте я бы уволил уборщицу. Терпеть не могу такой затхлый запах. Но изволь! Если тебе нравится!

Майк Тумм заплакал. Ему было стыдно, но он не мог сдержать слез и дрожал все сильнее. Он сжал колени.

Штайнхаузен покачал головой.

— Что скажет Серкан, когда узнает, как небрежно, скверно ты работаешь? Ай-ай-ай… Его убили в собственной квартире…

— Пожалуйста, — умолял Тумм, — прошу, не убивайте меня!

— А я и не собирался, — сказал Штайнхаузен и разгладил левый рукав серебристо-серого пиджака. — Вообще-то, я хотел попросить, чтобы ты сделал это сам.

Тумм попытался удержаться на ногах. Его желудок взбунтовался. К горлу подкатила тошнота. Он рыгнул.

Штайнхаузен невозмутимо продолжал:

— Конечно, я мог бы засунуть тебе в рот твой «Глок» и нажать курок. У тебя ведь «Глок», да?

Тумм кивнул и поймал себя на том, что улыбается Штайнхаузену, словно у него еще оставалась надежда его к себе расположить.

Вдруг оружие оказалось у Штайнхаузена в руке.

— «Глок 34». Кстати, я лично предпочитаю предыдущую модель. «17 L». Но мне милее моя «Беретта». Как по мне, оружие многое говорит о своем владельце. Почему ты оставил свой «Глок» валяться здесь? Ай-ай-ай! Оружие всегда следует носить с собой! Ну что ты за болван!? — Штайнхаузен непонимающе покачал головой. — Кто же хранит оружие в прикроватной тумбочке! Даже обыватели так не поступают. В общем, как уже сказано, я бы мог засунуть его тебе в глотку и выстрелить. Всегда прокатывает за самоубийство. Но потом всегда страшная грязь. Твои мозги шлепаются об стену, и все эти крошечные брызги крови, которые потом никак не отстирать. Мне придется полностью переодеться. Выбросить костюм… Нет, так не пойдет…

— Я… Мог бы сделать это за вас… — предложил Тумм. Он почувствовал крошечный шанс выйти из ситуации живым.

— Хочешь сказать, я дам тебе пистолет, и ты закроешься в спальне, напишешь прощальную записку и покончишь с собой?

Тумм тяжело кивнул. Дрожь прошла, и слезы больше не текли. Он слизнул последние капли с верхней губы.

— Хорошая идея. Просто прекрасная! Это избавит нас обоих от многочисленных споров и криков. Но ты знаешь, что мне в ней совершенно не нравится?

Тумм покачал головой, хотя догадывался, о чем пойдет речь.

— Если я отдам тебе «Глок», где гарантия, что в последний момент ты не передумаешь и… — Штайнхаузен сделал дружелюбный жест и улыбнулся Тумму. — Конечно, я не хочу подозревать тебя в том, что ты направишь на меня оружие… Нет, ты не такой. Ты бы такого никогда не сделал.

Тумм поспешно подтвердил это жестами преданности.

— Но все равно. Думаю, мы должны выбрать другой путь. Из уважения к Эши. Она бы, несомненно, предпочла, чтобы ты повесился. Да… Повесился! Думаю, это верный способ. Да, кстати, это Серкан сказал, чтобы ты выбрал для Эши стальную леску, или это была твоя идея? Ты за это в ответе?

Тумм больше не мог держаться на ногах. Его колени ослабли. Несколько мгновений он крепко держался за холодильник, а потом сел на пол, среди своей одежды. Он прислонился спиной к холодильнику, который включился и начал гудеть.

— Думаю, стальную леску Эши тоже бы одобрила. Но этого за нас никто не сделает. Какой самоубийца станет использовать стальную леску? Но я кое-что принес…

Смотри.

Штайнхаузен залез в карман пиджака и достал веревку.

— Стропа для растяжки палатки. Ты любишь кемпинг? Сначала я хотел принести мягкую веревку для бандажа. Плетеный хлопок, черного цвета. Безопасна для кожи, не вызывает аллергии, без химических добавок, подходит для разнообразных любовных игр. Но потом подумал — к чему нам лишняя грязь? Кто знает, чего потом насочиняет пресса. А если этот Блём напридумывает какой-нибудь похабщины, как ты будешь выглядеть? Нет, все должно выглядеть как классическое самоубийство, без грязных сексуальных делишек вроде бандажа, согласен?

Он ощупал веревку и пропустил ее между пальцев. «Глок» лежал рядом с ним, на кресле.

— Эта, конечно, может неприятно царапать шею, но с ней ты будешь лучше выглядеть перед родными. Кто же захочет, чтобы его мама подумала, что у него были подобные сексуальные увлечения? У тебя ведь еще есть мама?

Тумм снова начал задыхаться. Потом он упал в обморок.

Штайнхаузен встал и похлопал его по лицу.

— Эй! Давай! Не расслабляйся! Ты ведь хочешь помочь или в конце концов мне придется делать все в одиночку?

* * *

Анна Катрина разыскала капитана похоронного судна. Этот славный человек уже вышел на пенсию и помогал сыну ловить крабов на рыболовном куттере, потому что твердо верил, что людей, у которых больше нет дела, забирает милосердный Господь — если им везет. А если не везет — то дьявол. Он был совсем не уверен, кто из двоих поджидает его, но хотел, насколько возможно, оттянуть эту встречу.

У него была обветренная кожа с глубокими морщинами, придававшая лицу здоровый и авантюрный вид.

Анна Катрина понравилась ему с первого взгляда. Он поставил на стол два стакана с водопроводной водой и для начала угостил ее чаем. А поскольку по ее манере говорить старик сразу понял, что она родилась в Рурской области, хоть и давно живет у побережья, то объяснил ей: без чая никак, и остфризцы пьют минимум по три чашки.

Он поставил на стол чашу с леденцами. И сливки. Себе в чашку он добавил два свежих листика мяты. В такую погоду это полезно для горла, объяснил он.

Анна Катрина стала пить чай точно так же, как он — с леденцами и листочками мяты, но без сливок. Чай был такой крепкий, что ее начало трясти.

Нет, он не мог запомнить каждые похороны в море. Как это возможно? Но он вел дневник. Уже двадцать три года.

— После смерти жены мне нужно было с кем-то разговаривать, — лукаво объяснил он. — Мне не хотелось обременять детей, и я начал вести дневник и рассказывать все ему.

Он показал Анне Катрине свой сундук с сокровищами, где лежало сорок толстых тетрадок. Он писал перьевой ручкой с черными чернилами. Сперва он даже вклеивал чеки из супермаркетов. Потом только счета из ресторанов, чтобы сохранить память об особенно вкусной еде. И наконец, фотографии праздников. Игру в кегли. День рождения.

Он пожаловался, что в наше время все стало цифровым, и поэтому в последние годы он перестал вклеивать фотографии в альбом. Но сын подарил ему такую цифровую камеру, и сначала он ею фотографировал. Но постепенно перестал, это ему надоело.

Он снова налил чаю. На дне чашки Анны Катрины еще лежала кучка леденцов, и она не стала брать еще. Да и чая она больше пить не стала.

Ей захотелось выпить воды. Но после событий последних часов ей не удалось заставить себя выпить хотя бы стакан.

А капитан выпил.

— Вода идет к чаю, — рассмеялся он. — Понимаете ли, девушка, — продолжил он, весьма порадовав ее таким обращением, — похороны в море обычно проходят так: прах умершего доставляется в так называемой амфоре. Она украшается цветами и все такое, и капитан — в данном случае я — произносит последние слова в память об умершем. Почти все, кто выбирает этот способ захоронения, имеют какое-то отношение к морю или к побережью, пусть даже они просто приезжали сюда на отдых или очень сюда стремились. Раздается четыре двойных удара колокола. У моряков это называется «конец вахты». Потом мы совершаем круг почета вокруг затонувшей амфоры. Позднее она растворяется в морской воде. Прах и море становятся одним целым.

Он улыбнулся.

— Многие считают, что на дне Северного моря лежат и постепенно ржавеют множество урн. Но это не так. Иногда родные заказывают, чтобы во время прощания на борту звучала особая песня или присутствовал священник. Это все совершенно не проблема и обсуждается индивидуально. В вашем случае… — он принялся листать ежедневник, — это было тихое погребение, без присутствия родных.

— Значит, вообще никого не было?

Он показал на запись в дневнике: «Тихие похороны».

Потом закрыл книгу и сказал:

— После каждых похорон в море родственники получают выписку из судового журнала. Там указано точное место, и мы прикладываем фрагмент карты, на случай, если люди, например, захотят совершить туда поездку. Это происходит чаще, чем можно подумать. Море — хорошее кладбище.

— И кому была отправлена выписка в этом случае? — спросила Анна Катрина.

Он снова пролистал свою книгу.

— Господину Науманну из Ганновера. Лавесалле, 6.

— Но там же находится министерство внутренних дел, — вырвалось у Анны Катрины, и она сразу об этом пожалела.

Капитан хотел рассказать Анне Катрине еще несколько старых историй, но у нее, к сожалению, не было на это времени, и она попрощалась, даже не допив свой чай.

* * *

Веллер уже два часа сидел в кафе «Тен Кате» и наблюдал за Остерштрассе. Моросящий дождь придал ей блеску, и цветные надписи отражались в нем, словно разбитое оконное стекло. Но это были вовсе не осколки церковных витражей, а капли и маленькие лужицы. Веллеру нравился этот вид, он удивительным образом напоминал ему побережье на закате.

Он поочередно заказывал то кофе, то какао и ел уже второй кусок неотразимого баумкухена [7].

Он царапал что-то на бумажке. Это напоминало детский рисунок, но ему казалось, что он просто наблюдал за рукой, которая что-то писала и рисовала. Он посмотрел на улицу, потом снова на бумажку и предался своим мыслям.

Здесь все казалось таким мирным. Хорошо пахло, и огоньки будто говорили ему: твоя жизнь прекрасна, Франк Веллер.

Мысль о том, что кто-то может отравить питьевую воду, сейчас представлялась ему безумной, и при этом он чувствовал, насколько они все уязвимы, когда в вечный круговорот жизни хочет вторгнуться кто-то со злыми умыслами.

Анна Катрина поприветствовала за стойкой свою старую подругу Монику Таппер и заказала себе кусок яблочного пирога. Только потом она направилась к столику Веллера. Ее умилило, как мечтательно он сидел с крошечным кусочком баумкухена, оставшимся на тарелке.

— О, смотрю, ты и для меня кое-что оставил? — пошутила она, уселась рядом с ним, взяла кусочек и демонстративно отправила в рот. Только после этого она подарила ему приветственный поцелуй.

Они смотрели друг на друга и молчали — им нужно было столько друг другу рассказать. Обменяться таким объемом информации, высказать столько предположений. Каждый хотел уступить преимущество другому, и оба чувствовали, что другой вот-вот лопнет, и оба вежливо молчали. А потом их вдруг одновременно прорвало.

— Анна, знаешь, я… Непостижимо, но…

— Я встретилась с капитаном, насчет убийцы отца…

Оба вновь замолчали. Веллер жестом показал, чтобы Анна говорила первой. Ее вопрос был важнее. Более личным.

Моника Таппер принесла Анне Катрине яблочный пирог и стакан воды. Она послала подруге ободряющий взгляд.

Анна Катрина положила голову на плечо Веллеру, и он нежно прижал ее к себе. Они сидели, как влюбленная пара, совсем непохожие на двух полицейских, которые пытались пролить свет на темное дело.

— Все это кажется мне таким нереальным, — сказала она.

И спокойно обо всем рассказала. Ей было гораздо легче благодаря физическому контакту.

Услышав фамилию Науманн, Веллер легонько вздрогнул. Можно было ничего не говорить. Они оба знали, что это значит.

— Ну и что будешь делать дальше? — спросил Веллер.

Она прижалась к нему сильнее.

— Поеду в Ганновер.

— В министерство внутренних дел… — тихо заключил он. — Думаешь, это верный путь?

* * *

Измученный болью в спине, Руперт чувствовал, что приближается к ранней пенсии. Теперь ему стало тяжело завязывать шнурки и вылезать из машины. Он был рад, что может побыть в одиночестве на работе. Здесь он мог стонать, сколько душе угодно, и от этого становилось легче.

Лечебная гимнастика оказалось для мужчин по меньшей мере столь же унизительной, как домашняя работа. Еще хуже, чем вытирать пыль или гладить скатерти. Во время занятий гимнастикой люди могли смотреться исключительно неловко. Ему полагалось посещать групповые занятия.

Информация из Вильгельмсхафена была ему сейчас совсем некстати. Он мрачно слушал доклад коллеги, массируя спину. Он поставил телефон на громкую связь, чтобы не держать в руках трубку, и встал, наклонившись вперед, возле стола.

Доктор Нимейер показал ему маленькое упражнение, которое должно было помочь вернуть крестцово-подвздошный сустав в правильное положение. Руперт должен был упереть правую ногу на скамеечку, а потом, стоя на левой ноге, двигать бедром вперед-назад, при этом держа туловище прямо. Поскольку скамеечки для ног здесь не было, а край рабочего стола был слишком высоко, Руперт попытался проделать мучительное упражнение с помощью своего черного офисного кресла. Но оно, по нелепой случайности, было на колесах.

— И почему, — спросил Руперт, — нас должно интересовать, что у вас покончил с собой торговец пиццей?

Тьярк Ойтьен, коллега из Вильгельмсхафена, откашлялся.

— Анна Катрина там? Мне хотелось бы поговорить с ней.

— Нет, — простонал Руперт и замахал руками, потому что офисное кресло поехало в сторону радиатора, а он не успел поднять правую ногу с сиденья.

— В общем, мы нашли у него в компьютере электронное письмо. В этом письме Эске Таммена разрывает с ним отношения.

Руперт не удержался и наконец потерял равновесие. Кресло с размаху врезалось в радиатор, отскочило назад и натолкнулось на корзину для бумаг.

Руперт приземлился на пол.

Сильвия Хоппе открыла дверь. Чтобы не быть ею замеченным, Руперт заполз под письменный стол и свернулся в позу эмбриона, пытаясь унять боль в спине.

В телефоне слышался голос Тьярка Ойтьена:

— Мы нашли у него стальную леску. На ней еще даже может быть ДНК, если это и есть орудие убийства. И еще у него было нелицензированное оружие. «Глок».

Сильвия Хоппе наклонилась над динамиком.

— Комиссар Сильвия Хоппе. С кем я говорю?

Она оглядела комнату. Что-то здесь было не так. Она практически чувствовала присутствие другого человека.

— Но я же только что разговаривал с коллегой-мужчиной. Куда он делся?

— Нет, это должно быть какая-то ошибка. Кроме меня, в комнате никого нет, — отозвалась Сильвия Хоппе и прислушалась, словно не верила собственным словам.

— Нет, точно. Я только что говорил с этим балбесом. Разговаривает, как Юрген фон Мангер и Атце Шрёдер [8] в одном лице, но настаивает, что он остфризец. Рудольф, или Райнхольд, что-то такое.

Сильвия Хоппе рассмеялась:

— Руперт!

— Да, точно. Если бы у тупоумия было имя, оно звучало бы примерно так.

Руперт хотел подняться и высказать коллеге свое мнение. Но лихорадочно пытаясь вылезти, он ударился затылком о стол. Стол затрещал и окончательно низверг Руперта. Он был почти без сознания, когда Сильвия Хоппе потянула его за ноги и вытащила из-под стола.

— Что здесь случилось?

— Я только что нашел убийцу Эске Таммены, — гордо заявил Руперт.

— И поэтому прячешься под столом?

— Нет, я уронил ручку.

— А, ручку.

Он крепко ухватился за столешницу и поднялся, превозмогая боль.

— Да, ручку. Что тут такого?

Из динамика раздался нервный голос Тьярка Ойтьена:

— Алло? У вас там вообще кто-нибудь работает? — Не получив ответа, он заявил коллегам: — Иногда я начинаю подозревать, что вы курите там у себя в Аурихе что-то нелегальное.

Потом он повесил трубку.

* * *

Доктор Вольфганг Штайнхаузен не стал оставлять машину в подземном гараже под «Рэдиссон Блю». Там стояли камеры наблюдения. Они беспокоили его даже теперь, когда он изменил внешность.

Он бы не хотел оставаться там на ночь. Возможно позже, после концерта, он еще пойдет выпить в бар. Раньше он с удовольствием делал так после концертов в конгресс-центре Гамбурга, порой прихватив с собой какую-нибудь фанатку, которая вообще-то пришла познакомиться с солистом, но тот, вероятно, уже давно погряз в пороках в борделе или заснул в кровати с пультом в руке, сокрушаясь о том, что ему приходится разыгрывать из себя цирковую лошадь и быть звездой.

Он припарковался на Моорвайденштрасе, прямо напротив отеля «Вагнер» в Даммтор-Палас. Здесь, как он думал, его никто не станет искать. Люди вроде него не останавливаются обычно в трехзвездочных отелях. Но для него это маленькое, тихое гнездышко рядом с университетом и вокзалом Даммтор было то, что нужно.

Он еще немного пошатался по округе. Выпил в «Турмбаре» на Ротенбаумшоссе. Всего одну порцию. Он стал солидным. Времена, когда он заказывал по восемь-десять «Джин Физзов» подряд, были позади.

На вокзале Штайнхаузен купил жареную сосиску и бутылку воды. Сосиску он съел стоя. Это напомнило ему о временах в Рурской области. Он почувствовал себя молодым и продувным.

Рядом с ним двое мужчин спорили на ужасной смеси немецкого языка и английских выражений. Он сделал глоток воды и с интересом подслушивал.

Он рассмотрел билет. Боб Дилан, конгресс-центр Гамбурга, правая сторона, ряд 12, место 3.

Он улыбнулся. Возможно, несколько английских слов в немецком языке вполне уместны, подумал он, иначе конгресс-центр Гамбурга пришлось бы называть конгресс-центрумом [9]. Кто бы захотел ходить туда развлекаться?

Теперь, когда Тумм был мертв, он чувствовал себя хорошо. Иногда ему казалось, что сила противника переходит к нему. Смерть, подумал он, — старше, чем человечество. Наше благословение. Дарящая покой. Дающая энергию.

Перед конгресс-центром стояло несколько молодых людей с табличками. Они искали свободные билеты. У него даже был лишний билет, а какая-то рыжая девушка с написанной вручную табличкой нервно подпрыгивала на месте. Формой черепа она напомнила ему Эши. Но он не хотел, чтобы рядом с ним сидел такой нервный человек. Ему хотелось послушать мастера в покое, а она, судя по ее виду, могла периодически громко вскрикивать, выражая свои восторги.

Штайнхаузен в одиночку зашел в конгресс-центр. На эскалаторе дружелюбный плечистый охранник, которому явно еще не было тридцати, попросил его сдать бутылку с водой. Свои напитки проносить запрещено.

На молодом человеке был черный костюм и черный галстук. Но в этой одежде, которая должна была придавать ему и его коллегам внушительный вид, он на самом деле выглядел, так словно явился сюда с похорон своей безвременно умершей тещи.

Он послушно отдал бутылку и наблюдал с эскалатора за слегка полноватой блондинкой в футболке Боба Дилана, которую заставляли открыть сумочку. Там было что-то, чего она не хотела показывать молодому человеку в похоронном костюме. Она ярко покраснела и начала громко ругаться. Он отправил ее в гардероб и предложил оставить все там.

— Я по-другому представляла себе рок-н-ролл! Какой-то тип в черном костюме заставляет меня сдавать сумку в гардероб! Боже мой! — громко вопила она. — Дилан! Это семидесятые! Восьмидесятые! Ты тогда еще не родился, мальчишка!

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***
Из серии: Мастера саспенса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Ярость предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

«Piraten, Ahoi!» (нем.).

2

Имеется в виду стихотворение Фридриха Шиллера «Порука» (нем. Bürgschaft).

3

Традиционное блюдо немецкой кухни: очень густой, наваристый суп, являющийся одновременно первым и вторым блюдом, допускающий практически любые ингредиенты. Название от ein Topf — один горшок, котел.

4

Dumm (нем.) — глупый.

5

«Baby let me follow you down» (англ.).

6

«Chimes of freedom» (англ.), также песня Боба Дилана.

7

Баумкухен — традиционный для Германии вид рождественской выпечки. Срез баумкухена напоминает спил дерева с годовыми кольцами — отсюда название (der Baum — нем. дерево).

8

Юрген фон Мангер (нем. Jürgen von Manger), Атце Шрёдер (Atze Schröder) — популярные немецкие актеры-комики.

9

Congress Center Hamburg; Center — английское слово, немецкое — das Zentrum.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я