Эрхегорд. Старая дорога
Евгений Рудашевский, 2018

Вторая книга серии «Эрхегорд» Евгения Рудашевского – писателя, журналиста и путешественника, одного из победителей VII сезона конкурса «Новая детская книга». Опасное странствование по землям, охваченным предчувствием страшной беды, продолжается. Следующий город – Целиндел – оказывается едва ли не опаснее Багульдина. Да и на Старой дороге, заброшенной много лет назад, творится что-то из ряда вон выходящее. Кто же пишет тайные записки Мие, хочет убить Теора и объявляет награду за хангола и Громбакха? И наконец, почему таинственный браслет, вросший в руку, так отчаянно жжется?

Оглавление

Из серии: Эрхегорд

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Эрхегорд. Старая дорога предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Серия «Эрхегорд»

© Е. В. Рудашевский, 2018

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2018

Глава 1

Предместье

В первые века тяжких испытаний, когда природа наших Земель отчаянно сопротивлялась приходу поселенцев, Эрхегорду и его сподвижникам приходилось искать редкие места покоя, среди которых и сейчас известны своеобразием плоскогорье Эридиуса, Гейзерные топи Дол-Гизира, Предрождённая роща Целиндела, Вьюнковые сады Сухтуумской долины и немало других мест, до того чуждых беспощадному окружению, что порой они кажутся занесенными сюда из других краев и времен. Даже растения в них, равно как и животные, подчас встречаются такие, каких не встретишь ни в одном другом уголке угасшего Кольца.

Однако с прискорбием отмечено, что появление людей и смрад растущих городов неотвратимо оскопляют чистоту подобных оазисов: так было и в ныне изрытых Вьюнковых садах, и в перенаселенном Светлом урочище Мелантинских сопок, и в Эйнардлине, где до разрастания Целиндела не было ни гнуса, ни эорлитов, а к правлению седьмого наместника уже пришлось установить защитный лигур «Зерно айвы», или «Западный кулак», сила которого была целиком направлена на изгнание этих и других неприятных созданий.

«Земли Эрхегорда в своеобычии древнейших поселений».Братья Эртаниол и Маленгрин из рода Вентаила

Я облокотился на сплетенную из толстых ветвей изгородь. Сделал вид, что заинтересовался ссорой возле одного из домов, а сам мельком поглядывал на нижнюю улицу. Следивший за нами незнакомец по-прежнему стоял возле сточного узла, будто лучшим развлечением в эту ночь было прислушиваться к тому, как в деревянных трубах шелестят отходы богатых домов. Извитую сеть канализации могли позволить себе только состоятельные жители Предместья. Остальные пользовались отхожими бочками, каждую из которых по заполнению выкатывали вниз, на землю, и в тяжелых подводах увозили в глубь леса, к выгребному озеру.

По навесным улицам брели светляки — ночные рабочие Предместья. Невысокие, закутанные в серую ткань, они молча осматривали емкости с хлорисом, стены домов, сточные узлы. У каждого светляка на поясе висела травяная сумка, в которой тихо светились серебристые гроздья кристаллов мойны. Впитав дневной свет, они отдавали его всю ночь, окончательно меркли лишь с рассветом. Возле травяной сумки крепилась хрусталиновая емкость с хлорисом — на случай, если где-то нужно будет восстановить защитный слой.

Светляками чаще всего становились дворки — низкорослые переселенцы из Земель Нурволкина, вернувшиеся в Земли Эрхегорда еще в Темную эпоху: надеялись в общей смуте подыскать безопасный и плодородный уголок, а в итоге разъехались по разным городам и поступили в дешевое услужение. Земледельцы, скотоводы, дворки не сумели отстоять лучшую участь, а возвращаться в Земли Нурволкина боялись, знали, что их ждет расплата за измену и брошенные пастбища.

Я ждал, когда кто-нибудь из светляков приблизится к незнакомцу. Хотел разглядеть его, убедиться, что именно он следил за нами, когда мы только свернули с тракта на земляную дорогу. Сейчас, ночью, никто бы не рискнул спуститься к ней с навесных улиц. За два часа до заката квартальные ударяли в медный колокол. Потом, отслеживая время по свечам, принимались бить каждые полчаса, наконец заканчивали тройным ударом, возвещавшим последние минуты солнечного дня. К этому времени горожане торопились закончить дела внизу, разъехаться по домам или вовсе покинуть Предместье. Ночью из земли поднималась всевозможная пакость, встречаться с которой ни у кого не было желания: чешуйчатые и оскальные черви, мерги, синеножки, больпты и прочие подобные им насекомые. Временами здесь видели мальнейских сухопутных пиявок, неприятных для человека и губительных для скота. Как ни странно, в самих лесах вокруг Целиндела насекомых было меньше — в таком скоплении они появлялись лишь в Предместье, их привлекал сброшенный с навесных улиц мусор, запах отходов и навоза.

Крики возле дома стихли, ссорившиеся разошлись, а я теперь притворился, что изучаю окрестности, стараюсь надышаться лесным воздухом, прежде чем вернуться в затхлую, пропахшую жиром таверну. Незнакомец наверняка видел меня, поэтому таился на месте, опасался привлечь внимание.

— Поганый муравейник, — пробурчал Громбакх, когда мы только съехали с желтых плит Кумаранского тракта. — Нагадили под каждым кустом, а теперь живут, как обезьяны. Висят на своих ветках, а вниз и не смотрят. Боятся, что их сочные зады привлекут сухопутных пиявок. Видел когда-нибудь?

— Их сочные зады?

— Что?.. Да какие… Пиявок! Мальнейских пиявок. Та еще радость… Хотя чешуйчатые черви будут похуже. Ничего, посидим тут денек-другой, сам увидишь.

Охотник был прав. В жизни Предместья таилось что-то противоестественное, но меня это по-своему привлекало, и сейчас, навалившись на изгородь, я осматривал улицы без притворного интереса.

Дома здесь были построены на ветвях могучих эйнских деревьев, иначе названных «железными». Срубить такое дерево непросто, топоры быстро тупятся. Впрочем, рубить их давно запретил комендант Целиндела. Горожане боялись лишний раз избавиться даже от неудачно вытянувшейся ветки; проще было пустить ее в дом, позволить расти через спальню или кухню, чем оформлять запрос на мелкую вырубку.

На высоте шести-семи саженей эйнское дерево становилось более податливым, мягким. Там же начинались толстые ветви, которые росли прямо, пока не уткнутся в соседний ствол или ветвь, а уткнувшись, постепенно прирастали к ним. Так над землей еще задолго до коронации Эрхегорда образовалась древесная паутина в несколько горизонтов: от нижнего, с которого еще можно упасть на землю и не убиться, до верхнего, примыкающего к кронам и потому подвижного в пору беспощадных ураганов. Именно по этой паутине тянулись дощатые улочки, в основании сложенные из бревен и закрепленные веревками. Улицы, от самых узких до широких, во многом напоминали простые городские — с хижинами, верандами и даже клумбами. Вокруг самых толстых деревьев стояли многоэтажные дома, и у каждого этажа был отдельный выход на свой горизонт.

Между купами близко растущих деревьев открывались площади с торговыми лавками, выращенными в земляных сикорах аллеями, детскими городками и местами для танцев. По иным улочкам шли отары овец, катились повозки. Здесь были запрещены лишь конные выезды без телег, отчего всадники часто решались на простейшую хитрость — цепляли к лошадям пустые колесники[1], будто намереваясь что-то перевозить, и смело ехали по верховым делам.

Навесные площади, улицы, разъезды и больше похожие на мосты переулки Предместья протягивались в глубь леса на пять верст, и вся жизнь даже на окраине неизменно оставалась на деревьях. Внизу, под арками нижних горизонтов, изредка виднелись дома светляков и прочей городской прислуги, а в остальном все было отдано дикому подлеску.

По дорогам Предместья каждую версту встречались взвозы — широкие бревенчатые заезды, ведущие от дороги к навесным улицам. По ним без труда могла подняться даже груженая подвода. Рядом тянулась и лестница для пешего подъема. В том месте, где взвоз выводил на улицу нижнего горизонта, располагались стойла, платное и бесплатное, торговая лавка со всем необходимым для коней и телег, а также трактиры, в которых при желании можно было и помыться, и заночевать.

В таком трактире мы сегодня обедали. Затем, к счастью, углубились в Предместье и по настоянию Громбакха остановились в «Хмельнесе» — опрятном подворье с одноименной таверной на первом этаже. К таверне примыкала открытая площадка для прогулок, которую в праздники занимали под шумные застолья. В обычные же дни сюда выходили дышать свежим воздухом или очищать желудок от излишней еды — по углам площадки стояли соответствующие баки.

— А если кто-то не дойдет до бака? — спросил я Громбакха, узнав об этой особенности.

— Значит, не дойдет, — хмыкнул охотник.

— И…

— Заблюет всех на нижней улице?

— Разве нет?

— Может. Тут лучше поглядывать вверх и долго не зевать.

— За этим следят, — отметил Теор.

— Кто?

— Светляки, кто. — Громбакха явно веселил наш разговор. — Стража доплачивает им за каждого блевуна. А с такими поборами много не наблюешь.

Выйдя на площадку перед «Хмельнесом», я первым делом покосился на баки. Сегодня они, к счастью, пустовали. Ничто не мешало наблюдать за ночным Предместьем. Правда, увлекшись наблюдениями, я забыл про незнакомца. Бросил взгляд к сточному узлу, где он только что стоял. Туда подошел светляк — приподняв травяную сумку с кристаллом мойны, осматривал трубы. Течи не было. Как не было и незнакомца. Будто почувствовав мою рассеянность, он успел скрыться. Сколько я ни вглядывался в слабо освещенные улочки, нигде его не замечал. Лишь светляки и хмельные горожане, шаткой походкой возвращавшиеся домой.

Я ударил кулаком по изгороди. Отругал себя за бестолковость, но тут же признал, что слежка могла мне почудиться. В последние годы я приучился везде видеть опасность.

В Предместье Целиндела было по-своему уютно. Лес со всеми паразитами и хищниками почти не тревожил местных жителей, и мне нравилось это сочетание — тепло и защищенность граничили с безудержной природой. Окраинные дома бедняков отделяла от чащобы лишь тонкая деревянная стена. Они могли ночью приложиться к ней ухом и слушать, как дышит беспорядочная дикая жизнь с ее воем, скрежетом и стонами пойманных жертв. Да, эту стену за счет наместной казны каждую неделю обрабатывали хлорисом, чинили, при необходимости укрепляли, я уж не говорю про защитные костры по окружности Предместья — их дым в летние месяцы отгонял летающих насекомых, и все же грань между безопасностью и постоянным напряжением оставалась на удивление тонкой.

Я мог бы здесь, в Предместье, жить. Открыть скобяную лавку, тихо торговать, молча и безмятежно следить за тем, как проходят годы. Подниматься в таверну, где горожане с упоением делятся новостями из Лощин Эридиуса, обсуждают очередную выходку магульдинцев или южан, наслаждаться их неподдельным, пусть и совершенно пустым задором, слушать их, но никогда не принимать участия в обсуждениях. Только слушать… Так жил мой дедушка в родном Кар’ун-Айе. Я всегда думал, что со временем займу его место там, в уютной таверне на углу Дуг-ан-Далла, отпущу такую же бороду и с таким же равнодушием буду наблюдать за окружающим миром, как бы он ни менялся. Но моя жизнь сложилась иначе. Харконы выжгли Кар’ун-Ай до последнего дома, убили мою семью, а потом три года преследовали меня, пока я не скрылся за восточными границами Земель Эрхегорда. И всему виной… Я с дрожью ощупал браслет на правой руке. Понимал, что, пока не разгадаю его тайну, пока не узнаю, как избавиться от этого вросшего в кожу куска металла, мне не забыть прошлое.

Хотел бы я одним движением вырвать из себя свою историю и боль. Убить в себе то, что в действительности давно погибло и живет лишь в моих воспоминаниях. «Как знать, быть может, в Землях Эрхегорда и есть лигур, способный очистить ум от ненужной памяти…»

Вздохнув, я обернулся к таверне, надеясь, что кто-то из спутников, Громбакх или Теор, выйдет на площадку, с привычными шутками потребует моего возвращения. Но я по-прежнему оставался один. Вздохнув, навалился на изгородь.

Невидящим взглядом следил за светляками, бредущими по улицам нижних горизонтов, а сам перенесся на три года назад, в последние часы беззаботной жизни, когда меня беспокоила лишь необходимость выбрать один из трех платков супружества: красный, зеленый или белый. До свадьбы оставалось чуть больше месяца. От выбранного цвета зависело участие моей новой семьи в общинных делах. Я склонялся к зеленому платку, что означало жизнь в отдалении от Сада старейшин Кар’ун-Айя, на пашенной полосе, хоть и понимал, что мать не одобрит такой выбор. Кроме того, нужно было разобраться, как и почему подаренный отцом браслет прилип к запястью. Хватило единственной ночи, чтобы он намертво врос в кожу, при этом не причинив ни боли, ни каких-либо неудобств. А ведь до меня этот браслет носили отец, дедушка, прадедушка, пращуры. Никогда прежде он не проявлял подобную особенность. Браслет был древней семейной ценностью.

Надевать его разрешалось лишь в первую ночь после того, как он переходил от отца к сыну. Дальше его прятали в семейное хранилище. Ни особой красоты, ни драгоценных вкраплений в нем я не обнаружил и потому вдвойне удивился строгости, с которой отец просил беречь его для моих детей. Загнутая в кольцо пластина из светлого металла с прожилками черных прерывистых линий. Шлифованный рубец с тремя желобками на тыльной стороне. Ничего исключительного. И все же именно он, доставшись нам от далекого предка, некогда жившего в Землях Эрхегорда, стал главным семейным сокровищем. Глава семьи передавал его в старости, когда на собрании общины добровольно складывал с себя камни Ойнитора, оставляя себе один — яшмовый, означавший право последнего совета. Мой отец по-прежнему держал все пять камней, не думал сдавать их еще долгие годы, однако спешно вручил мне браслет после того, как за ним неожиданно приехал торговец.

— Я знаю, он у тебя, — прошептал чужестранец в пыльном дорожном плаще, под которым угадывалась выкрашенная в черный цвет кольчужная рубашка. — И я пришел с доброй волей. Моя плата будет достойной. Сорок голов лучших март-гальтийских коней. Две поклажи пророщенной мойты. Гартские кристаллы — четыре степных сундука. Сукно. Меха. По десять поклаж каждой. И одна поклажа зимнего маргульского меха из Западного Вальнора. И золото. Сорок червонных слитков барнаидорского золота.

То, что перечислил чужестранец, по цене превышало общую стоимость всех хозяйств Кар’ун-Айя, но с каждой новой строкой оплаты отец багровел все сильнее. Его кулаки сжимались до онемения и дрожи. Когда же торговец протянул составленную по законам нашего удела подписную, отец закричал. Никогда прежде я не видел его в таком гневе. Он выхватил подписную, не глядя порвал ее и сказал, что натравит собак на чужестранца, если тот не исчезнет с нашего двора вместе со своим зловонием.

— Мы все знаем, какой выбор ты сделаешь. Но тебе все равно предстоит его сделать, — спокойно ответил торговец. — Все предрешено, но еще не свершилось. Не в твоих силах изменить предначертанную струну, но ты можешь сохранить жизни. И обрести счастье. Никчемное зажиточное счастье, ради которого ваши поколения ковыряют эту землю.

Вон! — закричал отец. Услышав его голос, к дому сбежались обеспокоенные батраки и дружинники. — Вон отсюда! И не такую гниль корчевали. Иди брызгать ядом в своем болоте! И не вылезай оттуда.

— Я сделал должное. — Торговец поклонился с таким почтением, будто провел уважительные переговоры, на которых пусть и не были заключены выгодные сделки, но удалось согласовать дальнейшее обсуждение возможной торговли. — Я ухожу.

— Нет, — процедил отец. — Ты выметаешься. Как паскудная собака. И знаешь, что теперь на два выстрела кальтинского лука не подойдешь к нашим стенам.

Дружинники хмуро проводили чужестранца, готовые в любой момент поторопить его ударами зачехленных битог.

За ужином отец оставался молчалив и вдвойне строго относился к любой шалости моих сестер, отчего за столом вскоре воцарилась полнейшая тишина. Даже Джалла, младшая из девочек, вопреки обычной веселости, старалась не смотреть по сторонам и понуро резала слишком большой для нее кусок айного корнеплода. Не в привычке отца было объяснять свои поступки и тем более признавать ошибки, но тут он сказал, что напрасно устроил перепалку с чужестранцем. Мать посмотрела на него с удивлением и беспокойством.

Затем отец отозвал меня в желтую комнату, тогда уже подготовленную для молотьбы зерна. Встав возле закрома, больше глядя на открывавшуюся за окном стерню, чем на меня, он рассказал о браслете, о связанных с ним семейных преданиях. Собственно, их было немного и большая часть казалась выдумкой. Так или иначе, но я слушал внимательно, а в конце, не сдержавшись, спросил:

— Откуда про него узнал торговец?

Я думал, что отец вновь сорвется и теперь накричит на меня, как днем кричал на чужестранца, однако он лишь качнул головой. Отец не знал ответа. И мне стало не по себе — я понял, что он боится.

— Такие вещи спроста не происходят… — вздохнул отец.

— Может, поговорить с дедушкой?

— Он отдал браслет мне. Значит, я сам о нем позабочусь.

— Яшмовый Ойнитор еще у него.

— Это другое! — Отец резко махнул рукой. — Догадываешься, почему я рассказал тебе об этом сейчас?

— Хочешь, чтобы я проследил за торговцем? Но…

— Нет.

— Тогда… — Я растерянно пожал плечами.

Меньше всего ожидал, что отец решит до срока передать мне браслет. И тем более не думал, что ближайшую ночь проведу с ним на запястье.

— Зачем? Зачем его надевать? И почему…

— Так ходил Вайши́я[2].

На это мне возразить было нечем. И можно понять, с какой тревогой поутру я понял, что браслет утянулся, вживился в кожу. Дернул его несколько раз, раскровил запястье, но ничего не добился. Знал, что моей вины в этом нет, но боялся, что отец все равно станет злиться. К счастью, отец весь день был занят общинными делами, утро провел в Саду старейшин, а в обед уехал на бахченные поля за стенами Кар’ун-Айя. Вернулся лишь к ужину. Выглядел обеспокоенным — настолько глубоко ушел в свои мысли, что даже не замечал, как на скамейке выплясывала Джалла, как в сенцах случился переполох из-за обвалившейся зерновой стойки.

Едва сгустились сумерки, поля вокруг нашей нейлы[3] осветились мерцающими фиолетовыми огоньками. Это были молькрины, мелкие роговые жуки. Любимые жуки Джаллы. Сестра ловила их сачком, собирала в закрытые чаши из козлиных пузырей, обычно предназначенных для хранения закваски, и выставляла в детских покоях — ночью любовалась их свечением. Молькрины могли бы удивить разве что путника из далеких земель, никогда прежде с ними не встречавшегося, и все же в тот вечер многие жители нашей нейлы вышли из домов.

— Чудно́, — улыбалась вольница из скотного двора. — Каким ветром их сюда?

Молькрины обычно предвещали дождь. Селились на болотах за Оросительной чертой, и к нам прилетали только на запах крови или перед непогодой — в надежде поживиться потрохами забитого скота или земляными насекомыми, жившими глубоко под стерней и поднимавшимися на поверхность в ливневую пору. Но скотобойня к тому дню молчала три недели, а вечер над нами был ясным, прозрачным до самых далеких звезд. В крепнущем мраке на небе проглянули холодные пояса Валлы. Дождя ничто не предвещало, да и пора стояла сухая, жатная. И все же к нам прилетели молькрины. Их было столько, сколько не бывает в сезон дождей перед праздником Наур’тдайских свечей. Округа купалась в фиолетовом мерцании. Джалла в буйном нетерпении кинулась искать отложенный до осенних дней сачок. Это ее спасло.

Все, кто вышел, привлеченный нашествием молькрин, увидел и приезд Харконов. Я же тем временем сидел в покоях, вновь пытался снять браслет. Пробовал подсунуть под него лезвие ножа, но только чувствовал, как режу кожу и плоть. В дверь постучали. Я постарался стереть следы неловких попыток, но вошедшая бабушка увидела и кровь, и надетый браслет. Она удивилась, но не успела ничего сказать — со двора донесся стук копыт. Выглянув в окно, мы обнаружили, что в фиолетовом сиянии обезумевших молькрин приблизилась группа всадников. Им навстречу в сопровождении дружинников вышел отец.

— Отец твоих отцов взял то, что ему не принадлежит! Пришло время платить по старым счетам! — крикнул один из чужаков.

Это был Грет-Индит из дома Харконов. Таких в моем краю называют наемниками белого флага — они принимают герб и флаг дома, которому нанялись в услужение, или выступают вообще без флага, несмотря на давний запрет любой группе наемников, числом превышающей пять человек, ходить без флага и приписки. Сейчас на груди Грет-Индита красовался незамысловатый символ в виде одиночной башни, увитой змеем: голова с раскрытой пастью покоилась на осадной верхушке, а хвост крепко обвивал скалу, на которой эта башня высилась. Я узнал этот герб. Такая же башня со змеем была на попоне коня, взнузданного торговцем для поездки к нашему дому — тем самым чужестранцем, который хотел выкупить браслет. О том, зачем приехал Грет-Индит, можно было не спрашивать, и отец смело пренебрег пустыми вопросами. Вместо этого громко, едва сдерживая негодование, произнес:

— Ты знаешь, к чему это приведет.

— Знаю. — Лицо Харкона было спрятано под кожаным шлемом с кольчужной бармицей.

— Если ты посмеешь…

— Посмею.

— На твой дом падет красный камень.

— Синк’Альнийский совет меня не пугает. Камень падет на пустую землю.

— Пустую землю…

Отец не ждал такого ответа. Это означало, что вознаграждение, обещанное Харконам, в самом деле оправдывало возможные лишения. Они даже согласились покинуть нашу долину.

— Что же вам пообещал торговец? Всех его товаров было бы недостаточно для такой сделки. Гарн-Ат’дур…

— Гарн-Ат’дур больше не глава дома Харконов.

— Вот как… Ну что ж, приветствую тебя, Грет-Индит. Но теперь ни одна Луна не осветит твои камни.

— Мой дом не принадлежит вашим Лунам. Я оставил тропы Вайшия. А ты скоро отправишься в его Сады со всеми, кто тебе дорог.

Дружинники обнажили битоги. Все понимали, что этой ночью наша земля вкусит кровь. Молькрины прилетели не впустую. Я завороженно следил за происходившим во дворе. Услышав последние слова Грет-Индита, кинулся к деревянной панели с клинковым оружием, но остановился — меня за руку перехватила бабушка, о присутствии которой я в предчувствии беды совсем позабыл.

— Неан, — с недовольством, но мягко сказал я, пытаясь высвободить руку. — Ты знаешь, я должен.

— Ты должен выслушать.

— Не сейчас.

— Слушай! — Бабушка крепко держала меня, вцепившись прямо в браслет. — Так должно было случиться, но мы не знали когда. Никто не знал.

— О чем ты?

— Твой путь лежит в Западный Вальнор…

— Что? О чем ты?

–…в Земли Эрхегорда. В Зиалантир. Что бы ни случилось дальше, только там ты сможешь…

Со двора донеслись крики. Не обращая внимания на бабушкины слова, я рванул руку. Бабушка, охнув, потянулась в мою сторону и упала. Я от обиды стиснул зубы. Дернулся помочь ей, но взглянул в окно и замер. Отец и его дружинники лежали пронзенные стрелами. К тем, кто вышел из дома любоваться необычным нашествием болотных молькрин, неслись всадники Харконов. Взмахи ножей, удары совень и чеканов. Прерванные крики и густые брызги крови. Попытки укрыться за дверью. Надрывный лай собак в псарне. Арбалетные выстрелы. Моя мать, онемев, стояла на веранде. На окраинах Кар’ун-Айя вспыхнули дома. Теперь крики доносились от соседских полей. Всюду гомон. Звон металла. Ржание лошадей. Мать приподняла руку, словно укрываясь от жаркого пламени. Грет-Индит обрушил на нее всю тяжесть меча, нарочно обрубив лишь выставленную кисть. Кровь при фиолетовом свете молькрин казалась черной. Кисть легко, почти беззвучно упала на деревянный настил. А мама так и не опустила руку. Вся залитая кровью, она смотрела на убитого мужа — не успевшего ни защитить свою семью, ни договорить последних слов и ради неизвестного ей семейного предания отдавшего всех родных на поругание наемникам белого флага.

Даже сейчас, три года спустя, я с дрожью вспоминал смерть родителей. Пальцы невольно искали рукоять меча, будто можно было тут же, не сходя с места, расквитаться со всеми повинными в той бойне. Тогда, в ночь погрома, я сделал свой выбор. Как и просила бабушка, добрался до Западного Вальнора. Спустился с гор в Предместье лесного Целиндела и знал, что на этом не остановлюсь. Пройду выбранной тропой до конца.

Устав от подобных мыслей, я наконец отошел от изгороди и быстро зашагал назад, в таверну. С тех пор как мы выехали из Багульдина, я уже второй раз вспоминал последнюю ночь в Кар’ун-Айе. Стоило расслабиться, как мысли сами влекли к ней, будто искали в тех мгновениях нечто важное, но мною отчего-то упущенное.

В таверне было по-прежнему душно и шумно.

— Почти не пил, а с баками уже обнимался? — Громбакх приветствовал меня из-за стола.

Я не ответил.

— Хозяйка! — Охотник остановил проходившую поблизости служанку. Посмотрев на ее обильное, свободно державшееся под тонкой дхантой[4] тело, изобразил почтение и с улыбкой заказал новый кувшин хмеля.

Служанка, кивнув, заторопилась к главному столу. Собственно, это был даже не стол, а ветвь эйнского дерева, проходившая насквозь через весь зал — из одной стены в другую. Тянулась она ровно, почти без наклона, и при строительстве «Хмельнеса» это учли: ее верх стесали, превратив в столешницу, а по бокам закрепили высокие, в два аршина, лавки. Сама ветвь оставалась живой и даже порывалась с исподней стороны разойтись зелеными ростками. Посетителям нравилось, что служанки, поднимаясь по деревянным сходням, должны были удерживать равновесие, затем тянуться с подносами в разные стороны, попутно наваливаясь на людей, позволяя себя шутливо обнять и даже ущипнуть. Их приход всякий раз вызывал оживление, и заказывать за главным столом старались как можно чаще, пусть по небольшой крынке ягодной настойки.

Ни высота, ни своеобразие эйнской ветви нас не привлекли, так что мы выбрали небольшой стол в углу. Прислонившись к стене, с глубоко надвинутым капюшоном сидел молчаливый Тенуин. Рядом с ним на табурете покачивался Теор. Он казался взволнованным, то и дело поглядывал в окно, встречал взглядом каждого нового посетителя, но собственное беспокойство объяснять не хотел, более того — настойчиво его отрицал.

Охотник уже управился с бараньим боком и теперь, вливая в себя остатки хмеля, рассматривал карту, которую я днем купил в одной из лавок Предместья.

— Итак, нам сюда. — Я ткнул пальцем в кружочек, подписанный «Авендиллом».

— Торжество логики, — хохотнул Громбакх. — Читать ты умеешь. Полезный навык для того, кто пишет путеводник.

Я проигнорировал слова охотника:

— Самый короткий путь из Целиндела в Авендилл — по Старой дороге. По Пчелиному тракту.

— Ну да, — кивнул охотник.

Тенуин и Теор молчали. Глаз следопыта не было видно в тени капюшона. Он вполне мог бы сейчас спать, но я привык к его затаенности и знал, что в таком положении он все хорошо видит и слышит.

— А мы поедем по Кумаранскому тракту, — продолжал я.

— Да, — все так же беспечно кивнул охотник.

— При том, что этот путь едва ли не в два раза длиннее.

— Да.

— И…

— Что?

— Не хочешь объяснить?

— Короткий путь не всегда самый быстрый, — неожиданно проговорил следопыт.

— Точно. — Громбакх забросил в рот несколько кубиков синюшки. Даже сквозь духоту «Хмельнеса» до меня донеслись пряные ароматы пенистого клюта.

— А подробнее? — не успокаивался я.

— Все подробности — под юбкой твоей подруги. Кстати, где она?

Я с обеда не видел Миалинту, но сейчас не хотел о ней говорить.

— На Старой дороге опасно. — Теор отряхнул рукава своего костюма, будто те успели запылиться. — Люди боятся Лаэрнорского леса. Всегда боялись. А теперь вовсе не хотят к нему приближаться. Видите? — Теор ткнул в черную точку на восточной окраине леса. — Ворнад. Небольшой город. Сейчас опустел. Никого нет. Здесь — Равнская лесопилка. — Точка с юга от леса. — Тоже опустела. Ну и Авендилл, конечно.

— Даже чокнутые пасечники из Розбарга не едут сюда напрямик, — кивнул Громбакх. — Как собальские крысы плывут через Маригтуй, а потом до са́мого тракта прут через весь Зашейный распадок.

— У них теперь паро́м. — Теор заправил за уши выбившиеся пряди черных волос. — Так что… По Старой дороге мы не поедем. Там можно застрять.

— А что с этим лесом? — Обнаружив, что вся закуска на столе съедена, я теперь поджидал служанку — заказать себе отрубей с зеленью. — Почему его так боятся?

— Надеюсь, никогда не узнать этого доподлинно, — улыбнулся Теор и вновь бросил тревожный взгляд на открывшуюся дверь. Вошли новые посетители.

— В общем, выкинь из головы, — подытожил охотник. — Никаких Старых дорог.

— На Кумаранском тракте всегда спокойно? — спросил я.

Узнав, что я не слышал историю тракта, Теор оживился. Ему было приятно на время отвлечься от тревог, сутью которых он так и не поделился.

От него я узнал, что весь тракт выложен кумаранским камнем — тем самым желтым камнем с прожилками, из которого Предшественники строили свои дороги.

— Первую дорогу к Таильской пещере… знаете о пещере?

— Да, там нашли лигуры.

— Именно. Так вот, эту дорогу строили семь лет. Долгий горный путь. Только теперь она заброшена. Еще Эрхегорд заложил обходную дорогу из кумаранского камня — следопыты нашли его залежи в древней Ортванской каменоломне. Как и Гробницы, она была запечатана. Каахнеры.

— Каахнеры?

— Да. Чистильщики. Те, кто и пещеру замуровал, и каменоломню. Те, кто нарочно укрыл все следы Предшественников. О них известно немного, но они тут по всем Землям отметились.

Служанка принесла кувшин хмеля. Громбакх, натиравший маслом носовые бурки, кивнул ей, а я наконец сделал заказ.

— По сути, власть Вер-Гориндора строились на кумаранском камне. Он не меньше лигуров помог Эрхегорду и его наследникам объединить Земли.

— Что в нем особенного?

— В камне?

— Да.

— Многое чего… Крепкий как сталь. Его обрабатывать — целая история.

— На свире. — Следопыт, очнувшись от недвижности, достал из-под складок бурнуса короткую деревянную трубку.

— Так и есть. Поддается только резцам и киркам, обожженным на свире. В Ортване — свой источник. Не такой сильный, как в Багульдине, но вполне внушительный. Поставили там заслонки, наладили свои кузни. Вырезать плиты, как это делали Предшественники, не получилось.

— Вырезать-то можно. — Громбакх глубоко затянулся маслом из носовых бурок. — Но потом ищи горб, на котором эту плиту тащить.

— Да, кумаранский камень тяжелый, — согласился Теор. — Так что решили вырезать простую брусчатку. Из нее и выложили тракт.

— К тому времени уже знали две главные особенности камня. — Тенуин несколько раз чиркнул серными полосками и теперь неторопливо, через слова, выдыхал травный дым. — Он усиливает влияние лигуров…

— И отпугивает всякую пакость, — закончил за него Громбакх.

— Да. — Теор, привстав, выглянул в окно. Его беспокойство не ослабевало. Охотник пошутил о сухопутных пиявках, поселившихся в табурете Теора. — Дикие звери и насекомые держатся в стороне от кумаранского камня. Полезное свойство для наших краев.

Сейчас Кумаранский тракт оплетает все Земли Эрхегорда. Кирпичами из Ортвана укреплены пограничные крепости в Южной расщелине и Камданском ущелье — единственных низинных проходах в Южные земли. Конечно, ойгуры заботились прежде всего о торговцах и сборщиках податей, но и простым людям стало спокойнее в пути. Так что да, Кумаранский тракт в наших краях — самый безопасный. И если выбирать между ним и Старой дорогой…

Громбакх, хохотнув, плеснул хмель из кувшина на карту. Брызги полетели по всему столу. Я от неожиданности дернулся:

— Что…

— Чистая вещь — пустая. А все пустое лишено жизни, — без улыбки заявил охотник.

— Вот почему ты не отдаешь прачкам свои штаны, — огрызнулся я, подняв карту и смахивая с нее хмель. — Три золотых! И один серебряный!..

— Хвастаешь, что тебя обсчитали? — Громбакх, довольный, увидел, что на карте местами потекла тушь.

— Думаешь, это смешно?

— Нет. Думаю, что у каждой вещи должна быть история. Так пусть история твоей карты начинается правильно. Потом будешь смотреть на эти разводы и вспоминать, как мы тут сидели, здоровые, сытые, ни по одному месту не заштопанные.

На меня поглядывали из-за соседних столов. Услышали перепалку и надеялись, что она окончится дракой. Готовы были при случае поддержать нас криками.

Я старательно отряхнул карту, скатал, вложил в тканый чехол и скорее убрал в сумку — на случай, если Гром решит заодно подпалить ее, обгрызть по краям или, чего доброго, обдать синюшной слюной.

— Наш охотник знает толк в забавах. — Теор отодвинулся от стола, опасаясь, что я захочу отомстить и открою хмельную войну, — не хотел попасть под перекрестный полив. И только Тенуин оставался спокоен, мягко тянул дым из трубки.

Посетители за соседними столами, убедившись, что драки не намечается, поскучнели и вернулись к неспешным разговорам.

Утром, подъезжая к Предместью, я был уверен, что к вечеру мы покинем Целиндел — сразу, без промедления, устремимся к руинам Авендилла, ведь с каждым днем шансов найти Илиуса, брата Теора, оставалось все меньше. Он пропал два месяца назад; Громбакх поговаривал, что в лучшем случае мы найдем его тело для похорон. И все же, несмотря на спешку, сам Теор попросил у нас отсрочку. До того, как подняться в Багульдин, он объявил награду за Илиуса и теперь хотел разведать, отправился ли кто-нибудь к руинам и нашел ли там следы мальчика. Тенуин предложил сопровождать Теора:

— Если его кто-то уже искал на руинах, мне лучше с ними поговорить. Чтобы не повторять их ошибок.

Теор от сопровождения отказался. Заявил, что при случае обязательно сведет Тенуина с нужными людьми, а пока не уверен, что кто-то вообще откликнулся на объявление и не хочет зазря дергать следопыта.

— Как знаешь. — Тенуину, как и Громбакху, явно не понравился этот ответ. Я же тогда не придал ему значения.

Прежде чем отправиться по своим делам, Теор вместе с охотником заглянул в Заложный дом и там подтвердил, что у него в самом деле хватит залогов для обещанной платы, треть от которой Теор уже выплатил монетами. Более того, Гром заставил его подписать обходной залог, обналичить который, правда, можно было лишь в присутствии Теора или по решению Правосудного двора.

Неожиданной задержкой в Целинделе воспользовались все. Я смог неспешно выбрать карту Восточных земель и даже поторговаться, отказавшись платить изначальную цену в пять золотых. Громбакх и Тенуин сходили на рынок — продали привезенные из Багульдина три мешка с наземом коагаров:

— Надо ж хоть как-то оправдать бредовую затею Тена! Что мы, зря по горам носились, уговаривая всяких баранов покакать нам пропитание? Да и вообще я должен взглянуть в глаза человеку, который заплатит за кучу этого дерьма настоящими вольмарскими монетами. Может, и мне теперь в мешочек гадить — вдруг кто возьмет на лечебную мазь? Чем я хуже?!

Миалинта тем временем оставила нас, сказала, что хочет повидать старых друзей и разузнать последние новости Оридора — города книжников, в который планировала отправиться сразу после Авендилла. В Оридоре Миалинта надеялась выкупить или по меньшей мере просто повстречать Лианила, нареченного брата.

— Братоспасительная экспедиция, — посмеивался Громбакх. — Два дурака отправились ловить призраков. Вырвать Лианила из рук книжников шансов еще меньше, чем Илиуса — из гиблых руин Авендилла.

Миалинта еще в Багульдине уговорила меня присоединиться к ее поездке в Оридор, сказала, что там я узнаю историю и назначение своего браслета, а значит, и выясню, как от него избавиться.

— Если повезет, заодно продашь его книжникам. Уверена, они купят. И хорошо заплатят.

— Сорок голов март-гальтийских коней, две поклажи пророщенной мойты, четыре степных сундука гартских кристаллов и сорок червонных слитков золота?

— Что? — Миалинта посмотрела с удивлением.

Никто не знал подробностей того, как именно браслет перешел от отца ко мне.

— Это я так, не обращай внимания. Не уверен, что захочу продавать его.

— Почему?

— Семейная ценность. И она должна перейти моему сыну. Ну… Если он у меня будет.

— Любопытно.

— Что?

— Это я так. Не обращай внимания.

По словам Миалинты, в Оридоре хранился Мактдобурский архив — на его страницах были описаны все вывезенные из Таильской пещеры лигуры: с подробным указанием опытов, которые над ними ставили книжники поначалу Мактдобура, а затем Оридора, с детально перерисованными узорами, сводкой всех владельцев и городов приписки, а главное — с перечнем изначальных и приобретенных свойств. Первые записи в Архив вносил сам Эрхегорд, рассказывая о вскрытии Гробниц, о первых шагах по их пустующим залам, об обнаружении ям с лигурами. Там же были записи Эрхегорда о походе в нижние горизонты Таильской пещеры, куда он отправился с отрядом муинов, своих телохранителей, и откуда вернулся израненный, в полном одиночестве.

— Если твой браслет — лигур, если его действительно вывезли из наших Земель, он будет в списках. Это единственный шанс узнать его историю, — говорила Миалинта, когда мы только подъезжали к трактовой заставе Ноиллина. Горная часть пути, по которому мы спустились из Багульдина, закончилась. Обернувшись, можно было во всей красе увидеть величественную глыбу скального гиганта Багуль-наара, под которым примостилось Айликменское плато с его Карнальской каменоломней, Подземельем Искарута, Закрайными полями и Восточной стрелой, уводящей к пограничному Харгою.

— Ну да, Архив, — проворчал Громбакх. — Какая малость. Постучишь к ним в дверь: «Дяденька, дяденька, дай Архив полистать». И все. Мечты сбылись. Как просто.

— Непросто, — призналась Миалинта.

— Непросто?! — крикнул охотник. — Да червей обучить строевому ходу проще! У тебя там совсем мозги вскипели?! Какие книжники, какой Архив?!

— Что думаешь? — спросил я Тенуина.

— Он прав. — Следопыт кивнул, поглаживая шею минутана.

Из Багульдина нас полностью снарядил наместник Тирхствин, отец Миалинты. По его распоряжению мою гартоллу задраили для лесных поездок, заодно поменяли съемные сетки на окнах и поддышлах. В гартоллу запрягли крепких лошадей айликменской породы, а вместо верховых нам выдали стремянных минутанов из наместной конюшни, во многом похожих на лошадей, но отличавшихся от них высокими стаканообразными копытами, роговыми шипами на венчиках и непривычно длинным волосом на щетках и грудине, из-за чего они отчасти напоминали жилистых степных яков. Главной особенностью минутанов была выносливость и неприхотливость.

— Думаешь, ты один такой умный, кому захотелось заглянуть в Архив? — не успокаивался Громбакх.

— В Архив будут смотреть книжники. Нужно только показать им браслет. Они помогут, — настаивала Миалинта.

— Ну да. Но возьмут дорого. Твоей жизнью!

В трактовой заставе лошадей и минутанов смазали турцанской мазью. На глаза им закрепили большие кожаные шоры. Стенки гартоллы окропили настойкой хлориса. Гумник, третий летний месяц по вольмарскому календарю, только начинался, и в лесах зверствовал гнус.

Шорник советовал нам по возможности избегать верховых поездок и сидеть в гартолле, но мы предпочли остаться в седле. Теор ехал на ко́злах, правил запряжной парой. Мы с Мией, Громом и Теном ехали на минутанах. В саму гартоллу была загружена вся наша поклажа, из которой три булькающих бурдюка принадлежали охотнику. Он при первой возможности справлялся об их целостности, то и дело наставлял Теора вести экипаж плавным ходом, без напрасных рывков. Теор смеялся и назло Громбакху принимался стегать и тут же одергивать лошадей.

— Кому еще понадобился этот Архив? — спросил я охотника, когда мы уже въехали в лес.

— Что?

— Ну, ты говорил, желающих заглянуть в него много.

— Ясное дело, много. Ну как, много… У всех что-то свое чешется. Южане хотят разобраться, сколько всего лигуров и куда они разошлись, чтобы еще громче ныть: «Нас обделили! Смотрите, всем дали цацек, а мы лапу сосем» — и так доказать, что Таильскую пещеру нужно-таки опять вскрыть, достать из нее оставшиеся лигуры и раздать всем обиженным. С нерлитами веселее. Те спят и видят найти своего последнего Предшественника. Думают, в Архиве что-нибудь написано на его счет. Где лежит, как разбудить. Еще магульдинцы…

— Красные?

— Ну да. Этим тоже нужно. Им всегда что-то нужно.

— Архив-то им зачем?

— Хотят доказать, что влияние лигуров меняется в худшую сторону. У них одна песня. Собрать лигуры, вернуть их в Гробницы и замуровать, как это сделали каахнеры. Так что вставай в очередь.

В защитных накидках, купленных на заставе, мы все выглядели глупо. Просторная, пропитанная маслами ткань и большой колпак из мелкоячеистой сетки. Дышать и говорить было неудобно, но еще на опушке я понял, что это неудобство оправданно. Гудение гнуса не смолкало.

Вокруг Предместья никогда не возводили крепостных стен, и все же летом его граница хорошо просматривалась даже издалека — почти все четыре месяца Предместье окружало дымное кольцо. Среди густых зарослей ивы и таволги открывались поляны со сложенными из карнальского камня жаровнями. В них жгли торф, перемешанный с листьями айвы, болотного папоротника. Дым поднимался тяжелой, покачивающейся портьерой и редел лишь к верхушкам эйнских деревьев. Это был единственный способ отвадить от Предместья назойливых крылатых насекомых, худшим из которых в последние годы оставался тигриный комар. Его так назвали по мелкой шерстке, окрашенной в желтые и черные полосы. Взрослый комар, по размеру как шмель, угрожал лишь болезненным укусом. Крохотные бесцветные комары-личинки приносили значительно больше забот. Почти беззвучные, они впивались в тело жертвы, при этом вспрыскивали яд, делавший укус безболезненным. Затем, сложив крылышки, целиком втискивались под кожу, сворачивались в кокон и начинали вызревать. На коже проступал зудящий волдырь, избавить от которого мог только лекарь — надрезав его ножом, вычистив от проросшей личинки и заложив в рану лепесток цейтуса.

Миалинта рассказывала, как захмелевшие грибники или ягодники, забыв осторожность, заваливались спать в чащобе, и за ночь торфяные черви прогрызали защитный костюм, а в отверстия, беззвучно ликуя, пробирались сотни тигриных комаров.

— Они вызревают за пять дней. Если укусов много, яд действует как снотворное. Ты так и не просыпаешься. Лежишь в кустах, пока кожа не начнет лопаться.

— А потом идешь комарам на ужин. Если только тебя раньше не сожрет кто-нибудь другой, — добавил Громбакх. — В твоем теле плодится целая колония. Можешь прокормить не меньше трех поколений. Вот такая добрая смерть. Истинное самоотречение.

Когда мы проехали сквозь дымовую стену Предместья, я увидел, что возле каменных жаровен стоят шалаши из прутьев и лапника. Вокруг шалашей высились холмы из листьев айвы, лежали пласты заготовленного торфа. Бедняки все лето поддерживали тление, за это наместник выдавал им паек, а в первые дни пращника дозволял пройти полный лекарский осмотр и снабжал необходимыми лекарствами. По этой причине костряками иногда становились родители с тяжело больными детьми — это был единственный шанс их вылечить.

Через десяток саженей после жаровен начались навесные улицы. Бедные кварталы, отчасти затянутые дымом. Я с интересом смотрел на густую паутину человеческой жизни. Удивленно замечал, что местами с земли можно увидеть даже верхний, седьмой горизонт и построенные там дома.

Последовав примеру Миалинты, снял защитный колпак. Не удержавшись, посмотрел на ее короткие ярко-золотые волосы. Фаит. С грустью вспомнил жертву, которую она принесла для спасения Багульдина.

На земле, под навесными улицами, встречались деревянные времянки и выгоны — днем горожане выводили туда домашний скот. На выгонах стояли малые жаровни, в которых листья айвы жгли без торфа, отчего дым шел почти прозрачный и приятно пахнущий маслами.

Людей и повозок становилось все больше. От желтой брусчатки Кумаранского тракта в сторону, налево и направо, уводили темные земляные дороги. Указатели называли Меилтон на Дарве, Гориндел на окраине Муэрдорского леса. Поселок Эрждел, где для всей округи молотили зерно. Шивердел — кузнечное село, Уждел — рабочее поселение вокруг медного карьера. Ок-Чар и Чод-Арлин — села с бахчами и овощными теплицами. Таких указателей было много, и лишь один из них оказался перечеркнут.

— Лаэрнор, — прочитал я.

— Гиблое местечко, — кивнул Громбакх. — В самом центре Лаэрнорского леса. Раньше туда добирались по Старой дороге.

На обработанных хлорисом комлях висели бумажные и кожаные объявления. Тут были предложения переночевать, поесть, посетить кроличьи бега, купить манника, купить листья с дерева Мортхи, починить экипаж, посетить массаж с втиранием горячей муравьиной кислоты и сока эльны. Все адреса уводили наверх, на один из горизонтов навесных улиц. Среди прочего я разглядел призыв посетить Ежегодную ярмарку каменных изделий в Багульдине, назначенную на десятый день гумника. Но чаще всего здесь встречались предложения купить настойку хлориса — для защиты домов и повозок от лесных насекомых.

Тигриные комары не единственная беда этих мест. В здешних лесах на путника нападали и летучие хвойники, и ядовитая саранча, и чешуйчатые черви. Весной тревожили черные эорлиты, болотные панцирные муравьи. В первые дни синелина[5] они отличались особенной прожорливостью. Каждую весну лесничие Целиндела бродили по лесу: по старым зарослям ольхи, по дубравам, осинникам и березнякам — сжигали малые муравейники, однако против крупных муравейников сделать ничего не могли. Те слишком глубоко уходили в землю. Жителям приходилось задабривать эорлитов — лесничие вывозили к ним туши ослов, манников, охапки проса и всевозможную гниль, которую не съели бы даже собаки. Люди не скупились на подачки, лишь бы черные полчища муравьев не отправлялись искать еду в Предместье; продвигались они под землей, и стена дыма их не останавливала.

Пока мы поднимались по бревенчатому взвозу на первый горизонт навесных улиц, Громбакх весело рассказывал, как несколько раз сталкивался с потоком эорлитов, а потом вдруг серьезно спросил:

— Знаешь, на что это похоже?

— На что? — Я думал, охотник продолжает рассказ про сражение с муравьями.

— На самоубийство, вот на что. Это как белохорной лисице бежать к живодеру с жалобами на сыпь в паху: «Ой, посмотрите, у меня тут что-то чешется».

— Ты о чем?

— О том! Не суйся в Оридор.

— Опять…

— Думаешь, тебе там пропишут лечебную мазь и отпустят во славу Эрхегорда? В лучшем случае отнимут браслет. Вместе с рукой. А в худшем оставят всего целиком — для опытов.

— И что ты предлагаешь?

То и предлагаю. Оставь Оридор напоследок. Вот не будет других вариантов, тогда иди на свою живодерню. А для начала свожу тебя к знакомым в Матриандире.

Оказавшись на первом горизонте, я впервые увидел незнакомца, который в дальнейшем сопровождал нас весь день. Одет он был неприметно, привлек внимание лишь размеренной походкой и тем, что несколько раз неприкрыто отслеживал мой взгляд, явно интересуясь, на что именно я смотрю. Тогда мне представилось, что это простой зевака или торговец, встречающий приезжих. Быстро позабыв о незнакомце, я по узкому переулку вышел на дощатую площадь. Опасался, что какая-нибудь из досок окажется непрочной, но вскоре убедился, что здесь все сделано надежно.

Некоторые дома были полностью обвиты плющом, скрыты под листвой эйнских деревьев. На крышах виднелись гнезда. По веткам перебегали белки и пиголы. По краям площади шли аккуратные земляные насыпи. На них росли лесные фиалки с игольчатыми темно-фиолетовыми листьями. На скамьях сидели старики — потягивали эвкалиптовый дым из бриаровых трубок. Куда-то торопились мужчины и женщины, одетые в хлопковые или конопляные дханты. Их украшения — бусы, браслеты, заколки — все были деревянные, выкрашенные в синее или зеленое. Я рассеянно наблюдал за непривычной для меня жизнью, а сам думал о возможной поездке в Оридор, нехотя, нахмурившись, возвращался к уже далекой кровавой ночи в Кар’ун-Айе.

Даже вечером, в «Хмельнесе», под хохот Громбакха, облившего мою карту хмелем, я, вопреки желанию, все глубже погружался в молчаливое отрешение. Изображал улыбку, ел обезвкусившие отруби с зеленью, кивал словам Теора, которых и не слышал. А сам смотрел на черные стены таверны. Их, как и пол, мыли с дресвой, отчего древесина быстро потемнела. Потолок — грязно-желтый из-за дыма трубок и свечной копоти. Такой же была таверна там, на углу Дуган-Далла, где любил отдыхать дедушка. Я вспоминал его растрепанную седую бороду, густые брови. Пахнущие травой руки. Вспоминал Ай’инилну — Айю, свою невесту, для которой собирался выбрать зеленый платок супружества. Она хотела жить подальше от Сада старейшин, мечтала о свободной жизни на пашенной полосе…

Я погружался в забвение наяву. Запах стерни. Далекий голос пастухов. Перекличка дружинников. Сизые крылья петёрника — они частили в маревном воздухе. Крохотная птичка с длинным загнутым клювом. Любимая птичка Джаллы. Она хотела, чтобы в День полноверия именно петёрник стал ее оберегом. Но вот крылья замедлили свой ход. А с ними замедлилось все вокруг. Громбакх ударял по столу — будто проталкивал кулак сквозь воду. Теор плавно поворачивал голову, осматривал новых посетителей «Хмельнеса». Я уже видел каждое перышко птицы в отдельности. Пятнистый узор и лазурная окантовка. Петёрник застыл, превратившись в оберег на груди повзрослевшей Джаллы. А все, кто сидел в таверне, вместе со служанками и кравчим, — все обесцветились… Со мной такое случалось однажды, я слишком хорошо помнил эти чувства, тогда показавшиеся наваждением, поэтому сейчас почти не испугался. Серые лица и одежды. И Гром уже сплевывал бесцветной слюной, она медленно, нехотя летела в пустой кувшин из-под хмеля. Последний удар тяжелого сердца и — замерший серый мир прорезала мелкая серебристая сеть. Она неспешно проявлялась, кусками, неравномерно, с напряжением. Вместе с ней пришла легкость. На тело и мысли больше ничто не давило. Серебристая сеть окрепла, и я различил отдельный луч. Крепкий, будто стянутый из сотни серебряных нитей, чуть подрагивающий в воздухе — так, что можно было различить глубокое дребезжание. Мягкая, чуть извитая дуга. От груди Теора к небольшому, затянутому сеткой оконцу возле нашего стола.

Такой же луч я увидел на заднем дворе отцовского дома, когда затаился там под навесом. На моих руках под плащом пряталась Джалла. Чтобы сдержать слезы, сестра зубами сдавливала застежку моей рубахи. В двадцати шагах от нас, прикрытый сумраком, стоял дедушка. Он только что убил одного из наемников. Размозжил ему затылок кузнецким молотом. Стоял, опустив руки. Молот был слишком тяжелым. Дедушка устало дышал. Его борода темнела от крови. Со спины к нему быстрым шагом приближался Грет-Индит. А я не мог ни крикнуть, ни помочь. Я должен был спасти Джаллу. Любой ценой. Мы были обречены. «Доверься браслету» — последнее, что я услышал от бабушки, и в то мгновение ненавидел ее. Грет-Индит шел сквозь сгустившийся воздух, а серебристый луч тянулся от меня к батрачному складу, оттуда — к восточным воротам. Я порывался отпустить Джаллу, броситься к дедушке, убить Грет-Индита, а потом погибнуть самому от рук других наемников. Но поверил серебристому лучу. Отправился в направлении, которое он указал. И остался жив. Спас Джаллу. Ценой горького предательства. Я не видел смерть дедушки, только слышал, как он глухо вскрикнул от удара.

Но здесь, в «Хмельнесе»… Я смотрел на пульсирующий луч, на застывших Громбакха и Теора. Потом взглянул на Тенуина. Его лицо было по-прежнему скрыто капюшоном, но я все равно ощутил холодный взгляд пурпурных глаз. Третье веко. Зрение варнаата. Что он видел и почему так внимательно смотрел на меня? Подумав об этом, я вздрогнул. В одно краткое мгновение все стало прежним. Луч и сеть пропали. Таверна с посетителями, оглушив, наполнилась звуками и красками.

Браслет явно потеплел на руке. Я не успел толком осмыслить это, когда, в очередной раз проследив за входной дверью, Теор оживился. Приосанился, стал торопливо приглаживать волосы, поправлять завязки на вороте и рукавах.

— Господа, — с улыбкой заявил он, — не хочется покидать ваше прекрасное общество.

— За прекрасное общество можно и по носу получить, — хмыкнул Громбакх.

— Оплату я подтвердил. План мы обсудили. Завтра вечером выдвинемся. Если по какой-то причине меня не окажется рядом, смело выезжайте одни. За границами Целиндела я к вам присоединюсь.

— Чего? — Охотник мотнул головой.

Теор не отводил взгляда от новых посетителей. Повернувшись, я разглядел, что это стражники. Четыре человека. В кожаных доспехах. Зеленые нагрудники, украшенные узором ветвистого дерева — гербом Целиндела. Правые наплечники закрыты, значит, зашли в «Хмельнес» не для развлечений. Мечи на кожаной перевязи сдвинуты вперед — в боевом положении.

Стражники неспешно шли между столами. Заглядывали в лица людей. Таверна притихла. Сразу несколько посетителей набросили капюшоны. От главного стола после краткого оживления спустились двое. В дверях их остановили. Резким движением сдернули с них капюшоны. Осмотрели лица. Выпустили. Еще два стражника. И мужчина в невзрачной, серой одежде. Я его узнал и тут же отвернулся. Это был тот самый незнакомец, который полдня шел по нашему следу.

— Что бы вам ни говорили, не верьте. — Теор дернул пояс, проверил пряжки, державшие петли хлястника. — В этом городе много клеветы. И я бы с радостью высказал своим клеветникам все, что о них думаю, но мне сейчас не до этого, вы знаете.

Стражники рассредоточились. Хватались за рукоятки мечей, если кто-то отказывался показать лицо. Из-за главного стола донесся краткий хохот, что-то глиняное упало на пол — громкий звон разбившейся посудины показал предельную, непривычную тишину в «Хмельнесе». Служанки, замерев с подносами, уныло переглядывались.

— Тен, — позвал я.

Нужно было предупредить его.

Голова следопыта склонилась над столом. Могло показаться, что Тенуин не замечал обыска в таверне.

— За нами сегодня следили, — прошептал я.

— Да.

— Ты знал?

— Трое.

— Трое… От взвоза. Когда мы поднялись на первый горизонт, я заметил…

— От Ноиллина.

— От заставы?! — Слова от удивления прозвучали слишком громко.

— Пока мы возились с минутанами, в Предместье выскочил вестовой. Они знали, что мы едем.

— Но… зачем? Кому нужно…

— Что происходит? — не выдержав, в голос спросил Громбакх. Он, озадаченно моргая, смотрел то на меня, то на следопыта. — Какая слежка, какие вестовые? С какого перепуга?

— Тише, — процедил я, но из-за соседних столов на нас уже поглядывали, да и стражников явно привлек голос Грома.

— Вы не оставили мне выбора, — с улыбкой вздохнул Теор. — Теперь точно не обойтись без прогулки. Но я рад освежить голову. Надеюсь, ночью вы не будете по мне скучать.

— Скорее твой зад будет скучать без моих пинков. Что тут…

Охотник не успел договорить.

— Вон! — крикнул стражник.

С кратким шелестом выхватил меч и острием указал на Теора.

Сразу десятки глаз, не сдерживая любопытство и задор, посмотрели на наш стол. В этих взглядах ожила надежда на драку. «Хмельнес» заполнился быстрым шепотом. Он становился громче, прорезался всплесками смеха, но тут же притихал.

Стражники, расталкивая сидевших на табуретах посетителей, бросились к нам. Тенуин и Громбакх сидели неподвижно. Охотник больше не причитал.

— Уходи, — промолвил следопыт.

— О, я уйду, не беспокойтесь, мой друг. Но у каждого номера порядок. Нельзя испортить представление, прыгнув в огненное кольцо раньше, чем оно загорится. Зрители будут расстроены.

Чем ближе подходили стражники, тем громче становился гул в таверне — он густыми волнами переходил из одного угла в другой. Люди вставали, чтобы не упустить ни одной детали. Радовались, если попадали под локти проталкивавшейся стражи, будто сами становились участниками облавы.

— Вот теперь пора.

Теор встал. Небрежно бросил на стол три медяка. Поклонился, изобразив, что снимает невидимую шляпу.

— Доброй ночи, господа. Не задерживайтесь. И хорошенько отоспитесь. Путь предстоит долгий.

Стражники уже приблизились на расстояние четырех шагов. Обнаженные мечи. Туго затянутые нащечники шлемов. Капли пота на переносице.

— Угощаю. — Теор бросил им четвертак. — Закажите ослиной мочи, она вам придется по вкусу.

Громбакх и еще несколько человек за соседними столами хохотнули. Стражник, в которого полетела монета, неловко дернулся от испуга, чем еще больше рассмешил посетителей. Гул в «Хмельнесе» достиг предела. Теперь все, не сдерживаясь и не обращая внимания на стражников у входных дверей, кричали что-то неразборчивое, колотили кружками по столам и лавкам. За главным столом началась толкотня.

В мгновение, когда казалось, что у Теора не осталось шансов на побег, он вскочил на табурет. Пригнулся, выставил руки, будто готовился нырнуть в воду, и, почти не глядя, прыгнул в окошко. Из-за соседних столиков донесся вздох удивления. Я резко опустил руку на рукоятку меча, был уверен, что Теор ударится о стену или подоконник, до того небольшим было окно. Треснула сетка. Кнутовище хлястника, отведенное за спину, мягко стукнуло по раме. Теор, выструнив тонкие ноги и руки, с удивительной ловкостью скользнул в окошко и пропал. Только мелькнули гладкие подошвы кожаных баерок.

Стражники замерли возле нашего стола. С ними замер весь «Хмельнес». Лишь из дальних углов доносились раздраженные вопросы тех, кто не видел, куда именно подевался Теор.

Один из стражников, сбросив оцепенение, подбежал к стене. Не выпуская меч, подтянулся к окну. Все это выглядело безнадежным и даже смешным. В таких доспехах его бы туда не запихнул и целый отряд подмоги.

— Он на пятой линии! — спустившись, крикнул стражник.

В дверях таверны засуетились.

— Кретины! — бросил следивший за нами незнакомец. — В обход!

— Как?

— По спусковой, как! Быстро!

Двое стражников заторопились к выходу. Третий, стоявший возле окна, подтянулся еще несколько раз — старался рассмотреть, куда именно бежит Теор. Наконец, отойдя от стены, оправил сбившийся нагрудник.

— Вы его знаете? — спросил он меня.

— Впервые видим, — не поворачивая головы, ответил Громбакх.

Вся таверна слушала наш разговор. Шикала, если кто-то начинал шуметь.

— Впервые?

— Да. — Охотник пожал плечами. — Думали, торговец.

— Торговец?

— Да. Втюхивал протез для моей коровы.

— Коровы?..

— Ну да. Она, знаете, у меня дура. В капкан забралась. Теперь вот хромает на культяпке. Протез надо ставить.

— Понятно. Осторожнее с такими торговцами. А то, глядишь, и сами будете нуждаться в протезах.

Стражник вложил меч в ножны. Хлопнул себя по правому плечу и потребовал, чтобы мы обнажили нашейные сигвы. Тенуину пришлось сбросить капюшон — показать белую, будто вощеную кожу лица, косичку тонких белых волос и чуть вытянутые, заостренные книзу уши. Впрочем, стражник больше интересовался мною. Внимательно изучив въездную отметку, сделанную еще в приграничном Харгое, кивнул и зашагал к выходу.

— Послушайте! — окрикнул я стражника. — Значит, нам не стоит ему доверять? Думаете, обсчитает?

Стражник помедлил. С озлоблением посмотрел на меня, но ответил сдержанно:

— Держитесь от него подальше. Он вор и убийца. Если вас опять увидят с ним, проверкой не отделаетесь. — Уже отвернувшись, процедил: — А все в окошко точно не удерете.

— А паренек-то у нас мутный. — Громбакх забросил в рот несколько кубиков клюта, стал неспешно их разжевывать, иногда приоткрывая рот — так, что фиолетовые пузыри лопались на губах.

Когда из таверны вышли последние стражники, посетители с надеждой посмотрели на главный стол, надеясь, что толкотня там перерастет в драку. Но за главным столом теперь тоже было тихо. Вздох разочарования сменился мягким говором. Все успокоилось и вернулось к обычному ритму.

— Что будем делать? — Охотник посмотрел на следопыта.

— Увидим. — Тенуин, прикрыв голову капюшоном, вновь откинулся к стене.

— Увидим, — кивнул Громбакх.

Слежка, стражники, прыжок Теора в окошко, то, что его назвали вором и убийцей, — все это стоило хорошенько обдумать, но сейчас меня больше интересовало другое. Новое видение. Серебристый луч и серебристая сеть. Точнее, сам факт, что луч предвосхитил задуманное Теором. Что это означало и как это связать с кровавой ночью в Кар’ун-Айе, я не знал.

Оглавление

Из серии: Эрхегорд

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Эрхегорд. Старая дорога предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Колесник — двухколесная подвижная «пятка» конных экипажей, которую можно использовать отдельно, напрямую прикрепив к дуговой упряжи одной или сразу двух лошадей. Используется для перевозки небольших, но тяжелых грузов.

2

Поговорка, распространенная в землях, прилегающих к Тихой долине. Означает силу традиций, прошедших проверку временем и не требующих каких-либо объяснений. Происходит из древней легенды про первородного князя Вайшию, приведшего переселенцев с восточных берегов Сенгок’ун-Дийского моря в те времена, когда Тихую долину еще покрывали болота. Везде, где проходил отряд Вайшии, устанавливались столбы с красными отметками, указывавшие безопасные места, на которых впоследствии были основаны первые поселения тех краев.

3

Не́йла — крупное земледельческое и скотоводческое поместье, основу которого составляют единый род и наемные рабочие.

4

Дха́нта — длинный кусок ткани, один конец которого обертывается вокруг бедер, образуя юбку в пол, а другой покрывает верхнюю часть тела; при этом голова продевается через пройму в ткани, как в случае с двусторонним плащом, а сама ткань завязками и ремешками крепится к поддевной льняной рубашке и снабжена большим количеством маленьких кармашков для трав, отпугивающих насекомых.

5

Синели́н — третий, последний весенний месяц по вольмарскому календарю (18 дней).

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я