Глава 4
Усадьба близнецов стоит на холме, среди деревьев. Это даже не парк — так, облагороженная роща, переходящая в сад и застекленную оранжерею, которую Серый поначалу принимает за теплицу. Одна сторона им уже знакома — там фруктовый сад и баня с беседкой. Другая более дикая: дорожки вьются среди высоких деревьев, изредка встречаются симпатичные скамейки, а между ними — цветы. Цветы растут без клумб, укрывая траву разноцветными пятнами. Петуньи, вьюн, душистый табак, кусты сирени. Встречаются и вычурные флоксы, и простецкая гвоздика. Многих цветов Серый и вовсе не помнит, даже не узнает. В центре этого буйства форм, красок и ароматов гордо возвышается еще одна беседка, живая, из ивы. Чуть дальше, за деревьями, виднеется блестящая водная гладь.
Это так красиво и непривычно, что все теряют дар речи и обретают его, когда волшебная роща остается позади, а водная гладь превращается в широкую кляксу пруда.
— Это потрясающе! — вздыхает Олеся первой. Глаза у нее горят. — Сколько цветов! Наверное, за ними трудно ухаживать?
Юфим лукаво улыбается:
— Нашей заслуги здесь немного — мы просто сеем семена и смотрим, чтобы не было болезней. Местная земля очень щедра. Что приживается — то приживается, а что нет — того и не надо!
Он ведет их по берегу вдоль пруда. Идти недалеко, берег чистый, и походка Юфима легкая, танцующая. Олеся так засматривается на него, что чуть не спотыкается. Тимур насмешливо хмыкает на это. Серый отстраненно думает, что так же легко хозяин прошел бы и по льду, и по бурелому. Есть в нем нечто такое… Мысль не успевает закончиться — мама отпускает его руку.
Серый испуганно дергается. Последние три года такое внезапное исчезновение не означало ничего хорошего. Вбитые рефлексы сразу же визжат, требуют повернуть голову и посмотреть, где мама. Неужели ее съела хмарь?
Но на руке вновь смыкаются знакомые пальцы, и Серый мгновенно успокаивается.
— Ты чего отстала? — спрашивает он, оглянувшись.
— Всегда думала, что лето для них не сезон… — отвечает мама и задумчиво вертит в руках алый тюльпан. — Ошиблась, наверное.
Они огибают пруд. Роща расступается, и появляется пологий склон холма. Дома тянутся по нему вниз разноцветными бусинами и рассыпаются в густом беспорядке между дикими полями и заброшенной трассой. Загадочная сила, не пускающая хмарь к усадьбе близнецов, делит деревню на две неравные части. Чистой и нетронутой осталась всего одна улица в двенадцать домов с одичавшими огородами. Граница проходит полукругом у подножия холма, прямо по одному из особняков, разделяя его на целую яркую половину и другую, покрытую рыжими пятнами. От этого дома по земле и асфальту тянется линия странной черной травы. Даже издалека видно, что ее листья отливают голубыми разводами, словно на них плеснули что-то химическое. Дальше, за черной травой, клубятся полупрозрачные облака рыжей хмари. Там все покрыто шелковистой ржавчиной. Еще дальше земля вновь делает изгиб вверх и поднимается в лес, совсем не такой живой и зеленый, какой окружает имение.
— Я не понимаю, — озадаченно бормочет Верочка, оглядываясь.
— Что такое? — улыбается Юфим.
Верочка хмурится, смотрит на далекие холмы, покрытые ржавыми лесами. В ее глазах отражается мучительная работа мысли.
— Город расположен на вершине возвышенности, череда спусков — это нормально, но такие очертания не характерны…
Юфим не дослушивает, а подхватывает ее руку, целует костяшки пальцев и перебивает уважительным:
— О-о! Да вы, как я смотрю, специалист?
— А? Ну… — Верочка моргает, краснеет и мямлит: — Немножко…
— Это чудесно, — умиляется Юфим. — Относитесь к подобному проще, Вера Петровна. В конце концов, вы раньше не бывали здесь, а земля часто преподносит сюрпризы.
Верочка согласно кивает и бормочет что-то еще, но уже неразборчиво, а потом замолкает. Серый хочет уточнить, что именно ей кажется странным, но она уже отходит в сторону, а Юфим…
Раскинув руки, точь-в-точь шаловливый подросток, Юфим пробегает по уцелевшей улице и щедро предлагает:
— Выбирайте любой!
И Серый послушно обращает внимание на дома.
Видимо, когда-то здесь жили зажиточные люди. Вся улица построена из кирпича, белого, крепкого, красивого. Дома разнятся формами, пристройками, цветами крыш и заборами: встречаются как обычные деревянные частоколы, так и каменные монолиты. Тот дом, который стоит ближе к приусадебной роще, нравится Серому особенно сильно. Он сделан под терем: на окнах стоят затейливые наличники и ставни, есть красивое парадное крыльцо и птица Сирин над чердачным окном. Забор у него низкий, и позади виднеется огород с хозяйственными пристройками. Полностью рассмотреть их невозможно — вид на двор закрывают ворота.
— Мам, Прапор, как вам этот? — Серый легко сжимает мамину ладонь, но внимания не получает и оглядывается.
Мама смотрит назад: на вершину холма, где в глубине рощи прячется пруд. Плечи у мамы напряженно выпрямлены, пальцы перебирают лепестки тюльпана, а брови хмурятся.
Туда смотрит не только она — все. Верочка вздыхает, складывает руки на животе. Олеся икает, Тимур чешет в затылке, а Михась оборачивается к Юфиму с немым вопросом в глазах. Спокойным кажется только Прапор, но и у него на лицо наползает тень.
Серый прекрасно понимает причину такого поведения. Странный щит укрывает деревню самым краем, зацепив всего лишь одну улицу и ту — не полностью. А вот кладбище лежит почти в его центре. Целиком. Оно старательно радует глаз свежими цветами на могилах, ухоженными дорожками и любовно протертыми от пыли и грязи надгробиями. Красиво, но глаз упорно не радуется. Оно большое, старая часть так заросла деревьями, что не видно конца. И оно полностью защищено, в отличие от деревни. Это, мягко говоря, настораживает.
— А, это… — Юфим беззаботно машет рукавом своей кружевной и возмутительно глаженой рубашки. — Не обращайте внимания. Трагическая случайность.
Серый не понимает, что за трагическую случайность он имеет в виду. Мама и остальные — тоже. Но хозяин имения светится добродушием, и никто больше не задает вопросов. Даже обычно язвительный Тимур. Прапор с Михасем лишь остолбенело кивают Юфиму и отворачиваются.
Все настолько выбиты из колеи ухоженным видом кладбища, что просто молча соглашаются с выбором Серого.
Дом большой, в нем два этажа и много комнат, есть отдельная столовая. Все старинное, крепкое и надежное. Юфим порхает по нему, распахивая дверцы шкафов. Посуда, полотенца и прочие нужные для жизни вещи лежат спрятанными. Это сильно отличается от тех домов, в которые обычно заходила их группа. Там сразу было видно, кто жил и чем занимался. Там в каждой комнате витали призраки жильцов, а здесь — ничего и никого. Серому приятно, что близнецы позаботились о такой мелочи.
Выбор оказывается хорошим. Туалетов в доме три. Места достаточно для всех. Конечно, Тимуру и Серому приходится занять одну комнату с двухъярусной кроватью, но зато у каждого отдельное место и отличный вид из окна, который, с точки зрения Серого, кладбище совершенно не портит. Олеся и мама выбирают другую комнату, с плотными шторами, роскошным косметическим столиком и двумя раскладными диванчиками. Михась и Верочка, конечно же, забирают себе бывшую хозяйскую спальню, где стоит огромная двуспальная кровать и есть свой санузел. Прапору же вообще достается бывший рабочий кабинет на первом этаже. Там нет кровати, но диван по мягкости ничуть ей не уступает, есть куча книг, рабочий стол и даже электрический камин. Тимур завистливо сопит и заявляет, что все надо переиграть, но Прапор только хмыкает и сворачивает пальцы в кукиш:
— Ты хотел комнату с кроватью — ты получил комнату с кроватью. Всё, распределение окончено. Идите разбирать вещи.
— Да, Прапор верно говорит, — замечает Михась и растягивает рот в ухмылке. — Впрочем, почему бы и не поменяться?
— Мы меняться не будем! — сразу же хором заявляют Олеся и мама.
— Вас я и не трогаю, — отвечает Михась. — Тимур, давай переселим Верочку в отдельную комнату, а вас с Серым я, так и быть, к себе заберу?
Звучит как шутка, но Тимур сразу же передумывает:
— А знаете, я тут подумал, что у нас с Серым комната очень классная и никому мы ее не отдадим! — говорит он и, схватив Серого под локоть, бежит разбирать вещи из рюкзаков.
Их немного, но этот процесс приносит невероятное удовольствие. По мере того, как одежда и всякие мелочи занимают полки и ящики, спальня приобретает жилой вид, становится своей. Ну и что, что ее половина принадлежит не Серому? Зато Тимур не храпит, как Прапор, и не повернут на порядке, как Михась. Серый как увидел, как они с Верочкой с радостными улыбками расставляют баночки по росту, а одежду развешивают на плечики по цветам, так его сразу передернуло. Серый так не может.
На фоне собственной комнаты кладбище за окном меркнет. В самом деле, оно ведь есть у каждой старинной деревни. А то, что полностью лежит под защитой, — так оно просто выше по холму, почти на самой вершине.
Учебник по географии оказывается слишком тонким, чтобы стоять. Он соскальзывает с полки, падает на пол и открывается. Серый невольно скользит взглядом по строчкам, узнает, что рудные полезные ископаемые связаны со складчатыми областями, и от неожиданной мысли замирает. В лесу, со стороны ворот имения, это было незаметно, но усадьба и кладбище стоят на холме, а видимая часть границы проходит по его подножию, буквально перечеркивая улицу пополам. А ведь целые дома тоже стоят на холме, да, на пологой части, но сам факт… Неужели хмарь отпугивает какая-то руда?
Серый настолько захвачен этой мыслью, что почти не слышит маму, когда они находят ванную комнату и восторженно пищат, получив из крана струю воды. Обустройство дома тоже проходит мимо. Серый возвращается в реальность, когда Юфим собирает их в гостиной и, усевшись на покрытый простыней диван, говорит:
— Что ж, полагаю, знакомство с вашим новым домом можно считать состоявшимся. Жаль, что время основных посевов уже миновало. Впрочем, с бобовыми вы успеваете… Полагаю, когда кладовка опустеет, вы не промолчите и придете к нам. Если возникнет надобность, мы поможем и всё дадим. Любая надобность.
— Что, прям любая? — недоверчиво тянет Тимур. — А если у меня надобность в… ну, скажем, виолончели?
Юфим закидывает ногу на ногу, наклоняет голову набок и смотрит. Взгляд у него пристальный, буравящий, острый настолько, что Тимур отшатывается. Серый делает шаг, бессознательно желая закрыть его, но Юфим вновь лучится радушием. Серый растерянно трет лоб и решает, что угроза в глазах хозяина ему показалась.
— Что ж, если у вас такая надобность, то достаточно лишь просьбы, — говорит Юфим.
Тимур криво ухмыляется, в глазах блестит нечто разудалое и несерьезное:
— А почему бы и нет? Юфим Ксеньевич, если это в ваших силах, верните мне мою виолончель. Сил нет, как играть хочу!
В отличие от Тимура, Юфим предельно серьезен:
— Я исполню вашу просьбу. Сегодня перед ужином вы получите свою виолончель. Не забудьте о благодарности.
От этого серьезного, уверенного тона Тимур даже слегка теряется.
— Э-э… ну раз так, то спасибо, конечно, я скажу…
— Еще какие-либо просьбы имеются? — Юфим обводит взглядом остальных. Все растерянно молчат, и он с улыбкой поднимается, хлопнув рукой по подлокотнику. — Что ж, засим откланиваюсь. Осматривайтесь, обживайтесь и ждите сегодня нас к ужину. Мы принесем подарки к новоселью!
С этим добрым обещанием Юфим уходит. Ощущение страшной сказки скользит за ним, будто шлейф, а затем с хлопком двери рассеивается.
Серому кажется, будто он вынырнул из глубины. В голове проясняется, пропадает тонкий, почти неощутимый звон в ушах, краски теряют яркость, становятся четче, реальнее. Трезвеет не только он — Прапор трясет головой, Михась с Верочкой ошарашенно оглядывают дом, Олеся опускается на диван, приложив руки к вискам, а глаза Тимура становятся почти идеально круглыми.
— Это что такое было?! — выдыхает он.
И Серого, словно обухом по макушке, бьет осознание — они связались с кем-то… или чем-то непонятным, необъяснимым и оттого жутким.
Мама цепляется за его руку почти до боли, осматривается вокруг, но молчит и ничего не говорит.
— Мамочка моя! — ахает Верочка. — Во что я вас втянула?
Олеся сгибается на диване с задушенным всхлипом и дергает платье за воротник:
— Я же терпеть не могу юбки! Почему я это надела?!
— Надо уходить! — гаркает Михась.
Нарастающую панику прерывает жесткий голос Прапора:
— Отставить вопли!
Все подскакивают и послушно затыкаются. Прапор смотрит каждому в глаза и, убедившись, что внимание сосредоточено на нем, говорит:
— А теперь слушаем сюда. За эти сутки они нас приютили, накормили, дали нормально поспать и предоставили убежище. Все помнят, что они говорили во время ужина?
— О мирных намерениях и дружбе, — вспоминает Серый.
Воспоминания о прошлом вечере очень светлые и смутные, словно из счастливого детства. Слова размазываются, сливаются, но суть помнится ясно.
— Ага, — поддакивает Тимур. — Типа «да будет совместная трапеза клятвой в дружбе».
— И они дали нам дом на ерундовых условиях, — продолжает Прапор, обводя рукой дом.
— Тебе напомнить, где бывает бесплатный сыр? — очень сдержанно говорит мама. Взвившиеся нервы выдает только ее рука, которая сжимает пальцы Серого так, что они белеют.
— Марина, человечество сожрала рыжая дрянь. Мы все уже одной ногой в могиле. Боишься, что будет хуже? Там, — Прапор мотнул головой в сторону границы, — нет ничего. Если мы сейчас уйдем, то вряд ли сможем собрать еды на зиму. Про убежище для зимовки я вообще молчу.
— Вот об этом я и говорю, — не отступает мама. — На фоне всего остального здесь слишком хорошо.
— Я слышал тебя за завтраком, — перебивает ее Прапор, спокойный, словно скала. — Ты думаешь, что они создали хмарь. Возможно, ты права. А возможно, что нет. Ты как хочешь, а я между двух зол выберу то, с которым можно договориться. С хмарью — однозначно нельзя. С хозяевами — можно. Тем более что они тоже испугались.
— Да? — удивляется мама.
— Конечно, — уверенно говорит Прапор. — Зет Геркевич хотел выставить нас отсюда. Стал бы он это делать, если бы не боялся? — и, не видя понимания, добавляет, показав на шею: — Шрам на шее Юфима. Его пытались убить.
Серый чувствует подвох, как и мама, но больше склоняется к разуму, как Прапор. Так делает не только он.
— Если бы эти двое хотели что-то с нами сделать, то уже сделали бы, — подхватывает Михась. — И вообще, это мы первые захотели остаться, они нас не заставляли.
— Ага, — поддакивает Верочка.
Олеся и Тимур задумчиво кивают. Мама переводит взгляд на Серого.
— Мам… Я же тебе говорил, — нерешительно бормочет Серый. — И пока еще ничего не случилось.
— Этого тебе не достаточно? — мама машет в сторону Олеси, которая с отвращением разглядывает вышитый жасмин на подоле своего платья.
— Если честно, — Олеся оставляет ткань в покое и вскидывает на них взгляд, — юбка — это фигня. Джинсы надеть не проблема.
— Можешь, — соглашается мама и говорит Серому: — Сережа, ты обещал меня слушаться. Пойдем отсюда немедленно!
Серого коробит. Изнутри поднимается протест. Она не должна была говорить с ним так! Он не маленький мальчик, чтобы ему указывать подобным тоном! Да еще при всех!
— Мам, — Серый глубоко вздыхает и прикрывает глаза. Ему нестерпимо хочется сказать в ответ что-нибудь грубое. Но он уже мужчина, а мужчина не должен срываться на женщину, когда она от испуга готова наделать глупостей. Тем более на мать. Отец никогда так не делал, Прапор так не делает, и он тоже не будет. — Ты прости, но я никуда не пойду. И тебя не отпущу.
Мама отшатывается и недовольно хмурится, смотрит так, словно он ее предал.
— Прапор прав. Мы не переживем эту зиму, если уйдем в хмарь, — торопливо продолжает Серый. — Я думаю, дело не в хозяевах, а в самом холме. Точнее, в том, что лежит под ним. Наверное, это какая-то руда, — и рассказывает о своих размышлениях.
— А что? Логично, — кивает Верочка. — В природе существуют радиоактивные и редкоземельные руды. В холмах могут выходить к поверхности даже самые глубокие и древние жилы. Это возможно, я вам как геолог говорю. Сереж, как ты до этого додумался?
Она уважительно смотрит на него, и на Серого накатывает непередаваемое чувство гордости за себя.
— Да так… Прочитал кое-что, — скромно отвечает он, стараясь улыбаться не слишком широко.
— Вот, слушайся сына, Марина, — удовлетворенно говорит Прапор. — Вон он у тебя какой взрослый. Да и как я вас отпущу? Одних? Пожалей меня, пожалуйста, я уже не мальчик марафоны бегать.
Мама еще секунду смотрит на него, потом на Серого и неохотно кивает.
От всеобщего признания Серого так и подмывает подскочить и торжествующе выкинуть руку вверх с криком: «Да!» Пусть и нарушил обещание, но он все сделал правильно, а это куда важнее.
— Но что тогда за способности у близнецов? — поднимает руку Олеся. — Платье на меня надели, жути нагнали… Про девочек у Верочки сказали — а откуда они знают, что родятся именно девочки?
— Они и не знают. Это все обычный цыганский гипноз. Техника стара как мир, никакой мистики в ней нет. При должном уровне самоконтроля ей можно сопротивляться, просто нас застали врасплох. Некоторые вообще не поддаются, как ты, Марин, — отвечает Прапор. — И я на их месте поступил бы так же, если не хуже. Нас семеро, четверо — мужчины. При желании мы могли бы с ними легко справиться. Вот они и перестраховались.
Все переглядываются. Тимур и Михась растерянно смотрят на свои руки. Серый вспоминает, что он с Юфимом одного роста и телосложения. Да, они могли бы завоевать усадьбу. Но мысль о драке кажется ужасной и противоестественной. Сознание противится ей с брезгливостью хозяйки, увидавшей на своей кухне таракана.
— Вот, чувствуете? Нам это даже в голову не пришло, а сейчас о нападении и думать не хочется, — усмехается Прапор. — Психологическое программирование. Красиво обработали. Я даже не заметил.
— Смелые парни, — качает головой Тимур. — С такими приемчиками могли на пороге развернуть и остановить прямо в хмари, а они в баню завели и еще накрыли стол.
— Добрые, — томно вздыхает Олеся. — Верочку пожалели — вот и впустили, накормили, дали новый дом… И имена у них такие… загадочные, почти сказочные, — и она замирает, глядя в окно мечтательным взглядом.
— Олеся, вряд ли это настоящие имена, — замечает мама. Получив внятное объяснение, она заметно успокаивается. — Отчества так точно. У близнецов — и разные отчества? Это же абсурд.
Олеся безразлично отмахивается.
— Погодите, — говорит Тимур. — Я попросил виолончель, и Юфим Ксеньевич пообещал…
— Раз обещал, значит, у него есть виолончель. Они же музыканты, — не смущается Прапор и подытоживает: — Решено. Остаемся здесь и живем. Дальше война план покажет.
— А с хозяевами что, ничего делать не будем? Так и оставим этот их гипноз безнаказанным? — спрашивает Михась.
— За что, по-твоему, мы должны их наказывать, Миш? — устало спрашивает Прапор. — Мальчики испугались и защищались. Они же еще дети, не старше Серого.
— Да? — удивляется Тимур.
Серый удивляется вместе с ним. Юфим и Зет не показались ему ровесниками. Их возраст вообще как-то ускользнул от восприятия. Даже лица толком не запомнились — лишь светлые и темные волосы да странная одежда. Видимо, еда занимала больше.
— А если они опять нас обработают этим гипнозом? — резонно спрашивает мама.
— Будем вести себя как добрые соседи — и у них не будет причин нас трогать, — отвечает Прапор. — И мы не будем их трогать, потому что во всём остальном они показали себя порядочными людьми. Все согласны?
Все согласны, в том числе и Михась. Прапор довольно потирает руки и командует:
— Чудно. А теперь ноги в руки и марш на уборку территории!
Весь остальной день они тратят на то, чтобы привести дом в порядок. Пыли немного, мебель вся укрыта простынями, поэтому на уборку уходит немного времени. Остается только вкрутить лампочки в люстры и ополоснуть тарелки. Всё целое, словно почти новое. Электричество включается сразу же, стоит только щелкнуть пробками в щитке. И это не объясняет никакая руда. Прапор успокаивает всех словами, что, скорее всего, у близнецов есть свой электрогенератор, возможно, на ядерных батареях, к которому они подключили уцелевшие дома. Осмотреть толком огромный особняк ни у кого не было возможности, и версию охотно принимают.
Водонагреватель с насосом исправны. Плита и духовка работают — они тоже питаются от электричества. В кладовке все разложено по стеклянным банкам и железным коробкам. Есть несколько видов крупы и даже нормальные макароны. Вместо сахара — почти полная бочка меда. Вездесущие мыши ничего не погрызли и не наследили.
Запасы воодушевляют. Тимур помогает вскрыть банки, и мама встает к плите, беря на подхват Олесю с Верочкой.
Пока еда томится в духовке, Олеся находит в недрах дома спортивную форму и с удовольствием меняет жасминовое платье на нее. С точки зрения Серого, платье подходит ей гораздо больше. Судя по тому, как Тимур с сожалением и досадой косится на широкие темные штаны и бесформенную футболку, так думает не он один.
Обед они пропускают — увлекаются уборкой, а привычка к трехразовому питанию за годы постоянных скитаний и жесткой экономии себя изжила. Стол накрывают лишь к ужину, когда солнце уже приближается к горизонту.
Рассаживаются, поглядывая в окно. Там видно границу и хмарь. Хмарь за все это время ни разу не залетает за черту, проведенную черной травой. Прапор строго пресекает все разговоры и перешептывания — он не терпит этой темы за едой.
Стук в дверь раздается, когда подходит время чая, а Серый отлучается в уборную.
— Я открою! — кричит он, выходя в коридор.
Ручка послушно проворачивается от нажима, дверь чуть скрипит на петлях. Серый открывает рот для приветствия, поднимает взгляд…
Корова.
Серый зажмуривается, трясет головой, открывает глаза…
Корова. Огромная, рогатая, рыжая, с колокольчиком на шее. И она продолжает стоять у крыльца.
Серый невольно думает о том, что тушенка была испорченная.
Но корова все еще флегматично жует жвачку, обмахивает хвостом круглые бока, выглядит возмутительно настоящей и явно не собирается никуда исчезать.
— Здравствуйте, Сергей.
Серый переводит обалдевший взгляд в сторону голоса и наконец-то замечает хозяев усадьбы. Рядом с ними стоят три клетки с курицами и пять пузатых мешков. Вид у близнецов скромный, благостный и вежливый. За спиной Юфима висит большой черный футляр, видимо, с обещанной виолончелью.
— Зд-дравствуйте, — заикаясь, бормочет Серый.
Корова притягивает его взгляд с мощностью промышленного магнита. Несколько секунд они смотрят друг на друга, а потом ей это надоедает.
— Му-у-у!
От рева Серый вздрагивает. За его спиной тут же раздается топот. Группа высыпает в коридор, набивается в дверной проем и застывает с разинутыми ртами, прижав Серого к стене. Если бы к их дому высадился инопланетный десант, то изумления было бы меньше. После всего встреча с зелеными человечками даже как-то закономерна. Но корова?!
Верочка, Михась и Прапор первыми выходят из ступора и с радостными восклицаниями бесстрашно идут к скотине.
— Коровушка! Настоящая! Ой, да ты моя хорошая! Да ты моя красавица! — Верочка воркует над ней, словно над любимым ребенком, Михась по-хозяйски ощупывает, Прапор просто гладит короткую блестящую шерсть. Спустя пару секунд к ним присоединяется мама, неуверенно протягивая пару листочков.
— Огромная! — вразнобой тянут Олеся и Тимур. Вид у них абсолютно зачарованный.
Серый бессильно приваливается к косяку, чувствуя, что ноги его не держат, и понимая, что консервы были все-таки нормальными.
Корова губами собирает листочки с ладони, и на лице мамы разливается детский восторг.
— Откуда? — благоговейно выдыхает Верочка.
Юфим охотно отвечает:
— Оттуда! — и машет в сторону кладбища. — С новосельем вас!
Желание уточнять сразу же пропадает.
Зет величественным жестом подзывает к себе Прапора, вручает ему веревку со словами:
— Полагаю, вы отнесетесь к Глаше со всем почтением, — и обмахивает руки кружевным платком.
— Э-э… — Прапор приходит в себя, чешет в затылке, пытаясь сопоставить безупречный вид близнецов с коровой и пятью грязными мешками. Задача оказывается непосильной.
Михась отрывается от Глаши и с радостным криком «Куры!» обращает всеобщее внимание на птиц. Все воркуют над клетками, а Серый все еще смотрит на жующую корову. Птицы, с его точки зрения, не такие потрясающие. Их хмарь почти не трогает, а вот корова… Корова — это да!
— Так, ребятки, давайте это добро на задний двор. Там, кажется, есть парочка подходящих сараев, — командует Прапор.
— Мешки желательно в погреб, — любезно подсказывает Юфим. — Там овощи.
При виде чехла на его спине у Тимура загораются глаза.
— Ага, мы мигом!
— Девочки, милые, гости… — подсказывает Михась, аккуратно отодвигая жену в сторону дома.
— Да вы проходите! — спохватывается Верочка. — Чаю?
Хозяева не отказываются и проходят, а Серый, Тимур и Прапор с Михасем идут устраивать скотину. Курицы быстро отправляются в курятник, где тут же рассыпаются по жердочкам с громким кудахтаньем. Серый получает клювом в руку от белого петуха, Михась безжалостно и уверенно отпихивает обнаглевших птиц от двери, у Тимура откуда-то появляются перья в волосах, хотя он вообще не заходит внутрь. Глашу же с почтением определяют в пустой гараж, куда ее провожает сам Прапор.
— Хорошая, послушная, смирная, — ласково заключает он.
Когда они возвращаются, Юфим и Зет уже сидят за столом и допивают чай. Тимур, едва помыв руки, вцепляется в чехол, аккуратно приставленный к стене. Вжикает молния, в электрическом свете блестят лакированные бока. Виолончель красива, как всякий доведенный до совершенства инструмент. Тимур меняется в лице, дрожащими руками достает ее из чехла, оглаживает, словно любимую женщину. На обороте мелькает золотистая надпись — кто-то поставил автограф лаковым маркером. Тимур неверяще обводит его кончиками пальцев и потрясенно выдыхает, вскинув на Юфима благоговейный взгляд:
— Это же… Не может быть!
Юфим улыбается. Тимур смотрит на него так, словно видит самого Всевышнего.
— Отблагодари нас, сыграй. Мы очень давно не слышали пения виолончели, — предлагает Юфим.
Тимур судорожно кивает, хватает смычок и первым бежит в гостиную.
Поначалу он долго примеривается, разминает отвыкшие пальцы, проверяет, что-то настраивает и подкручивает. Зет и Юфим не торопят, любуются восторгом человека, получившего вожделенный инструмент. Серый их понимает — Тимур в этот момент очень красив. Олеся, которая всегда относилась к нему со снисхождением принцессы, так и замирает на краешке дивана с распахнутыми глазами. Она смотрит так, словно лягушонок вдруг обратился в прекрасного принца. Наконец, Тимур вскидывает голову и с шальной улыбкой взмахивает смычком.
Виолончель издает пьянящий стон, ахает, взвивается соловьиной трелью. Дом наполняется густыми сладкими звуками, и Серый, далекий от классического искусства, замирает в кресле.
— О, Гаспар Кассадо, сюита для виолончели соло, — узнает Зет Геркевич. — Юфим Геркевич, а юноша-то талантлив сверх меры!
— Иначе я бы не смог вернуть ее, — улыбается Юфим. — Вы только послушайте, как они истосковались друг по другу.
Тимуру побоку их разговоры. Он весь растворен в музыке. Смычок порхает по струнам, пальцы страстно перебирают гриф. За три года он ничего не забыл, звуки уверенные, математически точные. Серый вспоминает, что в минуту отдыха тот часто шевелил пальцами в воздухе — бережно хранил в памяти любимые мелодии.
Музыка стекает с виолончели, стирая временные границы. Никто не устает от нее — Тимур играет волшебно. Последний аккорд он выводит, задыхаясь. По его лбу скользит пот, волосы липнут к вискам, правая рука трясется, а на отвыкших пальцах красные следы от струн. Но Тимур счастлив и пьян.
Близнецы хлопают, все подхватывают аплодисменты и долго хвалят виолончелиста.
Тот обнимает инструмент и кланяется Юфиму.
— Это была прекрасная благодарность, — отвечают близнецы хором и, витиевато попрощавшись, уходят, вместе с собой унося ощущение сказки.
И уже потом, когда приходит время сна, Тимур подходит к Серому и кивком приглашает в комнату.
— Пойдем, перетрем.
— Пойдем, — удивляется Серый.
В комнате Тимур включает свет, снова расчехляет виолончель и поворачивает к Серому задником, где стоит автограф.
— Видишь? — блеск в его глазах отдает лихорадочным оттенком.
— Вижу, — соглашается Серый.
— Что написано? — не успокаивается Тимур.
— М-м… Любимому внуку на память от прадедушки, — читает Серый красивую вязь.
— Я думал, глюк, — выдыхает Тимур. — Но ты тоже ее видишь, а я никому о ней не рассказывал! Как? Как они ее достали? Как узнали? Четыреста километров туда, столько же обратно… За день — вообще нереально! Как?!
Серый вскидывается:
— Что ты говоришь?
— Я говорю, виолончель! — возбужденно шипит Тимур. — Я не знаю, что это за гипноз такой, но Юфим реально вернул мне мою виолончель! Она моя, родная, та самая, которую мне дедушка подарил к последнему году учебы!
Ноги подкашиваются — и Серый садится прямо на пол, недоверчиво прикасается к инструменту. Тот гладкий, а надпись чуть выпуклая. Виолончель настоящая, невозможно внушить что-то настолько сложное, никакой гипноз на это не способен. Серый и Тимур смотрят друг на друга и понимают, что все их предположения и объяснения Прапора насчет хозяев — пустышка.
— Ты только остальным этого не говори, — шепчет Серый. — Особенно моей маме.
Он все равно не хочет уходить. Это место слишком прекрасно.
